Нити ненависти.

Он проснулся сразу, как только дверь тихо скрипнула и открылась. Эндрю слышал, как Аарон слегка затормозил в дверях — на миг, будто колебляясь, — но вскоре прошёл в глубь палаты, шурша в сжатом кулаке курткой Николаса, ткань которой жалобно мялась под пальцами. И он не хотел открывать глаза. Желательно, вообще никогда, чтобы остаться в этой тёмной, безопасной пустоте. Но внезапный всхлип кузена — тихий, надломленный, полный боли — резко дёрнул какую-то тонкую ниточку глубоко в его теле, и Эндрю всё-таки раскрыл их, против воли. Николас не походил сам на себя. Лицо его, с одной стороны, резко исхудало, обнажив скулы, а с другой — опухло, налилось тяжестью от пролитых слёз, которые всё ещё блестели в уголках глаз. Решение, что терзало и мучило его всю эту долгую ночь, пришло внезапно, прямо сейчас, с неожиданной ясностью. Глядя на дрожащие, искусанные губы кузена и на побелевшие костяшки пальцев Аарона, вцепившихся в куртку так, будто это была последняя ниточка к реальности, он понял: они не узнают о последних месяцах его жизни. Никогда. — Бог мой… — шепчет Ники, голос дрожит, как тонкая струна на ветру. — Эндрю… — и тянется к нему руками, почти неосознанно, словно боясь, что тот исчезнет. Эндрю дёргается — тело само, без спроса, вспоминает чужие хватки, холодные пальцы в подвале, и на миг ему кажется, что цепь на ноге снова звенит, холодно и глухо. Реакция тела. Моментальная боевая готовность. Николас почти отлетает от неожиданности, но Аарон успевает подхватить его под спину, крепко поддерживая, и бросает быстрый, острый взгляд на брата. — Я… — начинает Эндрю, и следующие слова даются с трудом, словно их приходится выдирать из горла. — Я не знаю, кто вы. Ники выдыхает через нос — коротко, резко — и хватается за лицо обеими ладонями, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть, как губы дрожат, а слёзы снова подступают к глазам. — Ну… — начинает Аарон, голос чуть хриплый от напряжения. — Как ты видишь, я твой брат. Меня зовут Аарон, а это Ники. Николас кивает быстро, нервно и начинает резво вытирать слёзы со щёк тыльной стороной ладони. — Наш кузен и теперь ещё опекун. Эндрю не сводит глаз с близнеца, сканируя того взглядом, как привык — на повреждения, на слабые места. Но всё, что он видит, — это здоровая пухлость щёк, нормальный прикид, никаких следов боли. Ни синяков, ни пустоты в глазах. — Я, знаешь ли, смотрелся в зеркало, — Эндрю чуть кривит губы в подобии усмешки. — И ты не мой близнец. Я посимпатичнее буду. Аарон фыркает, закатывает глаза — знакомо, почти по-домашнему. Напряжение спадает с его плеч, как будто кто-то разом ослабил тугую верёвку, и он плюхается в кресло, откидываясь на спинку. Николас, всё ещё всхлипывая, но уже с жаром, начинает рассказывать о том, в каком чудном доме они теперь живут, о том, как неизвестный адвокат вдруг решил помочь ему отвоевать близнецов у Хэммиков. Водопад слов льётся и льётся, быстрый, полный деталей, но ничего из этого не откладывается у Эндрю в голове. Он просто лежит, уставившись в потолок, пропуская слова мимо ушей, как шум далёкого дождя. Ему плевать, в каком доме ему предстоит жить. Плевать, что он пропустил первые две недели в последнем году обучения. Он просто хотел, чтобы его наконец оставили в покое закрыться в какой-нибудь комнате, запереться и не выходить оттуда никогда. Хотел, чтобы ручка его двери больше никогда не дёргалась, не скрипела, не напоминала о чужом присутствии за порогом. Он усмехнулся — горько, беззвучно, и отвернулся от братьев, натягивая одеяло на голову, словно тонкая ткань могла стать надёжной стеной между ним и миром. Николас прервался на полуслове и замолк, будто слова вдруг потеряли всякий смысл. Палата погрузилась в тонкую, почти осязаемую тишину, ту самую, что нужна была сейчас больше всего, как воздух. Но долго это не продлилось. Дверь снова открылась, и вошли врачи уверенные, деловитые, с папками и планами. Они начали подробно расписывать курс лечения, объясняя всё Николасу, чтобы тот мог ухаживать за Эндрю уже дома: лекарства, режим, перевязки. И ещё строго запретили ходить в школу минимум две недели, словно это было самым важным в его разбитой жизни.

