Сама Смерть

Грандмастер не замечает когда это началось, но остро ощущает кульминацию. Изменяется воздух вокруг. Это сладкое металлическое послевкусие свежей смерти, обычно вызывающее в нём любопытство или восторг, теперь почему-то осталось тошнотой и солёной обидой на корне его языка. Он оглядывается. Вынужденные гости и мнимые друзья продолжают смеяться в разных концах комнаты — не то чтобы они могли перестать, конечно. Грандмастер всегда хорошо объясняет правила, и выжить вне его правил игры, ну, сложно, и все собравшиеся буквально жаждали выживать. И всё же что-то не так. Что-то пошло не так, и это забралось Грандмастеру под кожу не той стороной. Почему-то. Медленно, он двигается. Ощущение ведёт его сквозь толпу, и она расступается перед ним в едином потоке разговоров и тел. Может, чья-то смерть оказалась, эм, чересчур грязной. Эти идиоты могли испортить его любимый ковёр. Не то чтобы он говорил что-то о порче ковров, или вообще называл какой-то «своим любимым» ещё утром, но, эм, друзья должны заботится друг о друге и всё такое, и он может быть расстроен, если не позаботились о нём, не так ли? Когда он доходит до центра этого чувства, пол правда оказывается безнадёжно испорченным. Пятна крови ломают сложную геометрию его плитки, и это не всё. Это не всё, потому что это, понимает он вдруг, кровь Локи. Локи, в тёмной растёкшейся луже, неестественно хрупкий и сломанный, как износившийся механизм. Его шея вывернута с такой силой, что можно увидеть кость. Грандмастер смотрит и смотрит на этот росчерк ослепительного белого на фоне тёмно-красного, позволяя обиде укорениться и растечься под затихающий щебет вокруг. Не то чтобы — ну, Грандмастер иногда выпускал Локи кровь, конечно, и много других вещей — но он никогда не убивал его. Никогда не пытался. Грандмастер никогда не позволил бы Локи сбежать. Но Локи всё же сбежал — с их помощью — и они продолжали изображать счастье. Издавать звуки, пока он смотрел на… на… тело. Обида в венах начинает закипать в ярость. — Прошу прощения. Смерть появляется из-за его спины. Из ниоткуда. Бесшумная, как Грандмастер помнит — и проходит вперёд. Ему не нужно и доли секунд, чтобы узнать её. Высокая. Вытянутая, словно насекомое. Из-под её мантии, как всегда, видно только лицо и руки: нормальные, бледные до лёгкой синевы с одной стороны, и гниющие и скелетированные — с другой. Недоумение и страх забираются к Грандмастеру в рот вкусом желчи и спазмом в горле. Что она тут забыла? Но, конечно, Грандмастер не испугался её — нет, вовсе нет. Он, может быть, злится. И она просто ему не нравится. Он бы точно не стал приглашать Смерть, из всех существ, на свои вечеринки, только и всего. Грандмастер старается не сглатывать и не отступать, несмотря на неистовое желание хотя бы немного дёрнуться. Вокруг них становится очень тихо. Кто-то смотрит на него. Не все. Большая часть собравшихся заглядывает ему за плечо, на неё, заглядывает с таким ужасом, будто это, будто не он думает оторвать им всем их бесполезные головы. О, но если они смотрели на выход, он, пожалуй, мог бы начать с их ног. Взгляды гостей двигаются вслед за ней, как привязанные, и он ловит себя на том, что тоже, как они все, не может на неё не смотреть. В ней есть что-то… особое. Не, ну, пугающее (ещё чего!). Может быть, отвратительное — со всем этими гниющим мясом, и всем таким — но, как это не назови, есть в Смерти особое указание, что ли. То что давало любому существу понять — может быть, не, ну, осознать, но всё же — и почувствовать, что она. Даже ему. Смерть приближается к границе липкого и красного, и внутри Грандмастера всё сжимается. Конечно, она пришла забрать то, что было его. — Я, эм, я не помню, чтобы тебя сюда приглашали, э, милая. Смерть не отвечает. Она опускается на колени перед Локи — телом Локи — словно Грандмастера не существует. Словно это, ну, не его планета. Не его Локи. С прямой спиной и напряжённо поджатыми губами, она кажется обеспокоенной и почти осуждающей. Хотя Грандмастер, ну, не уверен, что Смерть