Расслабь меня грубо

Исполнять роль генерального директора в огромной компании, являясь её частью, засыпая с мыслями о нерешённых вопросах, просыпаясь каждый раз со списком новых целей и задач, нелегко. Держать всё под контролем, пропускать через себя движение всех рабочих процессов, быть в самом центре жизнедеятельности компании, проводить встречи, совещания, знакомиться с одними, прерывать сотрудничество с другими — Антон, честно сказать, заебался настолько, что хочется свалиться бесформенной массой на пол и чтобы сильная рука гладила по голове, ровный, ласкающий своей глубокой бархатистостью голос говорил, какой он молодец и как хорошо он справляется. Галстук, как обычно, после длительных часов носки начинает давить на шею, но это не те ощущения, которые при определённых обстоятельствах могли бы быть приятными. Это монотонное, дискомфортное и абсолютно бесполезное давление, которое преследует его все будни и от которого к вечеру начинает ныть голова. Над проектом Антон сидит уже битый час — и это только сегодня, а вообще он возвращается к нему снова и снова, и каждый раз понимает, что его что-то не устраивает, но что — никак не может уловить. От духоты в кабинете рубашка начинает пропитываться потом — Антон и не заметил сразу, насколько ему некомфортно. Он расстёгивает пиджак, отвлекаясь от документации, скидывает его с плеч и вешает за собой на спинку кресла. Следом немного расслабляет и галстук. Становится гораздо легче. Ещё бы избавиться от рубашки, которая теперь неприятно липнет к телу в области подмышек, но это уже совсем не по дресс-коду. В очередной раз смотрит на вышедшую из строя сплит-систему: ну и где же этот рабочий? Он ведь только что был здесь, собираясь вроде бы всё это неисправное дело чинить. Но сейчас Антон в кабинете один. Не прошло и пяти минут — пяти долгих насыщенных минут, за которые Антон успел разглядеть рабочего с ног до головы и прокрутить в мыслях пару-тройку сцен из недавно просмотренных порнороликов, — как тот быстро куда-то свалил. Вообще-то есть такая категория рабочих, которые только и знают, что бегать на перекур — возможно ли в данной ситуации говорить о том, что и этот тоже выскочил подымить? Занятно. Когда тот снова появляется в кабинете, оповещая о своём возвращении лёгким стуком в дверь, Антон хмурится и в нетерпении постукивает пальцами по столу. А когда на этот самый стол, в паре сантиметров от его пальцев, с выразительным звуком приземляется стеклянная бутылка, он напрягается и спрашивает: — Это ещё что такое? Выходит грубовато. Собственно, так, как обычно Антон и общается со своими сотрудниками. Становится немного стыдно, но ограничивать себя в выражении эмоций он не собирается. — Это вам, — спокойно отвечает рабочий. Бутылка — между прочим, стекло, приличная минералка — наверняка холодная, покрывается конденсатом. Антону хочется приложиться к ней лбом. А потом выпить залпом, наполняя себя освежающей прохладой. Но факт того, что воду ему принесли и кинули как подачку, противоречит его принципам. Антон подбирается, переводит взгляд с бутылки на рабочего и натыкается на спину — тот что-то там измеряет, копошится и вовсю создаёт видимость бурлящей работы, вот только результата пока — ноль. Антон раздражается. Раздражается из-за не вовремя — в самый пик летней жары — вышедшей из строя системы кондиционирования; из-за непрекращающихся задач, буквально каждая из которых требует его прямого вмешательства и контроля; из-за неспособности некоторых сотрудников выполнять свои обязанности быстро и безошибочно. Как же его всё заебало. Внутри, где-то под рёбрами, всплывает волна неприятных, колких эмоций. Он хочет расслабиться, пустить всё на самотёк, бросить, сбежать, раствориться... Хочет, чтобы его никто не трогал. Или... наоборот — трогал?.. Мысли возвращаются к