Белое поле

      Темнота. Вязкая, как болото, окутывающая собой весь мир, как плащом. Нет на небе ни луны, ни звёзд. Поднимешь голову, а над ней только холодное, синее до черноты небо и облака плывут, густые, тяжёлые, вот-вот на землю рухнут и не останется ничего, только они, вечные, казалось, как само мироздание. Взгляд от неба… А хочется ли отрывать? Или не хочется? Что такое хотеть и желать? Взор медленно, потерянно блуждает по небу, а затем ниже и ниже, пытается что-то найти, отыскать, зацепиться за что-то. А не за что. Куда ни глянь, слева, справа, впереди и, наверняка, сзади тоже поле. Белое, белее ничего на свете не сыщешь и кажется, будто бы оно светится чужим, отражённым светом, хотя отражать-то нечего. Ни звёзд, ни луны. Это всё снег, а кроме него и неба нет ничего, ни деревца, ни столба, ни дома, ни птицы, ни зверя. И тишина. И ветер не воет, поднимая снег к небесам.       Надо идти. Только вот куда? Зачем? Почему? Для чего или… Для кого? Есть ли в этом смысл вообще? Но ноги сами собой медленно идут, тишину разрывает хруст. Снег звучит как надкусывание яблока, как суставы, которые разминают после долгого бездвижья, нехотя прогибаясь под ногами. В следах прячутся тени, портя белизну поля, но не всё ли равно, если не видишь этого? А цепочка всё длиннее и длиннее, скоро за горизонт спрячется, вьётся, змеится, тянется. Сколько нужно железных башмаков износить, сколько посохов сломать, чтобы найти то самое, свет маяка, зовущий за собой? Что это? Где оно? Зачем к нему идти? Но идти надо, не помня себя, не чувствуя холода и голода, идти вперёд, так обязательно куда-нибудь да придёшь. Кто так говорил? Слова словно из прошлой жизни или из старой книги, название которой забылось, да и автор в голову никак не приходит. Это к автору этих слов надо? Или нет… Не ясно, ничего не ясно ни как божий день, ни даже как просто обычный безоблачный день, всё затянуто тучами и туманом, а на разуме словно паутина. Что же это такое в самом-то деле? Разве так жить можно?       А что вообще такое жить? Это чувствовать, любить? Что делает человека живым? Если чувства, то ты мёртвый и это хладный труп медленно передвигает ноги, направляясь в неизвестность. Тогда ясно, почему от холода ещё пополам не согнуло, а босые ноги не чувствуют снег. Его только слышно. Как он хрустит, сминаясь, как в редких местах ломается под ногами снежная корка. Кажется, у неё даже было название… Движение – это жизнь. Кто-то так сказал, кто-то умный, кого никогда не видел и не знал. Ежели так, то жив тут только ты. Бредёшь среди мёртвого поля, где только снег звучит, даже дыхания не слышно. Сколько часов прошло в пути? Два? Три? Лента следов, вильнув хвостом на прощанье, скрылась за горизонтом. Головой понимаешь, что нужно отдохнуть, но ничего не болит и дыхание, если оно вообще есть, не сбилось и сердце… А что с сердцем? После такого путешествия оно должно стучать в ушах, заглушая снег, но его не слышно. Будто бы и нет вовсе. Ну и пусть. Наверное, оно так устало, что решило отдохнуть. Как же хочется тоже, с ним отдохнуть, но ноги сами несут вперёд. Зачем? Почему? Для чего? Для кого? Снег хрустит, разрывая мёртвую тишину, а ты, путник с мёртвым сердцем, всё идёшь, идёшь…       Куда пропало солнце? Сколько кругов оно уже сделало бы по небу во время этого пути? Может быть, его, как в старых легендах, сожрал змей или волк, и оно, яркое и тёплое, больше никогда не вернётся? Не растопит снег, не пробудит цветы, деревья, птиц, всё живое, что есть. Есть? Так где же это всё? Может быть, оно только было? Даже не ясно, откуда в памяти все эти яркие и цветные картинки. Растения, животные, моря, горы… Всё как из книги, чужое и далёкое. Наверное, всё это ложь, а если и правда, то правда мёртвая, которой уже нет места в этом мире. А мёртвая правда всё одно что ложь. Может быть, и солнце тоже ложь, плод воспалённого воображения? А правда лишь то, что перед глазами? Тогда правдива ли цель пути, если её не видно? Даже картинки в голове нет, но идти к ней нужно. Потому что… А почему собственно?       – Эй, – далёкое, как последнее эхо, такое же тихое, но весь обращаешься во слух, останавливаешься, ищешь глазами, вертишь головой и не двигаешься. Только бы не спугнуть.       