вообще испытывает чувства. Особенно вроде этих. — Отойди от него, — Смерть не шевелится, и внутри у него всё ревёт. — Эй, я, ну, я с тобой разговариваю. — Я с тобой — нет. Её монотонный голос забирается Грандмастеру под кожу холодом старого воспоминания, и он раздражённо встряхивает головой и делает шаг ей на встречу. — Тебя не звали. Он, ну, он мой, и я… — Хватит. Конечно, он вовсе не собирается закрывать рот — словно она могла приказать ему, словно хоть кто-то мог — и всё же он закрывает. От возмущения, конечно же. Грандмастер не видит её лица (если, ну, если оно вообще у неё есть? Грандмастер не уверен до конца), но её поза из натянутой вдруг чуть обмякает. — Я собираюсь его вернуть, — Смерть едва поворачивается к нему, привычно-пустая, и всё же мягче, чем Грандмастер её когда-либо знал. — Не мешай мне. Грандмастер застывает. Смерть никогда не любила возвращать мертвецов к живым — и всё же вот она, сидит посреди его, эм, вечеринки, и обещает… такое. Словно их с Локи что-то связывает. А если и да? Что их связывает? В груди Грандмастера растекается ревность. Или обида — Грандмастер, несмотря на имя, совсем не мастер называть собственные эмоции. Замерев, Грандмастер смотрит, как Смерть любовно поворачивает шею Локи в правильное положение, и прикрывает его разорванную одежду своей. Порванная ткань затягивается, словно рана. Такое нежное излишество. — И почему? Ты, эм, не славишься возвращениями, дорогуша. — Мой отец — самый буйный из мертвецов. Тебе ли не знать. Мне не нужны подобные, что будут нарушать чужой покой. Грандмастер моргает. Произносит фразу про себя снова. Снова моргает. — Отец? — Да. Грандмастер нервно смотрит на неё — на них — на Смерть и мёртвое тело. Дочь и… Кажется, спазм совсем перекрывает горло. Грандмастер с силой сжимает кулаки — пока его костяшки не белеют, и кожа не начинает иссекаться и мгновенно срастаться под накрашенными ногтями. — Нет. Нет, это не… ему, ну, всего тысяча лет, знаешь. Смерть — всё ещё не смотря на него, Смерть никогда на Грандмастера не смотрела прямо, словно чувствовала, что он… он… — трепетно убирает волосы у Локи с лица. Тяжёлые и слипшиеся от крови, каким-то образом ещё более чёрные, чем обычно, но всё ещё трогательно обрамляющие выточенное лицо, которые Грандмастеру так нравилось одно время то поджигать, то расчёсывать. В этом не было особой системы — ему просто нравилось с ними играть, и смотреть, как Локи всякий раз реагировал. Может, поэтому он так остро ощущает обиду на его смерть. Что-то вроде. — Этому воплощению всего тысяча лет. Грандмастер может поклясться, что на мгновение Смерть звучала тепло и почти — словно — любяще. Грандмастер, может быть, даже мог поставить на то, что это случилось, и выиграть. Он чувствует — знает — что выиграл бы. Одной этой мысли достаточно, чтобы на мгновение задрожать. — Абсурд, — Грандмастер задыхается, хотя это совершенно бессмысленно. Ему точно не надо дышать, и нет никакой причины, чтобы он ощущал это. — Что, что тогда, он, эм, забыл на Сакааре? Если… почему… — Я понимаю это ещё меньше, чем способен ты, — отзывается Смерть всё тем же бесстрастным тоном, не убирая рук у Локи с лица. Гладя его. Она гладит его лицо своими длинными костяными пальцами, понимает Грандмастер с нарастающим ужасом. Она говорит правду. Могла её говорить И — если это верно — если это верно, значит, Локи не сбежал. Это внезапная мысль. Резкая, как лопнувшая струна. Локи просто всегда мог от него уйти, потому что, конечно, кто-то, породивший её, мог оставить его — даже Грандмастера — когда захотел. Грандмастер смотрит на Локи — снова — словно может найти в застывшей позе какой-то ответ. Словно может понять, почему он оставался так долго, если он мог уйти. Никто не оставался с ним — даже Тиван, в первую очередь Тиван — если только их не держать. Но, о, это не было проблемой, конечно. Грандмастер хорошо разбирался, кого он мог удержать, и кого нет. Почти. Смерть снова берёт Локи за голову, и — маленькая, тёмная капля проступает вдруг на её костяном