***

Ещё через час все трое стояли у крошечного домика. Он был светлый, аккуратный, вероятно, недавно покрашенный — краска ещё пахла свежестью, а стены казались тёплыми под осенним солнцем. Эндрю стоял чуть поодаль и курил, медленно затягиваясь, словно каждая затяжка помогала оттянуть неизбежное. Аарон не был дураком: сразу при выходе из больницы, не говоря ни слова, протянул ему пачку сигарет и зажигалку, жест точный, почти братский, без лишних вопросов. Николас уже распахнул двери настежь и ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока Эндрю войдёт. Но тот лишь смотрел на дом, не двигаясь с места, и думал: правильно ли он поступил, появляясь в их жизни снова? Так внезапно, как призрак из прошлого. Зачем он здесь? Для чего? Может, стоило просто покончить со своим жалким существованием — всё равно его считали пропавшим без вести. Вряд ли бы кто-то удивился, найдя его труп где-то в канаве Колумбии, среди грязи и дождей. Аарон выгибает бровь — знакомо, с лёгкой насмешкой, и Эндрю вдруг понимает: изменить уже ничего нельзя. Тот, кто оставил ему эти документы на усыновление, сделал правильный, безжалостно точный ход. Всё, о чём мог думать Эндрю в последние месяцы, — это Аарон и Ники. Как они справляются без него. Как живут дальше. О том самом счастливом, почти мальчишеском голосе кузена по телефону, голосе, который, вероятно, бросил своего Эрика, сорвался с места и рванул из другой страны, как только узнал. Эндрю вдавливает бычок кроссовком в землю, сильно, до хруста и поднимается по скрипучей лестнице, прямиком в дом. Его сразу встречает небольшая кухня-гостиная: тёплый свет, запах свежей древесины и чего-то домашнего. Ники снова что-то увлечённо рассказывает, махая руками туда-сюда, глаза горят, но до Эндрю снова не долетает ни словечка — слова скользят мимо, как дым от сигареты. Аарон, по всей видимости, более наблюдательный, чем Николас. Поэтому он вырывается вперёд, прямиком к лестнице на второй этаж, и оборачивается уже на второй ступеньке — молча, но выразительно посмотреть на брата. И Эндрю идёт, поднимается следом. Аарон распахивает перед ним дверь тёмной, почти чердачной комнаты. Но темнота лишь от задернутых штор плотных, пыльных, скрывающих дневной свет. Комната мансардная, со скошенным потолком, уютная в своей тесноте, и почти в центре — люк с раздвижной лестницей, ведущей ещё выше, на крышу. Эндрю облокачивается о косяк, скрестив руки, и медленно разглядывает своё новое жилище — чужое и в то же время странно знакомое. — Ты раньше постоянно тусовался на крыше, — неуверенно начинает близнец, голос чуть тише обычного, словно он боится спугнуть хрупкое равновесие между ними. — Да и Ники не любит запах сигарет. Так что я оставил эту комнату для тебя. Эндрю не отвечает. Он лишь замирает, облокачиваясь о косяк, и задумывается — глубоко, тяжело. Неужели они действительно ждали его возвращения? Все это время? Пока он исчезал в аду, они здесь… готовили комнату, оставляли место на крыше, помнили о привычках, которые он сам уже почти забыл. Аарон нервно дёргает плечом — коротко, знакомо, как в детстве, когда не знал, что сказать, — разворачивается и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Шаги его затихают на лестнице, оставляя брата одного в полумраке мансарды. Всё, на что у Миньярда хватает сил, это дотащиться до кровати, упасть лицом в подушку, ещё хранящую слабый запах стирального порошка и солнца, и наконец отключиться от реальности. Тьма накрывает его мягко, без сопротивления, как долгожданный сон без сновидений.