Надо бы крикнуть что-то в ответ, но в горле ком, губы не получается разомкнуть, будто бы их и вовсе не было никогда. Поэтому ищешь глазами так отчаянно, будто от этого зависит жизнь. Время течёт сквозь пальцы медленно, как густой мёд. Сколько прошло? Минут пять, полчаса или час? Тихо как в склепе. Поводишь плечами и идёшь дальше, потому что ничего другого не осталось.       Сколько идёшь, а ничего не меняется. Всё чаще оглядываешься, чтобы убедиться, что идёшь не на месте, что цепочка следов всё длиннее и длиннее. Вот бы палку сюда какую-то, воткнуть в снег и проверить, а точно ли вперёд идёшь. Но палки нет, ничего нет. Только синее небо, почти чёрное, без луны и звёзд, и белый, белее всего на свете, снег. Одна пара железных башмаков точно истёрлась бы, а посохов обломалось бы и того больше. Взгляд медленно скользит по линии горизонта, в тщетной попытке найти хоть что-нибудь. Или даже больше привыкнув так делать, нежели действительно пытаясь что-то отыскать. Идти уже не хочется, хочется повалиться на снег и лежать, глядя в небо, до того сладостного мгновения, когда мир прекратит существование. И прервёт этот путь к неизвестному или вовсе в никуда. Тело, не слушая желаний утомлённого разума, идёт дальше. Шаг, шаг и ещё много шагов, сотня, может быть даже тысяча. Всё медленнее и медленнее до тех пор, пока не останавливаешься, тупо глядя перед собой. Взгляд больше не рыскает по горизонту, а направлен в какую-то фантомную точку пространства. На щеках что-то противное, мокрое и колючее от холода. Смахиваешь не глядя, но меньше этого чего-то не становится. Мир размывается так, что небо и земля перемешиваются между собой в непонятное пятно. Ноги больше не держат. Колени подгибаются, в пятне становится больше белого, всё тело встряхивает, снег натужно хрустит, голова падает на грудь, от чего-то становясь тяжелее гири, слишком сложно становится её держать.       Сколько времени прошло? Час, два? Мокрое нечто высохло и нового просто не осталось, но сил подняться не было. На краю зрения мелькнуло что-то чёрное, словно человек, но повернуться сил тоже не нашлось. Было лишь немного страшно, что человек этот причинит вред, но он пропал так же внезапно, как и появился. А ты продолжаешь сидеть на снегу, словно смертник у плахи, ожидающий палача. Может быть, это и есть палач? Ну так пусть приходит и забирает то, что ему положено!       И силуэт снова возникает где-то на периферии, видно его плохо. Он идёт медленно и не собирается исчезать, надвигается словно откликнувшись на зов, как тень мстительного духа, не заставляя снег хрустеть, не издавая ни звука. Порыв ветра толкает в спину, взметает снег, в ушах стоит гул, волосы на руках встают дыбом, сердце, безмолвное и мёртвое, рвётся из груди, пульс отдаётся во всём теле. Нет, нет, нет, пока время не пришло, пока рано уходить. Надо бежать. В ногах появляется сила, тело дёрнуло вверх, будто оно было подвязано за нитки. Бежать. Так быстро, как могут ноги, так долго, насколько хватит дыхания. Бежать и не оглядываться, в практически заранее тщетной попытке сбежать от тени, которую звал. Ветер подталкивает в спину, подгоняет. Снег взметается волнами, веерами и вихрями, в ушах стучит живое, напуганное до полусмерти сердце, а за спиной словно распустились незримые крылья. И как птица над снегом, вперёд, вперёд, быстрее, ведь ещё не время, надо вперёд, туда, где что-то или кто-то ждёт. Не важно куда, важно, что из тьмы к маяку, от скорого конца к концу, отложенному хотя бы на сколько-то, потому что что-то подсказывает, что если столкнёшься с тенью, то никогда, ничего больше не будет.       Бежишь до тех пор, пока не понимаешь, что ветер стих и никто сзади не гонится. Сначала переходишь на быстрый шаг, затем всё медленнее и медленнее, пока не останавливаешься, упираясь руками в колени, словно тебе нужно отдышаться. А этого тебе не нужно, от дыхания даже пар не идёт, а сердце, так живо бившееся в груди, снова смолкает, так что стоишь в позе уставшего человека скорее по привычке, чем по нужде, обдумывая, что это вообще только что было. Зачем побежал, если желал и сам просил? А если не хотел на самом деле, то для чего просил? Ответов на эти вопросы нет, просто бродишь по своему сознанию как по лабиринту, который замыкается сам на себе, как змей, кусающий себя за хвост. От собственной глупости становится как-то тошно, поэтому решаешь и не думать вовсе, а просто продолжить путь. Шаг, шаг, ещё один, а затем десять, двадцать, уже перестаёшь считать, а на душе от чего-то становится легко. Потому что живой, потому что идёшь и можешь это делать.       