минералке. И к спине. Которая очевидно раздражает его сильнее всего прочего. И ему срочно, до ломоты в костях необходимо придраться — взбычиться, наехать, высказать своё я, подискуссировать, оставшись правым. Антон вообще терпеть не может подобные подачки. В конце концов, он в состоянии сам себе купить всё, что ему необходимо, и ни от кого не зависеть. Отодвигая дёрганым движением бутылку вбок, на край стола, Антон спрашивает ещё более резко: — Что значит мне? Это в честь чего это?! — и его слова спокойно можно интерпретировать как "хуле ты меня игноришь, когда я с тобой разговариваю?!". Возможно, он даже задумался бы над тем, что по сути пылит зря. Это ведь просто вода — не конфеты, не цветы, не какие-то шмотки или даже украшения. Обычная бутылка воды. Которая способна поднять в нём волну негодования и беспочвенной, необоснованной агрессии. Возможно, он был бы повежливее и немного сдержаннее. Но уж точно не при сегодняшних обстоятельствах. Мужчина разворачивается, на его лице прослеживаются лёгкие признаки удивления, но они быстро, очень быстро сходят, взгляд становится спокойно-нейтральным. Безразличным. Как будто бы безразличным. Сука, блять. Почему кто-то способен сохранять такое показательное самообладание, пока внутри него самого бушует огненная буря?! И это тоже раздражает. Ладони потеют, и Антон сознательно не достаёт документ из файла, чтобы не оставить жирные отпечатки. Поставит подпись позже. Кончики пальцев начинает покалывать, а во рту появляется сухость, когда он снова рассматривает мужчину и подмечает детали, которые изначально прошли мимо него: спецформа — комбинезон тёмно-синего цвета с карманами по бокам — чистая и опрятная, а ткань белой футболки будто старательно выглажена. Настолько старательно, словно именно ему, а не Антону сидеть бы сейчас в кресле генерального директора. И надо же,  никакая жара не берёт, в отличие от уже давно потерявшего лоск Антона. — Это вежливость. Просто обычная вежливость. Я вам ничего не должен, и уж тем более вы мне ничего не должны. Мы с вами не знакомы и знакомиться не собираемся. Но я вынужден какое-то время поработать на вашей территории. Возможно, это сильно вас отвлекает, за что я и прошу у вас прощения. Но из-за... Антон залипает на руках. Рабочий вертит в руках отвёртку и неторопливо-плавные движения пальцев наглухо выбивают из него концентрацию внимания. Антон пропускает часть слов, отвлекается на тембр голоса, на ровное спокойствие, на комбинезон поверх идеально белой футболки — и не может не признать очевидный факт, что горячо ему становится не только из-за духоты в кабинете. Антон опускает взгляд: штанины широкие, ничуть не подчёркивающие анатомические особенности, но Антон в состоянии просканировать и отчётливо увидеть всё то, что там может быть скрыто. Кажется, по виску стекает капля пота. Он медленно тянет руку к бутылке, не глядя откручивает крышку и присасывается к горлышку. Слышится смешок, настолько громкий и многозначительный, не оставляющий сомнений в том, что за его взглядом проследили, его замешательство заметили. Антон вскакивает с места, огибает стол и возмущённо рявкает: — Вежливость?! Какая, нахуй, вежливость? Ты в правила этикета со мной захотел поиграть?! — он на максимум расслабляет галстук, сбрасывает его через голову на стол, а сам тычет пальцем в сторону рабочего, продолжая выплёскивать свои безосновательно-обвиняющие реплики: — Сначала нате вам водичку, потом держите цветочки! Ещё чего? Шоколад мне с ликёром притащишь? Я тебе баба, что ли?! — Не похоже. Не дёрнулся. Тот даже не дёрнулся. Антону стоит позавидовать железной непробиваемости. Пока его самого потряхивает от эмоций, тот лишь слегка приподнимает бровь и остаётся непроницаем, словно влупил горсть антидепрессантов. — Не похоже?! Так, знаешь ли, правильно, что