Фантомные боли

      Шлюхи у мадам Синклер, что ни говори, были превосходны. Всего пять или шесть, никто точно не знал, сколько именно их жило в роскошном борделе, - каждый джентльмен совокуплялся только с единственной, приставленной к нему лично хозяйкой, - но таких, что на любой можно было нажить или промотать состояние.       Граф Винсент Фантомхайв состоял у мадам на особом счету - ему удалось отведать не одну, а двух бесподобных девушек подряд. Попечительница грешного заведения благоговела перед Винсентом совершенно искренне, но, что он неизменно ценил, не из-за статуса или влияния (господа довольно высокого полета и без того роились вокруг, словно пчелы над цветником), а из-за него самого. Для мадам Винсент был необыкновенным и чудесным, ее идолом и кумиром, и ни для кого другого эта женщина не посмотрела бы сквозь пальцы на те кошмарные вещи, которые Винсент проделывал с ее подопечными, и на те, которые только имел в планах совершить.       Так и вышло, что граф Фантомхайв повадился навещать некий уединенный особняк в пригороде - там он находил понимание, там он обретал облегчение, там он избывал скуку, там он спускал семя, и, несмотря на то, что был добрым платежеспособным другом мадам вот уже больше трех лет то надолго без вести пропадая, то нежданно-негаданно возвращаясь, истинные достоинства дома ему раскрылись лишь недавно. Наконец визиты в обитель блуда стали приносить ему конечные разрядку и подлинное умиротворение, каких он не получал ни от прибыльной карточной игры, ни от блестящего доведения до развязки сложного расследования, ни от передышки от бессонницы. Другим людям достичь безмятежности помогал алкоголь, но Винсенту пить было нельзя. Утрата разума, потеря контроля хотя бы краткий промежуток могли обернуться для графа Фантомхайва крахом. Он не мог себе позволить лежать в отупелом забытьи, отправляя рассудок дрейфовать по волнам темных вод куда вздумается - вернее, ему не могли это позволить обстоятельства. Соблазн послать однажды всё к черту, очевидно, был велик, но Винсент давно обучился его обуздывать. Ослабишь поводья - будешь сброшен из седла и затоптан насмерть страстями. Нет, в его положении не выручили бы ни бренди, ни китайский мак, ничего из того, что делает ум неповоротливым, а мир - чрезмерно зыбким. А вот в потаскушках мадам Синклер он нашел отдушину, бесспорно, нездоровую и извращенную (безнадежно пресыщенного мужчины, чего он не отрицал), но иной у него пока что не было.       К слову, незамысловатые радости похоти были интересны Винсенту разве что поперву по выпуске из Вестонского колледжа, где водились только юноши; его тянуло побыть в кои-то веки в упоительном женском обществе, которое молодому неженатому лорду Лондон предоставлял в избытке. Какое-то время граф Фантомхайв в свободные от бдения на страже Короне и империи часы беззаботно захлебывался в изобилии дорогостоящей и умелой дамской любви, но в конце концов его вынесло на берег разочарования. Груди и задницы - это еще не всё, даже такие сочные груди и задницы, какие подавали в лучших вертепах. Не то чтобы он совсем отрекся от порока и отказался от развратниц (природа есть природа), но раз от раза он получал гораздо меньше того, на что уповал. Мимолетное удовлетворение гасло в молниеносной вспышке, и, право же, не стоило тех трудов, какие предпринимали злосчастные девушки, обласкивая его тело с ног до головы.       Прошло немало дней, прежде чем двигавшийся в темноте на ощупь Винсент осознал, чего на самом деле бы хотелось графу Фантомхайву. И еще почти столько же ночей, прежде чем он признал, что это и ему самому послужило бы отрадой. Несколько месяцев ушло на ханжескую борьбу с остатками морали, но к тому сроку Винсент уже хорошо постиг и себя, и свои склонности, чтобы сражаться с искушением честно. Как-никак, для тугого ошейника Цепного пса годится не всякий мерзавец. Ему это дали понять сразу, мучительно незабываемо, после чего он не осмеливался снимать перчатки перед посторонними - если уж самому было тошно глядеть на собственные руки, то чего ожидать от других. Руки - первое, что Винсент начал ненавидеть в графе