Не думаешь о том, сколько времени прошло, сколько ты прошёл, просто движешься вперёд в темноте, которая имела бы полное право называться кромешной, если бы не снег. Как и прежде, цепочка следов прячется за горизонтом, а усталость и утомление всё никак не приходят, будто шугаются. Истёрлась бы уже вторая пара железных ботинок или только протёрлась до середины? А посохов бы сколько обломалось? Если до этого путь был единственным, что волновало разум и сердце, то теперь пытаешься вспомнить хотя бы своё имя, родной город или вообще что угодно, что подскажет, кто ты вообще такой, что любишь, чего боишься, чего хочешь и куда идёшь, но голова удивительно пуста и молчалива, память не отзывается ни на мольбы, ни на просьбы, ни на угрозы и гнев, когда от бессилия и злобы на себя же начинаешь босыми ступнями пинать снег и пытаться выругаться, но из глотки не вылетает ни слова. Даже внутреннего голоса нет, все вопросы, просьбы и угрозы появляются в голове как текст на языке, который прочитать и понять можешь, но ничего о нём не помнишь. Вообще ничего. Это тревожит, но не настолько, чтобы нельзя было задвинуть эту мысль на край сознания. В попытках отвлечься не сразу замечаешь, что вдалеке что-то появилось. Что-то светящееся и движущееся, словно покачивающееся от ходьбы.       Снова слышишь, как сердце оживает и срываешься на бег, к покачивающемуся жёлтому свету. Бежишь, едва не падая в снег лицом, заплетаешься в своих же ногах, неловко взмахиваешь руками, выравниваешь положение тела в пространстве и бежишь дальше. На губах расцветает улыбка, когда в пятне света, который всё ближе и ближе, замечаешь человеческий силуэт. Не чёрный и бесформенный, а уже более ясный, кажется, миниатюрная девушка, но ни цвет волос, ни одежда в памяти не отпечатываются. Её образ всё более зыбкий, в отчаянии тянешь руку и пытаешься что-то крикнуть, но она растворяется в воздухе, уносится к звёздам, как пар от дыхания на морозе. В снегу остаётся только посох, на котором, словно в насмешку, покачивается фонарь. Не видно, что внутри него, но по дрожанию света решаешь, что это свеча горит, только какая-то странная, бесконечная и застывшая во времени, как и всё здесь.       Протягиваешь руку к посоху, аккуратно, словно он тоже может рассыпаться, но рукой ощущаешь шершавое прохладное дерево, фонарь мерно качается. Хочется плакать от счастья, обнять посох и плакать навзрыд. Но вместо этого аккуратно вытаскиваешь посох из снега и фонарь одобрительно, как тебе кажется, покачивается, уверяя в том, что это правильный выбор. Теперь к следам ног прибавляется маленький круглый след от посоха, а фонарь, мерно покачиваясь, освещает снег неуверенным, дрожащим светом, который, правда, всяко лучше, чем его полное отсутствие.       Идешь не оглядываясь, будто чуть быстрее, чем до этого. Не знаешь, кто это был, зачем она пришла, откуда и куда ушла, но, если есть она, значит есть и другие. К ним ли надо? Или только к ней? Да и так ли это важно? В груди становится теплее, словно на месте сердца, всё ещё тихого, разгорается не костёр, совсем нет, но свеча. Поднимаешь глаза от снега к горизонту и видишь, что небо стало светлее, раскрасилось синим, фиолетовым, голубым, а широкая звёздная тропа пролегла над самой головой. Останавливаешься и глазами идёшь по ней, натыкаясь на бледный диск луны. Кажется, что именно она проложила звёздный путь, указала, куда идти. И она улыбается. И ты тоже улыбнулся. Шаг, шаг, ещё один, а затем десять, двадцать, уже перестаёшь считать, просто идёшь, следуя к краю звёздной дороги, а свеча надежды трепещет в груди, двигая ноги и руки, словно это не что-то маленькое и слабое, а целый огромный механизм, способный привести в движение как минимум одно тело, а может быть, где-нибудь в далёком будущем, сил хватит и на других. Если, конечно, не начнётся шторм.