Он пришел сам

      Обычно граф Винсент Фантомхайв не жаловал пытки ради пыток. Для него расчетливое причинение боли другому  человеку было лишь способом, сокращавшим путь от произнесенного вопроса к правдиво данному ответу. На собеседников ему, кто уж знает почему, зачастую не везло - они запирались, упрямились, злились и отрицали, а у графа Фантомхайва никогда не находилось ни достаточно свободного времени, ни настолько крепкого терпения, чтобы дождаться добровольно изреченных слов истины. Их он вытаскивал из тайников душ чем придется - иногда клещами, иногда крюком. Пытки оставляли графу Фантомхайву, крайне занятому человеку на государственной службе, больше времени быть просто Винсентом - страшилищем, что рыскает само по себе, но семена страдания ни тот, ни другой бездумно не сеяли. Какая же незадача, что Сайласу Хоули не повезло. В тот вечер Винсент спускался в подвал за чужой болью ради чужой боли - ненасытной черной дыре в межреберье требовалось скормить немного грубых развлечений за запертой дверью и дать чуток  полакомиться грязью на белоснежных манжетах.       Пыточный подвал обставлен был скудно - письменный стол с креслом и лампой да прикрученный к полу массивный стул из дерева и железа, оснащенный цепями и ремнями; ни тебе пылающей жаровни, ни замысловатых орудий, ни громоздких механизмов (жаровня, впрочем, в обзаведенье имелась и по мере необходимости приносилась помощниками из кладовой), так что изуверским причудам разгуляться было решительно негде. Хорошо еще, что Винсент в пришпоривании фантазии никогда еще не нуждался - как и в свидетелях своих увеселений.       Винсент присел за стол и не спеша перебрал свои заметки по Хоули: с его слов, 25 лет или около того, два года служит разнорабочим при загородном доме лорда Торнтона в Криспин-тауэрс, Сассекс, семьи не имеет. Винсент посмотрел поверх листа на Сайласа, загодя прикрученного подручными к стулу. Видный парень - пшеничные вихры, зеленые глаза, брови вразлет, не одна сассекская поденщица будет теперь по нему тосковать. Хоули смотрел на графа круглыми совиными встревоженными глазами и часто и мелко сглатывал, адамово яблоко на обнаженной шее так и ходило вверх-вниз. Давно знакомые по прошлым играм приметы паники. То ли еще будет, про себя посулил ему Винсент.       - М-милорд, я же пришел сам... И сам рассказал...       Что верно, то верно, сам. Про "щеночков" Ванделера с его высоко ценимой в некоторых дворянских кругах псарни, которых с недавних пор начали полными фургонами свозить к Торнтону, а потом заполнять их телами ямы для кухонных отходов с негашеной известью. Ценности, впрочем, в доносе не находилось ни малейшей - про торговлю мистером Ванделером сиротами властям было известно едва ли не с первого дня открытия сего доходного предприятия, однако никто не вмешивался - слишком много вовлеченных достопочтенных лиц, слишком именитые покупатели, слишком выгодный оборот. Только тронь - увязнешь в деле надолго. Да и Винсент не считал, что этим детям удалось бы спастись - не Ванделер, так работный дом, не голод, так холера. Обреченным от рождения нигде не сыскать счастья, и чем быстрее для них всё закончится, тем лучше. Кроме того, Торнтон забавлялся с питомцами недолго и даже не особенно над ними издевался. Хватало одного вечера: полнолуние, новолуние, тринадцатое число месяца, день субботний, по одному или по трое за раз - затейник лорд заодно с друзьями играл в открытие врат на другую сторону. На безнадежно дилетантском, если верить показаниями Хоули, уровне, потому ни у одной якобы способной услышать их твари лорд сотоварищи так и не увидали даже кончика хвоста.       