Фантомхайве, даром что позже, наловчившись в ремесле Пса, они стали ему весьма полезны и порой восхищали хозяина умениями и беспощадностью. Они поладили. Всего-то и требовалось, что не мешать им обделывать такие дела, в которых от них был несомненный прок да изредка давать им полную волю. Винсент соглашался, что для чудовищ важно иногда, не слишком часто, порезвиться на свободе и сотворить что-нибудь по своему чудовищному вкусу или же безвкусию. Так что он малодушно сдался и подчинился своей судьбе, продолжая брести тропой через темный лес, на которую его вытолкнули давным-давно, в неполные восемнадцать лет, чтобы отыскать в чаще логово, на дне которого затаился некто, чье лицо было всё красное... Всё красное, но всё равно такое красивое с мягкими карими глазами и улыбкой настолько обольстительной, что ни одна потаскуха не удержится на ногах.       Ему почти удалось перенять такую у Себастьяна, и многочисленные зеркала изысканной гостиной мадам Синклер это подтверждали.       - Вот и вы, мой лорд!       - Ваша беглянка Мадлон еще не вернулась? - спросил Винсент, пожимая кокетливо протянутые ему кончики пальцев. Прекрасно зная, что не вернулась (и вернуться не могла). Не после того, как он добрался до ее теплого бархатистого горла. - Она была абсолютно неповторимой девушкой. Моей первой девушкой Синклер.       Мадам деликатно вздохнула, принимая жестокий намек, не хуже Винсента осведомленная, что о Мадлон благоразумнее забыть, как о прошлогоднем снеге:       - Нет благодарности в этом мире. Сколько забот и хлопот, чтобы вывести в люди глупых дрянных девчонок, а они просто исчезают.       Она присела на кушетку, Винсент опустился рядом - гораздо ближе, чем было бы уместно, находись они в приличном обществе, - и склонился к ее зазывно обнаженным вырезом платья плечам, как будто намереваясь припасть губами к жарко порозовевшей под его дыханием ключице. Мадам в предвкушении замерла, но услаждать он ее, конечно же, не собирался.       - Ну уж меня-то вы в неблагодарности не смеете упрекнуть.       - Да неужели я посмею, - проговорила мадам низким грудным голосом опытной распутницы. - Всё, что есть под моей крышей, - ваше. Просите... Повелевайте.       Винсенту были знакомы и эти раболепные речи, и эти томные взоры, сулившие столь многое. У этой женщины слово не расходилось с делом, и он знал, что может взять ее без промедления. Достаточно небрежного жеста, чтобы между прочим всё еще очень привлекательная и не такая уж увядшая (ей было-то чуть за тридцать) Люси Синклер бесстыже пала перед ним на колени, не запрещая отыметь себя в рот сколь угодно грубо, а после не стесняясь предоставить и остальные отверстия в полное распоряжение графа. Винсент уже пользовался данной привилегией, но, увы, приветливое тело мадам в целом ничем не отличалось от прочих женских, поэтому Винсент предпочитал пташек из ее птичника - меньше неподдельного пыла, тише непотребные стоны, зато свежее мясо.       - Даже если мой аппетит непомерно разыграется и я потребую от вас всё до последнего кусочка? - Поддразнивая, он нежно сдул пушинку пудры с ее щеки. - Что вы станете делать, если не сбережете в стаде ни одной овечки? Где одна, там и последующие. Вы уж приглядывайте за ними позорче, мадам.       - Но не сегодня? - быстро спросила она, кладя руку ему на колено. - Мне кажется... если допустить, что я чересчур вам потворствую...       - Не сегодня, - Винсент откинулся на спинку кушетки и, краем глаза следя за отражением в зеркалах, сотворил обворожительную двусмысленную улыбку. - Нынче я помышляю всего-навсего поглубже засадить одной из ваших чаровниц. Кстати, а кому именно я помышляю засадить?       - Ну что за вульгарность!       - Может быть, позже вы поднимитесь к нам с...?       - Изабо.       - ...С Изабо. Поскольку сегодня и речи не может быть о ее побеге, я рассчитываю на отменные утехи. И, если я не останусь доволен, вам, бедняжке, доведется отвечать собой.       - Всегда к услугам милорда.       - Вы никогда не могли передо мной устоять, - еще одна улыбка, лицемернее и слаще предыдущей, целила в самое сердце, и без того раненое и истекающее любовным соком, но когда мадам кивнула, Винсент неожиданно заговорил иным, деловитым тоном - словно отвесил визави отрезвляющую пощечину:       - И какой же масти та вожделенная особа, которой предстоит потешить мою возбужденную плоть?       Мадам посмотрела на него с укором.       - Я помню, что вы оговаривали условие - никаких рыжих девиц. Тут кроется какая-то романтическая тайна?       Он рассмеялся.       - Непременно. Ах да, со мной прибыл еще один смиренно ожидающий снаружи гость, мы с некоторых пор ведем общие дела. Он приглашен наблюдателем.       - Но, граф, так не делается - репутация дома...       - Он будет присутствовать, на том основании, что мне так вздумалось. Не упрямьтесь и произнесите: "Впрочем, исключения всегда возможны".       - Впрочем, исключения всегда возможны, - уступая, мадам взглянула на него поверх веера с такой трогательной покорностью в зеленоватых глазах, что Винсент не мог не отблагодарить ее за сговорчивость долгим пошлым поцелуем.       - Вы найдете его весьма приятным, мадам, - он так похож на меня.       - Разве бывают еще такие, как вы?       - Оказалось - бывают. Нас свел один пройдоха-посредник, и я никогда бы не подумал, что случайное знакомство через третьих лиц может быть столь полезным. Воистину, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.       Винсент встал и свистнул, как подзывают собаку, и тут же послышались приближавшиеся легкие шаги. Мадам Синклер, чья голова еще кружилась от пожалованной ласки, едва ли заметила, что уловить негромкий призыв было вряд ли возможно, а лакея не посылали отпереть входную дверь. Ей только не хотелось расставаться с графом еще пусть бы минуту, и она с досадой повернулась к вошедшему, но тут же затрепетала и густо зарделась, словно была невинной дебютанткой на балу, ангажированной владетельным принцем. Винсент нашел это зрелище одинаково гнусным и трогательным, но не стал более задерживаться в гостиной и начал подниматься по лестнице в комнату Изабо, не оглядываясь и не сомневаясь, что спутник последует за ним куда бы то ни было и что мадам, провожавшая их завороженным взглядом, уже не видит графа, ибо изменила ему в сердце своем. Если бы нашелся желающий, Винсент охотно поспорил бы на сотню гиней, что, спустившись по тем же самым ступеням поутру, найдет ее не сошедшей с места в надежде быть представленной пленительному незнакомцу. И кто знает, если красотка его ублажит как должно, он отдаст приказ, чтобы и Люси Синклер кое-что перепало в награду.       Он вошел первым, как и подобает хозяину. Что ж, это создание с золотисто-розовой смуглой кожей и тонким гордым лицом было прелестно - она, разумеется, не ожидавшая увидеть в свое спальне двоих, с удивлением приподнялась им навстречу с широкой приторно-кружевной кровати. Зато несколько мгновений после, разглядев, кто перешагнул порог вторым, она потупилась отнюдь не с раздраженной гримаской и тут же потянулась поправлять локоны. Пожалуй, мужскому самолюбию Винсента пора начинать привыкать, что таково будет впечатление для любой женщины, кому он дозволит увидеть своего неотразимого компаньона во плоти.       Черная кожа перчаток становилась тесна, по ладоням к запястьям поднималось морозное колотье. Фантомные боли. Пустые сожаления. Утраченные иллюзии. Как бы то ни было, сегодня, как он и обещал, ничего не случится - в приветственную ночь это было бы попросту невежливо. Он скинет их перед Изабо в какой-нибудь другой раз, коль скоро ей этого один черт так или иначе не миновать. Теперь же он примеривался всего лишь снять пробу, прежде чем бездыханная Изабо, его вторая девушка Синклер, канет без следа в мутный лондонский омут. Пока же можно было разрешить себе вволю смотреть и дотрагиваться, любоваться и брать, тем паче что минуты, оплаченные в этом доме золотом и любезностями, начали утекать.       Он подал знак. Ловкие лапы безупречно притворяющегося человеком существа принялись расстегивать на нем сюртук, распускать шейный платок, а левое ухо обдало раскаленным насмешливым шепотом:       - А шлюхи здесь, что ни говори, превосходны... Жаль только, что отныне их придется менять почаще.