***

Две недели слились в серую, вязкую кашу, где дни терялись в тяжёлой апатии, неразличимые один от другого. Эндрю лежал в своей комнате, уставившись в скошенный потолок, игнорируя стук в дверь — тихий, настойчивый, полный отчаяния. Ники пытался говорить: приносил еду на подносе, садился на край кровати, бормотал о школе, об Аароне, о том, как они ждали, с надеждой, что угасала, но не умирала. —  Эндрю, поешь хоть что-то… Ты помнишь, как мы играли в карты? Аарон скучает по тебе… — но слова отскакивали от стен, как эхо в пустой комнате, не достигая его. Эндрю отстранялся, поворачивался спиной, чувствуя холодный страх сближения, близость, значит уязвимость, а он не мог позволить себе сломаться снова, не после всего. Дома была апатия, маска амнезии, под которой прятался ужас: «Если подпущу их, они увидят монстра внутри». Если вы спросите, то Эндрю и правда не сможет вспомнить, что происходило за эти две недели. Всё смешалось в грязь в его голове, в мутный туман. Хаотичные воспоминания мелькают перед глазами, как обрывки старой плёнки. Ники с его обеспокоенным, надломленным голосом, холодный кафель ванны под спиной и безвкусная еда, которой его пичкали насильно. Он спал часами, днями, отрываясь от реальности, пытался сбежать из этого мира, глубже в своё сознание, где хотя бы не было вопросов. Но вот он стоит перед небольшим зеркалом шкафа и смотрит на своё отражение. Не напрямую косо, словно от третьего лица, не узнавая себя. Огромная кофта из гардероба Николаса. Единственная чёрная. Одежда Эндрю тоже лежала в шкафу, аккуратно сложенная заботливыми руками Ники — ровными стопками, с запахом свежего стирального порошка. Но она была ему слишком большой теперь, после всего, и он бы пошёл прямо так, но Аарон фыркнул, закатывая глаза: это не оверсайз, а сидит как мешок из-под картошки. Пока Ники снова подтирал свои слёзы, пряча лицо в ладонях, Аарон притащил свои спортивки и кофту Николаса, та тоже села мешком, но чуть более стильно, скрывая худобу. Эндрю молчал, словно кукла, позволяя наряжать себя, но взгляд оставался пустым. Его маленькая коллекция книг тоже была здесь, и кровать, что он купил ещё тогда, стояла на месте, братья перевезли его вещи. Всё до одной, не упустив ни пыльной мелочи. Эндрю касается книг пальцами — осторожно, как будто они могли обжечь. «Маленький принц», потрёпанный от бесчисленных перечитываний, с загнутыми уголками страниц. Вспышка: подвал, холодный бетон, где он мечтал о несуществующем доме, о чём-то тёплом и своём. Теперь дом здесь, реальный, с запахом дерева и чужой заботы, но он всё равно чужой — как декорация к чужой жизни. Он чувствовал, как напрягаются мышцы ног, обстановка вокруг меняется медленно, неотвратимо. Деревья и дома плавно плывут на периферии зрения, но Эндрю кажется, что он стоит на месте. Что медленно погружается в вязкую трясину, шаг за шагом. В голове тот же бардак, зыбучие пески. кажется, что если зациклишься на одном месте, на одной мысли, то увязнешь навсегда, без шанса выбраться. Эндрю не позволял себе думать, старательно смахивая картинки памяти, словно старые слайды, где на каждом запечатлелся определённо ужасный отрывок его жизни — яркий, режущий. Ники не смог бы переехать в другое место. Вряд ли у него на это были бы силы и средства. Он сам едва стал совершеннолетним, бросая учёбу в Берлине, он лишил себя достойного заработка, имея за спиной лишь старшую школу и всё ради них. Но всё же Эндрю плохо представлял, как спокойно сможет расхаживать в старой школе среди шавок Рико, что ещё месяц назад рассказывали свои грандиозные планы с такой уверенностью. Но Эндрю сделал то, что ему велели. В кои-то веки — ради своей семьи, ради тех, кто не бросил. Эндрю старательно шёл за Аароном, словно действительно не помнил каждый камешек на пути к этой проклятой школе каждый трещинку в асфальте, каждый поворот. Спина брата действительно помогала дрейфовать на задворках сознания, не проваливаясь в этот омут с головой, держась на поверхности. Поэтому Эндрю не мог не заметить, как Аарон повёл плечом и нервно дёрнулся едва заметно, но знакомо, стоило им приблизиться к школе. Глаза зацепились за это действие, как за спасательный круг. Что-то в сознании сдвинулось, оставляя место для этой