не похоже! — Антон делает пару шагов вперёд, и теперь между ними фактически не остаётся свободного пространства. Сверлит глазами, зло, возмущённо, а потом хватает за ворот футболки и повторяет уже гораздо тише, с расстановкой, с паузами, прикрываясь мнимым спокойствием: — Правильно... что не похоже... У меня, между прочим, в отличие от бабы, и хуй есть. И пользоваться я им не хуже твоего умею. — Антон тянет за футболку, приближает лицо, дышит почти губы в губы и спрашивает: — Хочешь в этом убедиться?.. То, что это ошибка, Антон сказать не может. Это не ошибка. Это правильное, точное и быстрое попадание. То, что искрится между ними, между их лицами, выливается в болезненно-чёткий захват, крепко сжатые запястья и мгновенное подавление его эмоций грубой мужской силой. Антон выдыхает глубоко и долго, когда его протаскивают обратно к столу, опрокидывают на него грудью и заламывают руки за спину. — Убеждать будешь своих подчинённых. А мне не нужно быть в чём-то убеждённым, чтобы заставить тебя потечь лишь парой движений рук. Я даже вот как скажу: это легко можно сделать и без рук. И Антон чувствует, как сзади, прямо в ягодицы с размаху вжимаются пахом, в безукоризненно точном поступательном движении, от которого его размазывает по столу так, словно он уже ощутил всё внутри, словно ему не по брюкам прокатили хуем, а загнали до ебучего стона, который он еле-еле сумел удержать в себе. — Пусти! — имитация попытки вырваться. — Ещё чего. Ты свои мысли озвучил, теперь и мне хочется высказаться. — По заднице продолжают елозить всё более отчётливо проявляющейся твёрдостью, одной рукой придавливают его к столу, а второй хватают за ягодицу и крепко сжимают. — У тебя в подчинении целая команда, соберёшь их в конференц-зале и будешь отдавать распоряжения: отпусти, отойди. Что там у тебя ещё в голове? Не трогай... А мне ты никто, как я и сказал в самом начале, и я буду делать то, что мне захочется. И драть тебя буду так, что натягивать штаны тебе после этого придётся на красную задницу с саднящим очком. У Антона что-то сладко-сладко растекается внутри. Это что-то горячо окатывает волной все внутренности и стекает вниз, к яйцам. Член дёргается, Антон дёргается, грудная клетка дёргается. Он течёт. — Я тебе не дам, — господи, как же неубедительно. Но, вопреки собственным ощущениям, вопреки накатившей слабости, — всё ещё протестующе-злобно. — Правда? Я вроде и не просил. — Отлично, — короткое слово, сопровождающееся резким выбросом разочарования. Антону хочется. Антону нравится. Антону нужно, чтобы его вот так вот опрокинули, заломили руки за спину и не остановились только лишь на этом. Пальцы цепляются за волосы на макушке, и рука тянет вверх. Глаза в глаза; взгляд на него — исподлобья, серьёзный, властный, способный пригвоздить к полу без слов. Против его — всё ещё слегка раздражённого, с последними сохранившимися нотками упрямого сопротивления, но уже заметно поплывшего, медленно фокусирующегося на объектах вокруг. — Потому что я обычно не прошу разрешения. Член мой примешь на всю длину как миленький. А если захочу, то прямо сейчас разверну — и возьмёшь в рот. Будешь сосать и вылизывать вплоть до яиц. И глотать всё, что я в тебя спущу. Услышал меня? Да... Вот так — хорошо... Течёт, но нервно дёргается, когда волосы отпускают и рука проскальзывает под него, ловко проделывает определённые манипуляции, и брюки с него стягивают до унизительного технично и быстро. — Не рыпайся. И ноги шире. Чтоб я видел, куда тебе засаживаю и как глубоко. Рука хлопает по внутренней стороне бёдер, по бесстыже оголённой коже, высоко, звонко, пальцы задевают мошонку, и Антон вспыхивает позорным скулежом, не в состоянии заткнуть себя вовремя. — Мм... На деле такой важный, такой грозный, настоящий альфа-самец, каждого готов поставить на колени и