пальце. Мёртвая кожа теряет упругость, и на неё легко чересчур надавить. — Осторожней! Грандмастер оказывается рядом с ней — он не знает как. Он не замечает сам, когда успевает оказаться так близко, и уж точно не думает хватать её за руку. Смерть поворачивается к нему — медленно — и он отшатывается, разжимая пальцы с её длинного балахона. Теперь он ясно видит, что лицо у неё всё же есть. Грандмастер не хочет, чтобы она на него смотрела. Чтобы Смерть его видела — когда-либо. — Ему, эм. Ты сделала ему больно, — бормочет он. И его тон не извиняющийся, совсем нет. Грандмастер снова смотрит на тело — на Локи — и видит, как маленькая изначально ранка, так его взволновавшая, теперь пересекает всю скулу длинным распоротым швом. Вязкая, почти желеобразная кровь уже даже не вытекает, словно Локи напоминал ему снова, что он умер, он где-то вне, и… и… — Он мёртв, Эн Д… — Не смей! Ты не. Я не. Тебе, тебе нельзя. Ему не страшно. Просто. Просто холодно. И в зале, конечно, ветер — ему только кажется, что волосы на его теле встали, как шерсть у паникующего животного. Просто, наверное, кто-то неправильно настроил воздух перед полётом. — Тебе нельзя, — повторяет Грандмастер. И хотя его голос не дрожит совсем, почему-то он вовсе не звучит сколько-то убедительным. Глубоко внутри он знает, что Смерть не верит и не думает, что ей чего-то нельзя. Глубоко внутри он знает и сам, что блефует. Что обманывает её, как обманул с Тиваном. Мог ли кто-то вообще убедить в чём-то Смерть? Хотя, может быть, Локи мог. Если был ей отцом. Грандмастер думает об этом так внезапно, что снова ловит себя на ужасающем удивлении — словно весь этот вид, абсурдность ситуации, почти дала ему забыть. Смерть — вместо спора, которого он почти ждёт — протягивает к нему ладони. Грандмастер их, конечно, не берёт. — Ты ему нравишься, ты знаешь? — вдруг говорит она. — Кому? Конечно он знает ответ. Вернее, есть только один ответ, который можно предположить. — Обычно, — продолжает Смерть, словно её и не спрашивали. — Он так не хочет уходить, когда очень кого-то любит. — Абсурд. Он не… эм, нет. Ты, может, ты не знаешь этого его или, ну. Грандмастер фыркает и скрещивает руки на груди. Как ребёнок. Почти. И что? Смерть опускает ладони, но не возвращается к телу. — Ты прав, что он мог уйти. — Я, ну, я не говорил… — Мне не надо, чтобы ты сказал. Я знаю, — Смерть делает паузу, и её голос смягчается снова. Неуловимо, но ясно. — Ничто не скроется от меня. Даже ты. Грандмастер открывает было рот, но, посмотрев на неё ещё несколько мгновений, первым от неё отворачивается. Они оба знают, что она не хочет видеть его в своих владениях. Ни его, ни братьев и сестёр. Она запретила им быть там. Не совсем, конечно, не дословно так, но это не имело значения. Грандмастер знает, что не досягаем. Что в безопасности. Он сделал всё, чтобы быть от неё в безопасности, и он преуспел — Смерть сама так ему сказала ещё очень и очень давно, и, ну, он ведь вправду не умер за эти великое множество лет. Он не говорит с ней, потому что не о чем говорить. Вот и всё. — Ты мягче, чем кажешься. Может, поэтому… — Поэтому, эм, что? — Смерть не отвечает, и он переспрашивает, удивительно (даже, ну, даже для самого себя) раздражённый. — Поэтому? — Ты ему нравишься. Он выбирает от тебя не уходить, хотя может. Я права? Грандмастер щурится — зло — и сильнее вцепляется в себя руками. — Откуда мне, ну, эм, знать, что… — Смерть не ошибается. Или не может быть уличена, — голос смеется и тут же закашливается, хриплый и сдавленный. — Хорошеешь с каждым днём, не так ли? Моя девочка. Внутри Грандмастера случается очень много всего и сразу. Голос — Локи, это точно был Локи, просто заспанный или воскресший — поднял в нём тоску, и радость, и страх, тут же погребённый под злостью. Она не солгала, не солгала, он жив — Но он солгал. Не так ли? Почему же Грандмастер никак не мог на него посмотреть? — Faðir, — в голосе Смерти, кажется, можно расслышать улыбку. — Не думала что мы встретимся столь рано. — Не стоит переживаний. Поверь, я