Винсент бы весьма удивился, будь оно иначе - не потому, что был материалистом, а потому, что не был идиотом. Если бы любой, прочитавший книжонку-другую с суеверными побасенками и произнесший несколько тарабарских слов над свечой, был в силах призвать чудовище, оторвав того от несомненно куда более важных занятий в безднах мироздания, на что бы это было похоже? Да что там, по мнению Винсента, даже самое дрянное бестолковое отродье тьмы не сочло бы достойным мчаться на зов смертного и почем зря отвлекаться на то, чтобы потолковать с первым встречным. Во всяком случае, сам Винсент на их месте (а их места, как ни взгляни, были еще как похожи) не стал бы. Если уж милейшему лорду в его окружении так недоставало людоедов, мог бы ближе сойтись с графом Фантомхайвом, помимо прочего, это обошлось бы куда дешевле дел с Ванделером - всего-то лишний прибор на званом обеде.       На что же доносчик рассчитывал? На благодарность Короны, вознаграждение серебром и то, что граф Фантомхайв сломя голову бросится воздавать злодеям по заслугам? И чего доброго попадет в западню. При его роде занятий ловушки и капканы брались откуда не ожидаешь, но этот и впрямь пришел сам... Он присмотрелся к Сайласу. В надорванном вороте рубахи (при перемещении компаньонов графа с воли в подвал проявлять деликатность было не принято) ходуном ходила грудь в холодной испарине страха. Чистая здоровая кожа, такую и живьем снимать приятно.       - Сколько тебе платили жалованья?       Хоули с присвистом выдохнул воздух, замялся, пытаясь просчитать, не с подвохом ли вопрос, опустил ресницы:       - Две гинеи в неделю.       - Неплохо! От хороших заработков не сбегают, Сайлас, а щедрого хозяина не предают.       Винсент взял со стола молоток. Небольшой, не слишком тяжелый, каким трудно убить, но легко покалечить, и удобно ложившийся в ладонь. Сегодня без извечных его черных перчаток, покровов благопристойности, - не те ощущения. Нет, пусть руки, данные ему для мерзостей, порезвятся на воле. Он медлил, дожидаясь разрядов нервических покалываний в кончиках пальцев, предвестников удовольствия.       Наконец он встал и приблизился к Хоули, взялся одной рукой за волосы на макушке, оттянув голову на ребро спинки стула.       - Посмотри на мои изуродованные пальцы. - Боек молотка слегка прижался по лбу Хоули. - Но по крайней мере они все при мне, а у тебя рано или поздно не останется ни одного. Я не просил об этих шрамах, но мне пришлось с ними смириться. Когда ты оказываешься в чьем-то тайном подземелье, связанным и беспомощным, но получаешь разрешение покинуть его в обмен на несколько клятвенных слов и безобразных отметин, смирение - большая подмога. К тому же после ты можешь обзавестись собственным убежищем и стать тем, кто оставляет раны. Я так и сделал... А вот у тебя не получится.       Хоули пытался широко открывал рот, ему не хватало воздуха. Винсент немного наклонился: зубы тоже хороши, ни одного почерневшего и все пока что на месте. С зубов он никогда не начинал - ему требовалось, чтобы люди при взаимном обмене мнениями откликались, а не захлебывались кровью из развороченных десен. В конце концов, у человека, хвала природе, довольно болезненных частей, воздействие на которые говорить ничуть не мешает, а напротив, побуждает.       - Какие из костей тебе наименее дороги, Сайлас?       - Милорд!       Винсент ослабил хватку, небрежно и милостиво перебирая светлые пряди. Дуралей лорда Торнтона Винсенту нравился. К нему на расправу редко попадали молодые и красивые, увы, темные извилистые тропы всё больше приводили в подвал дряхлеющих, отяжелевших, подгнивающих и изношенных. Может статься, будь вся добыча, на какую Королева натравливала своего Цепного пса, под стать незадачливому Сайласу Хоули, граф Фантомхайв нес бы службу с большим рвением. Какая жалость, что ремесло, сопряженное еще и с наслаждением, для человека - неслыханная роскошь. Тем на более долгий срок следовало растянуть удовольствие. А удовольствий в жизни Винсента, графа Фантомхайва, на его вкус, было недостаточно.       