маленькой заметки в пустоте. Касание взглядов тех, что окружали их, которые и до этого Эндрю почти чувствовал физически, на коже, сейчас ощущались достаточно сильно, давили. Капюшон его-не его толстовки уже сполз на глаза, заставляя Эндрю склонить голову ниже, уставиться в пол под ногами — в серый асфальт, в свои кроссовки, в никуда. Шаги брата замедлились, и Эндрю вскинул голову, снова замечая, как рука Аарона едва дёрнулась — коротко, нервно — прежде чем распахнуть перед ними тяжёлые стеклянные двери. И Миньярд снова готовился к визгу голосов, что прежде едва ли сносили его с ног — к хаосу, к взглядам, к вопросам. Но тишина резанула по мозгу словно острый скальпель, холодная и внезапная. Аарон шёл, но уже не так уверенно, как на улице — плечи чуть сгорблены, шаг короче. Эндрю следовал за ним словно тень, бесшумно, пока шаги брата не замедлились окончательно и не остановились вовсе. — Твой шкафчик, — тихо указал Аарон, кивнув на знакомый металл, и Эндрю сместился в сторону, протягивая руку к дверце. — Ну наконец-то, — послышалось откуда-то рядом, голос низкий, с хрипотцой. — Уж думал, ты не придёшь. Аарон сделал шаг, и ещё один, и ещё. Пока полностью не убрал свою тень с тела Эндрю — не отступил, а именно убрал, оставив брата открытым для мира. Мыльный пузырь, которым себя окружил Эндрю, пошёл рябью, задрожал на грани. Он никогда не признает этого вслух, но близнец в кои-то веки был для него щитом — живым, тёплым, надёжным. — Ты принёс? — снова этот голос, слишком резкий, слишком грубый, проходящий по нервам, как наждачка. — Пошли, Сет, — одёрнул собеседника Аарон, голос ровный, но с металлом, и повернулся к брату. — Вон та дверь, заберёшь у секретарши своё расписание и карту школы. Эндрю даже не повернулся, знал и так, до боли знакомо. Он старательно утрамбовывал свой рюкзак в ящик, пальцы двигались механически. Аарон и не ждал ответа: развернулся и ушёл, следом за своим собеседником, шаги затихли быстро. Тело Эндрю прошибло от сквозняка — внезапного, ледяного. В сентябре, когда солнце всё ещё долбит по людям своим жаром, не жалея. Ветер холодный, как бетон подвала, и Эндрю на миг слышит эхо цепей — раз, два, три… тихое, металлическое, в голове. Он трясёт головой резко, отгоняя фантом, сжимая челюсти. Всё это до одури напоминало ему самый первый день в этой школе, запах металла, эхо шагов, напряжение в воздухе. За исключением двух важных критериев. Не было нервного щебетания Ники над ухом и полного отсутствия разговоров. Набрав самый простой код на замке: 666 — с лёгкой, горькой усмешкой в душе, Эндрю плавно крутанулся на месте, уже собираясь последовать к завучу, но, вскинув голову без ориентира, буквально замер на месте, ноги словно вросли в пол. Миньярда словно окунули в бочку с чёрной краской, густой и липкой. Только сейчас он понял, почему его не приветствовали шепотками, почему никто не тыкал пальцем. Никому не было до него никакого дела. Ученики слонялись по коридорам, едва ли переговариваясь друг с другом — тихо, приглушённо, как в морге. Каждый носил чёрный, траурный цвет. Изобилие чёрных лент и искусственных цветов сосредоточилось у одного единственного ящика, плотным слоем, почти погребая металл. Плюшевые игрушки, записки с дрожащими почерками — всё это заполонило ящик в секции для спортсменов, превратив его в импровизированный алтарь. Огромная фотография в траурной рамке — Рико Морияма. Улыбка идеальная, постановочная. Руки Эндрю сжались в кулаки, до боли в костяшках, не из-за жалости, нет. Из-за утраченной возможности отомстить. Желание, о существовании которого он не знал до этого момента или старательно игнорировал сидящий под кожей зуд, жгучий и постоянный. Звонок словно набат раздался над головой громкий, режущий, заставляя Эндрю сдвинуться с места и оторвать взгляд от улыбки на фото. Уж он-то знал, что она фальшивка для камер. Он видел настоящую — ту самую кривую ухмылку на этом лице. Миссис Кимберли оторвала глаза от компьютера, стоило Миньярду открыть дверь тихо, без стука. Её улыбка озарила печальное, осунувшееся лицо, но тут же дрогнула, стала виноватой, и она спохватилась, снуя руками во всевозможные папки — нервно, торопливо. — Потеряли одного, но, к счастью, наконец-то нашли другого, — всё с той же