собираюсь к тебе не скоро. В этот раз. Когда Эн находит в себе… То есть, когда, ну, Грандмастер решает, эм, сделать вид, что ему интересно, он смотрит на них как раз вовремя, чтобы заметить несколько вещей. Во-первых, Локи сидит — и, ну, Грандмастер никогда не признался бы, но в моменте он рад. Просто потому что Локи не придётся выдерживать и всё такое, конечно. Грандмастер не очень хорош когда дело доходит до, м, заботы. Во-вторых, он видит, как Локи её целует. Прямо в её бледный, с поступающей костью лоб, пока Смерть прижимается к нему, как ребёнок. — Я всегда рада тебе, — говорит она, и Грандмастер отчётливо видит, что её щёки двигаются, совсем как при нормальной улыбке. Конечно, когда у тебя нет части мышц и кожи, это местами выглядит как оскал, но… Он бы никогда не сказал, что Смерть могла улыбаться. — Откажусь, — Локи улыбается ей в ответ, и это, надо сказать… неприятно. Грандмастер снова сжимает руки, и смотрит, как Локи отдаёт (и кому? Смерти! Из всех… Из всех…) улыбку, которая всегда предназначалась только для него одного. — Мне слишком нравится жить, чтобы быть тебе хорошей компанией. — И тебе есть с кем остаться. — Мне есть. Наконец, Локи оглядывается — словно он только вспомнил, что умер и воскрес (где-то), и что рядом мог кто-то быть (кроме Смерти). Локи смотрит сначала на толпу рядом. Чуть рассеянно, но раздражённо, по большей части. И потом — только потом — на него. Они пересекаются взглядами. Грандмастер думает вдруг, как он, должно быть, выглядит. Он наверняка растрепал укладку, и его колени, наверное, все в крови после того, как он пытался отнять от чужого лица пальцы Смерти. Он стоит слишком близко, и его глаза зудят (и, ну, красные, красные почти наверняка), и он поджимает губы — только тогда он чувствует, как плотно смыкает их. Может ли быть такое, что он выглядел перед Локи… расстроенным? Эта мысль его резко злит. — Эн. — Что? Что ты, эм, сказал? — его голос жёстче, чем он рассчитывает. Локи не отворачивается и не замолкает. — Грандмастер, — говорит он почтительно, почти с трепетом. — Вы чем-то расстроены? — Ну, а как ты, ты думаешь? Случилось ли что-то, чтобы, эм, расстраиваться? — Грандмастер не двигается, совсем не шевелится, и только продолжает смотреть. — Ты ведь не умер посреди моей, ну, вечеринки. И ты, знаешь, предупредил меня, что твоя дочь — сама Смерть. И мне, мне не надо было, м, переживать, что… Грандмастер не заканчивает. Любое окончание этой мысли будет для него проигрышем. — Грандмастер, — Локи тянется к нему. Грандмастер делает шаг назад. — Простите. Мне лишь не хотелось… — Чтобы я знал. Ведь тогда твоя, эм, дочь могла бы просто забрать тебя. Просто, знаешь, просто если бы ты перед этим удачно умер. Его глаза всё ещё горят, но чем больше он говорит, тем больше злится. Тем сильнее, кажется, Грандмастеру всё равно, что Локи — его, что он ожил, и… Злость — это хорошо. Вот, что Грандмастер думает. Злость всегда помогала ему не чувствовать. — Он прав, — вдруг говорит Смерть. — Я могу забрать тебя. Прямо сейчас. Куда ты захочешь. Грандмастер ждёт, что Локи согласится. Что Локи, ну, то есть, хотя бы задумается. Локи (вместо этого) неожиданно весело фыркает и отмахивается. — Какая глупость. — Предложение. Локи поворачивается к ней. Все слова застревают у Грандмастера в горле, и он ждёт — потому что, кажется, ничего больше в тот момент и не может сделать. — Хель, — говорит Локи, и у гласных в этом слове есть странный, незнакомый Грандмастеру акцент, чем-то отдалённо похожий на речь из родной системы Локи. Но только слегка. — Ты же знаешь. Мне нравится тут быть. Стала бы ты меня воскрешать, если нет? — Стоит ли мне сказать, сколько в твоём нынешнем теле несмертельных повреждений? И почему? — голос Смерти остаётся бесстрастным, но Грандмастер держится, чтобы не вздрагивать. О, они все знают. — Твоя мать тоже была темпераментной. Если не сказать больше. — Мать тебя спрашивала. — Это не обязательно. Как видишь, — Локи ей улыбается, и у Грандмастера, кажется, останавливается