Скалывать с человека привлекательного его красоту, кусок за куском, значило поступать как вандал и варвар. Варварам Винсент жгуче завидовал. Прежде всего, их лишенному любых сдерживающих начал благоразумия образу мыслей, ибо сам Винсент раздумывал все отведенные ему дни и некоторые ночи - о том, что видел, и о чем слышал, о чем знал и о чем не догадывался, а главное - о чем ему никогда и ни за что не надлежало ни видеть, ни слышать, ни знать. Порой это были одни и те же вещи, порой - разные, что беспокоило разум и побуждало забираться все дальше в чащу, нагромождая мысль на мысль и с фатальной предопределенностью заводя в тупик. И когда граф Фантомхайв добирался до наглухо замурованной стены безысходности, он начинал вести себя как варвар, у которого есть пыточный подвал и нечто прекрасное, что можно раскрошить в пыль. И хотя и в этом подвале красота, впрочем, как и везде и всегда, давала большое преимущество, Винсент не упускал из виду, что пригожий малый Сайлас Хоули несколько месяцев кряду замывал детскую кровь с пола потайной комнаты своего лорда, возвращал невинность месту преступления и сволакивал в мусорные ямы нетронутое бестиями лакомство.       Торопиться было некуда и незачем, поэтому Винсент, просто чтобы потянуть время, спросил:       - Кем ты послан?       - Я уже говорил.       Он уже говорил, только вот Винсент не поверил, - и никто бы не стал.       - Ты всего-навсего тупая и лишенная воображения скотина и весьма посредственный грешник. На таких как ты нечисть не зарится - потому что с тебя нечего взять. Как и с болвана Торнтона. Как и с пропащих бедняжек Ванделера. Вы все способны насытить на столь недолгий срок, даже если цедить по капле. Но я не избалован и нахожу крохи радости там, где  могу. Я, стыдно признаться, не столь уж разборчив и почти всеяден.       Чужое отчаяние так славно перекрывало его собственное. Если понаблюдать, как кому-то другому гораздо хуже, чем тебе, самому становится легче. А худо Сайласу Хоули будет, да еще как, и, пожалуй, именно потому, что Винсенту он пришелся по нраву больше остальных, жало боли он очинит тоньше и погрузит глубже - возможно, до самого дна блестящего от ужаса светло-зеленого глаза, чтобы сразу убить всякую надежду. Винсент ничего так не любил, как убивать в ком-то надежду, это делало обычное кровопролитие утонченным - и чуть более осмысленной его неистощимую злость на весь мир.       Он нацелился на правый мизинец Сайласа и опустил молоток. Хоули почему-то не закричал, не дернулся, словно не ощутил боли, хотя, как полагается, раздался влажный хруст кости. Винсент повернул голову к Сайласу - в ответ тот улыбнулся, учтиво и сострадательно. Так, как улыбаться здесь мог себе позволить лишь сам граф.       - Ох, милорд, он и не хотел ничего с меня брать. Я не приглянулся, и ничего из того, что мы ему раньше давали, тоже.       Винсент отступил на полшага. Он понял, что западня все-таки была.       - Мое дело было только проводить, - он указал окровавленной кистью вниз, на свернувшуюся у ножки пыточного стула тень, слишком зыбкую, многоглазую и непоседливую, чтобы быть человеческой.       Тень вскипела изнутри, плеснула во все стороны, накрывая пол, стены, свет лампы, бледного Сайласа, который как будто хотел еще что-то сказать или крикнуть (хотя никто здесь внизу не услышал бы его крик), чернильной темнотой с россыпью драгоценно мерцающих глаз, распахивающихся и закрывающихся не в такт. Тысячи узких мерцающих зрачков благородного пурпурного цвета уставились на него разом, словно измеряя, глубок ли провал выедающей его сердце пропасти. Что ж, надменно подумал Винсент, добравшись до дна, разочаровано оно ни в коем случае не будет, ибо в пучине было на что посмотреть и с кем схлестнуться: там изнывала от скуки поганая образина с приветливыми кроткими светло-карими глазами, и ее лицо было всё красное. Уж кому-кому, а графу Фантомхайву есть что на этот счет предложить.       Лорд Торнтон и подобные ему профаны никогда не усвоят первое и единственное правило - чудищ нельзя позвать.       Учуяв достойную их голода добычу, они приходят сами.