со всех сторон ебать своими принципами. А что мы видим на самом деле? А?.. — его очевидный позор не остаётся проигнорированным, а поджатым яйцам достаётся неожиданная ласка — их обхватывают пальцами, нежно оттягивая и сминая кожицу. — Иди. На. Хуй, — выплёвывает Антон по слогам, захлёбываясь в нарастающем возбуждении, и пытается отпрянуть от руки. — Не. Пра. Виль. Но, — можно было бы подумать, что сказано с усмешкой, но Антон быстро поворачивает голову и сталкивается с леденящим взглядом — взглядом человека, вид которого абсолютно ни коим образом не вяжется с посылом "на хуй", даже под углом безобидно-саркастичной шутки. Не нужно быть дураком, чтобы, глядя на него, не понимать, кто кого в конечном итоге нагнёт и выебет безо всякого сомнения. — А видим мы на самом деле растянутое очко — как же неожиданно и интересно, — которое так и просится на что-то потвёрже. Как унизительно, как позорно стоять со спущенными штанами нагнутым над столом и принимать палец, который — блядский стон — входит так легко и так плавно и слушать приказы, доводящие до сладкого оцепенения. — Так что это ты сходишь сначала на мой палец, а потом — и на мой член. Или вы, товарищ начальник, имеете что-то против? — Тебя! — рычит Антон, а сам прогибается, протирая собственным животом поверхность стола. — Я тебя сейчас поимею, если ты не уберёшь от меня свои руки, уёбок! — А когда внутри него резким движением оказывается пара пальцев, роняет голову и рычит, выдыхая открытым ртом в столешницу. У него ведь и правда там всё растянуто — от анального стимулятора, от собственных пальцев, которые он совсем недавно пихал в себя перепачканными интимным гелем. А  ведь с ним сейчас на самом деле можно не церемониться. И пара пальцев — это вкусно, кайфово, но определённо мало. — Хочешь больше? Проси. Антон фыркает: тот словно читает мысли. — Пошёл. Вон, — и звучит это уже не как "иди на хуй", но пока ещё и не как "хочу твой член. сейчас же". — Ты же понимаешь, как сейчас выглядишь? А? С моей стороны. Даже не так. С той стороны, где в твоём кабинете — кабинете такого важного начальника — находится дверь. Все ли твои сотрудники, товарищ начальник, заняты сейчас работой? Никто не ворвётся сюда с кипой каких-нибудь неотложных документов на подпись? Ведь если кто-то сюда войдёт, то наткнётся на занимательную сцену — как их начальника, распластанного по столу, со спущенными штанами, сопящего и скулящего, пялит какой-то мужик. Как тебе такая картина? Достаточно впечатляет? — Заткнись... — Или... товарищ начальник наоборот желает, чтобы кто-нибудь, какая-нибудь мелкая пешка прибежала сюда, ввалилась в кабинет и застыла, наблюдая за тем, как я растягиваю тебя в том самом месте, которое просто так никому и не покажешь — не то чтобы дашь потрогать. Хочешь? Хочешь, чтобы твои подчинённые увидели, как я ставлю тебя раком и безжалостно натягиваю на свой член? — Уёбок! Извращенец... ты, блять, охуеть какой извращенец! — А вы, товарищ начальник, от всего этого не прекращаете течь. Приберите тут потом. Не подобает после себя важному человеку оставлять такие лужи на полу. — А ты? — А что я? — Что на самом деле у тебя? Может, проще было бы тебя поставить раком? Может, на самом деле ты знаешь, как ебать, только на словах? — Нарываешься... Нарывается. В убийственно-дрожащем предвкушении, в сгущающемся вокруг них воздухе, в плывущих перед глазами звёздочках. — Говорю по факту... то, что чувствую... Да как же похуй! Антон заводит руку назад, хватает за запястье, тянет к себе и вместе с тем сам насаживается на пальцы резко и лихорадочно. Слышит лёгкую усмешку за спиной, беззвучно прикусывает нижнюю губу и, оборачиваясь, сипло рявкает: — На член пальцы замени! Или только дразнить умеешь?! Огрызается и слышит-чувствует-замирает-готовится. Перед тем, как в него жёстко