сердце (не то чтобы ему, ну, надо идти, но всё же). — Я способен многое выдержать. И насладиться. — Кроме свёрнутой шеи, — бесстрастно замечает Смерть. И всё же в её ровном тоне есть что-то ироничное. — Пожалуй, — Локи пропускает пальцы сквозь её волосы. Грандмастер только сейчас замечает, что они у обоих одной текстуры и цвета, одинаковые чёрные мягкие завитки. — К тому же. Ты знаешь, я… Мне здесь нравится. Локи говорит «здесь», но смотрит на Грандмастера. В поверхности его разума Грандмастер тоже видит собственное лицо. — Я лишь предложила, — Смерть целует Локи в висок. Почти как он целовал её, бережно и с вниманием. — Ты скоро забудешь то, чего не было в этой жизни. Ты вспомнишь, когда знания будут тебе нужны. — Спасибо. Смерть встаёт, и уходит. Вернее сказать, растворяется, пройдя пару шагов, словно её никогда здесь не было. Они с Локи остаются одни. — О, ты забудешь, — цедит сквозь зубы Грандмастер. Эта сцена ничего не подняла в нём, совсем ничего. — Как, ха, удобно. — Всё не так! — Локи пытается встать, пытается к нему кинуться, но падает, и вместо этого подползает к нему. — Грандмастер. Вы всегда. Всегда можете посмотреть, вы ведь знаете… Он не даёт Локи договорить. Вместе этого он рывком подтаскивает его ближе, и вцепляется в его голову, и его разум раскрывается перед ним, растекается, как мягкое масло. Локи всегда удивительно легко давал себя посмотреть. И Грандмастер наконец понимает, почему некоторые вещи, казалось, всё равно всегда от него ускользали. А ещё он вдруг ясно осознаёт, что покорность, страх, преданность — то что он всегда привык видеть и считывать — на деле были всегда привязанностью, переживанием и любовью. Грандмастер почти отшатывается от него. — Ты мне лгал, — говорит он вместо этого. Едва сам себя слышит. — Ты, ну, лгал мне, Ло-ло. — Простите. Я никогда, — Локи осекается. Он не плачет, но мог бы, не будь он Локи. Он явно и очень расстроен, и вместо радости, Грандмастер почему-то тоже расстраивается и злится. — Я не разочарую Вас. Его разум, всё ещё раскрытый, плавящийся, без малейшего сопротивления, не содержит в себе в тот момент ни следа обмана. Локи не хотел уходить. Умирать. Не хотел. Он хотел остаться. Грандмастер смотрит на него, бессильно сжимая и разжимая ладони на его волосах. Что теперь? Он представляет вдруг — очень, ужасно живо — как Локи просыпается в один день, и решает, что ему надоело. И — пуф! — его просто нет. И он, Грандмастер, никогда никому не проигрывающий, просто не может это остановить. Потому что у него нет силы, чтобы переломить его волю. Чтобы держать насильно кого-то, ну, равного (хоть в каком-то смысле). Что ему было делать, зная, что это не он заставляет другого? Что это выбор? В углах его глаз зло щипает. Кажется, что-то влажное скользит по его щеке, но он не хочет поднимать руки и проверять, что это. — Мы можем убить его! Снова! Что он расстроил вас! Грандмастер моргает. Ну конечно они не одни. Он как-то, эм, он забыл об этом маленьком факте. Вечеринка ведь не закончилась когда Смерть пришла. Не то чтобы она могла — тяжело разбежаться с космического корабля. Даже если он только для вечеринок. Грандмастер оглядывает всё ещё застывшую залу, и медленно, цепко, сжимает пальцы на липких волосах. Кровь успела местами застыть на них коркой, и её острые края снова напоминают ему, как он был расстроен, когда увидел тело на полу своей вечеринки. Локи дёргается под руками — привычно отзывчивый любому его недовольству, любой причиняемой боли — и Грандмастер ощущает его холодные, не до конца послушные руки на голени, и свежую тёплую кровь с распоротой щеки. Они обвивают его. Несмело, будто Локи ждёт разрешения — и вместо него Грандмастер тянет за волосы лишь сильнее, и заставляет встать. Он может подумать, что сделать с Локи потом. Что делать с тем, чего Локи хочет. Что сам он может. Кроме Локи, у него всё ещё были те, над кем у Грандмастера была абсолютная власть. И, конечно, у него была, ха, история, которая не должна была покидать этих стен. Любым образом.