врываются, бесцеремонно растянув ягодицы. Спустя несколько секунд Антон убеждается в том, что его партнёр способен хорошо выебать далеко не только пальцами. Член входит глубоко и полностью, рывком, безжалостным слитным движением, от которого Антон заваливается на стол и вскрикивает не своим голосом. Дыхание перехватывает от того, как умело и методично, быстро войдя в правильный ритм, его раскладывают прямо на столе. — А так что чувствуешь?.. Закончились умные речи? Ну, давай, попробуй... Попробуй сняться с моего члена и нагнуть меня для себя — получится ли? Антон не соображает ничего. Получится — не получится... Теперь ему ровным счётом плевать, что ему предлагают, о чём спрашивают. Он ощущает дичайшую наполненность, то самое удовольствие, от которого поджимаются кончики пальцев на ногах, от которого немеет тело, а в горле пересыхает окончательно. Вместо ответа он двигает бёдрами — чтобы до звонкого шлепка кожи о кожу — и ещё одного, и ещё... Чтобы до рук, горячо сжимающих его бёдра, направляющих и жадно притягивающих. До тела, накрывшего его сверху, и губ, ловко нашедших кусочек открытой кожи в области шеи. Губ, наравне с жёсткими толчками успевающих нежно ласкать и целовать, без брезгливости касаться языком — вспотевшей шеи, скулы, мочки... Антон любит, когда так: с бешеной страстью, поймав общую волну, прочувствовав, перехватив чужое желание и верными движениями, действиями и словами без остатка сплавиться друг с другом. Он снова отпускает пару крепких словечек — то ли в адрес ситуации в целом, то ли как знак того, как ему сейчас хорошо. Своеобразный комплимент, подтверждаемый уверенно-скулящими стонами и бесстыдными подмахиваниями. — Как думаешь, тебя уже услышали?.. Услышали, как тебя ебёт простой рабочий?.. Или ты хочешь ещё?.. — Ещё... — Антон дуреет. Задницу уже саднит от резких толчков, но он даже не допускает возможность оттолкнуть, вырваться, прекратить всё это. И когда в него врезаются зубами, а с другой стороны пережимают шею рукой, он хрипло выдавливает: — Ааарс... блять! Ещё! Ёбаный ты, нахуй, сильнее!.. Мне надо сильнее! — Мм...  мало товарищу начальнику, что его нагнули прямо на рабочем месте, как в безвкусной порнухе, прямо тут, где за стенкой могут ходить люди, которые запросто услышат жалобные стоны своего грозного начальника. Мало вот так тебе, раскорячившись на столе, подставляться другому мужику, простому рабочему, наверняка грязному и вонючему, так ты ещё продолжаешь стонать, искать своей задницей мой член и просить трахать тебя сильнее? Хороша же шлюшка... — Заткнись! Ты охуевший... Блять, просто повёрнутый!.. — Всё для вас, Антон Андреевич. Арсений перехватывает его ладонь, судорожно себе надрачивающую, и хватает его нескольких резких и широких грубовато-размашистых движений по стояку, чтобы Антон с глубоким протяжным стоном весь затрясся. Чтобы обоим задышать громко и сбито и синхронно утонуть в концентрированном, густом удовлетворении. Антон не успевает прийти в себя, когда в кабинете идёт звонок по внутренней связи. Арсений дотягивается до трубки и перед тем, как взять её и поднести к лицу Антона, небрежно-властным тоном требует: — Отвечай. Вот уёбок. Антон, весь потный и донельзя расхристанный, со срывающимся голосом, и он — пришедший в себя за считанные секунды, наверняка до сих пор с идеальной причёской и всё ещё приятно пахнущий ароматом дезодоранта, только слегка обострившимся после секса. — Да... — Антон еле шевелит языком и замечает, как к нему двигают минералку. — Понял... пусть ждёт, — сдержанно договаривает он секретарю, залпом выпивает полбутылки и снова плюхается щекой на стол. — Ты знаешь, что ты охуевший?.. — бросив трубку, Антон отпускает себя, дышит тяжело, громко, с медленно затихающими стонами, облизывает влагу с губ, скользит пальцами по столешнице — ему всё ещё хорошо, его всё ещё пробивают мелкие спазмы затухающего оргазма. — Знаю, ты мне это раза три сказал, — невозмутимо отвечает Арсений, не без труда натягивает на него брюки — хлопая по ногам то тут, то там, призывая хоть малейшим образом ему помочь. Антон позволяет провести с собой все необходимые манипуляции, лениво при этом возмущаясь: — Ещё скажу, если понадобится. Как тебе только в голову пришло явиться ко мне в качестве рабочего? А если б действительно кто-то вошёл?.. — Во-первых, хорошо, что у тебя в кабинете отличная изоляция, и, наряду с изоляцией, исправно работающий замок. Во-вторых, к тебе просто так не зайдёшь, тебя все за километр обходят стороной. Да и ты на своей территории не жалуешь частые визиты своих сотрудников, это даже мне известно. К тому же тебе самому этого хотелось. Управившись с одеждой — своей и чужой, — Арсений обхватываает Антона за талию и утаскивает на диван. Сажает рядом с собой, и Антон, подогнув под себя ногу, утыкается лицом ему в шею. Обнимает, по инерции мажет губами и виснет на нём большим и тяжёлым, но обмякшим, расслабленным телом. — То же мне, хотелось. Раскомандовался... Отвечай! Раком становись! Не рыпайся!.. — бубнит он монотонно, дыша Арсу в кожу. — Понравилось? Ненароком Антон вспоминает, как было до. И притихает. Когда он ещё искал себе партнёра и знакомился, был один мужчина, который пытался подмять Антона под себя — не получилось. Нет, на колени Антон бы перед ним встать смог — просто не хотел. Просто его не смогли подчинить правильно, так, чтобы ему самому до одури захотелось стать в коленно-локтевую и подставиться под член. Вот Антон и искал своего человека... — У меня ноги трясутся, Арс... — Может, домой тогда, а? ...И нашёл его в Арсении. С ним как-то сразу всполыхнуло, ёкнуло в груди. Пробежала волна чёткого осознания — вот оно, то самое, правильное. Антон, правда, долго упрямился: сначала бесстыдно динамил, потом не хотел признавать тот факт, что кто-то в постели может быть сильнее него, а после — ещё долгое время пытался скрывать и отрицать, насколько его плавит, когда можно просто побыть самим собой, отпустить всё — работу, дела, необходимость держать каждую мелочь под контролем, — и позволить себя брать, подминая, подчиняя, делая послушным и ведомым. Как же Антону нравилось. И внезапные сюрпризы в виде небольшого букета цветов — я тебе что, тёлка?! на помойку выкину, сука, у меня же вазы нет... — и развратные позы в постели, в которые его ставили без права возмутиться, и  периодические требования больше отдыхать, сопровождающиеся поцелуями в ухо, висок, укутыванием в одеяло и бескомпромиссным отключением всех будильников. Всё это — то, от чего раньше Антон бежал сломя голову, чего ни с кем другим никогда бы себе не позволил и не принял, — с Арсением приводило в молчаливо-трепетный восторг; упоение заботой хотелось запечатать внутри, закопаться в нём, обмазаться с головой. Антон продолжал быть сильным, быть мужчиной. Но нашёлся тот, кто сделал эту силу гармоничной, кто разбавил её правильными, важными вещами и эмоциями. Антон так сильно полюбил. Арсений как будто знал, когда можно настоять, а когда лучше не трогать. Быть может, по этой причине, а может, и по каким-то другим Антон знал, чувствовал, что его любят тоже. — Ни в коем случае. У меня на сегодня ещё одно дело, к тому же мастер приехал, ты же понимаешь, что надо взять под личный контроль. Сильное у меня там болото? — Антон ощупывает себя между ног, потихоньку возвращаясь в привычный режим. — Нет, я же в резинке был, всё нормально, — Арсений приглаживает ему выбившуюся прядь волос, целует в щёку, обхватывая лицо всей пятерней, и без ущерба репутации позволяет Антону ещё чуть-чуть побыть рядом с собой маленьким, ласковым и мягким. — Хочу без. И чтобы прям всё в меня. — А без — дома.