печальной улыбкой сказала Кимберли и протянула бумажки для Эндрю — расписание, карту, всё аккуратно сложенное. Он лишь раз взглянул в них в эти бумажки, понимая, что сейчас у него вовсю идёт математика. Ноги сами понесли его в класс, карта была не нужна, тело помнило путь лучше разума. Несмотря на то, что в выпускном году преподаватели буквально срывались с цепи, опоздание Эндрю никто не прокомментировал. Учитель лишь замер на миг, словно воздух в классе сгустился, пока Миньярд не займёт своё место привычное, в дальнем углу у окна. Было свободно лишь два стула, и Эндрю прошёл к своему прошлому месту обитания тихо, без лишних движений. Инстинкты — не ерунда. Он предсказуем и всё такое. Пусть думают, что хотят, но садиться за соседнее он не намерен. Сталкиваться с голубой бездной чужих глаз он тоже не намерен — не сегодня, не сейчас. А уверенности, что псина снова не будет тявкать из-за своего места, у него не было ни капли. Урок прошёл в спокойном вакууме — отстранённом, почти невесомом. Ручки у него не было, тетради тоже. Он просто откинулся на спинку стула, скрестив руки, и все сорок минут пялился в окно в серое небо, в голые ветки, в ничего. Тихую мантру мистера Боуна про автоморфную функцию нарушил громкий стук в дверь резкий, настойчивый. Слишком громкий, чтобы не отпечататься в сознании Эндрю, как клеймо. Глаза сами переметнулись к ручке двери металлической, холодной. Она распахнулась, и в класс вошли двое. Уже знакомые шпалы, которые всё ещё соревновались в росте, напряжённо, почти враждебно. В последний раз Кевин был выше на пару дюймов, чем Моро, но сейчас это изменилось. Жан вытянулся, стал шире в плечах. — Веснински… — кивнул про себя Боун, голос чуть дрогнул, и начал рыться в ящиках стола — торопливо, с шелестом бумаг. Две пары глаз незамедлительно ринулись по классу, вглядываясь в лица присутствующих остро, почти отчаянно. Зелёные выиграли гонку и первыми сцепились с глазами Эндрю на миг, но достаточно, чтобы воздух стал тяжелее. — Что-то известно? Когда его выпишут? В глазах Кевина что-то дрогнуло тень боли, быстро спрятанная, он отвернулся и принял протянутые бумаги, пальцы сжались крепче обычного. — Он пришёл в себя, — ох уж этот французский акцент, холодный и точный, как лезвие. — Но всё ещё в реанимации. Жан смотрел. Смотрел, когда говорил, смотрел, когда Кевин уже развернулся на выход — серые глаза цеплялись за Эндрю, словно искали ответ или признание. Эндрю моргнул и потерял связь с этой серой бездной. Жан отвернулся наконец, шаги его эхом ушли по коридору. Вероятно, они зашли за домашним заданием или темой урока, потому что эти двое появлялись везде, где должен был присутствовать Веснински, и каждый раз им задавали один и тот же вопрос с надеждой, с тревогой. Рико мёртв, Веснински в реанимации — истина, которую Эндрю осознал и утрамбовал в своей голове к обеду, как камень в кармане. Он как раз сидел за пустым столом и методично рвал свой сэндвич на мелкие куски медленно, без аппетита, смотря на солнечный зайчик, танцующий на столе, когда Аарон почти завалился напротив тяжело, без сил. Тихие всхлипы за соседним столом раздражали, царапали по нервам, и Эндрю наконец-то кинул взгляд на девушек — лица заплаканные, глаза красные. — Рико, — прокомментировал Аарон, думая, что отлично читает мысли брата, и откусил от своего яблока. — Прямо перед началом учебного года передознулся наркотой. — Четыре недели назад? — прохрипел Эндрю, голос ржавый от молчания, и Аарон едва ли не дёрнулся от неожиданности — резко, как от удара. Эндрю молчал всё это время. За две недели больничного он мог удостоить братьев только пустым взглядом — холодным, отстранённым. — Ага, — скучающе протянул Аарон, но в голосе сквозила фальшь. — Вместе с этим и Веснински пропал. — Что-то дрогнуло внутри Эндрю, остро, болезненно, но он затолкал всё поглубже, под рёбра. — Рико был капитаном футбольной команды, — поправился Аарон, словно вспоминая, что его близнец забыл всё напрочь. — А Нат… чёрт его знает, кем он был, в баскетбол играл, по-моему. Нашли, кстати, Веснински в той же больнице, где ты лежал, только в коме, — нездорово хихикнул Аарон, но смех вышел сухим, нервным. Брат вёл себя слишком странно, словно вовсе не Аарон сидел рядом, а Николас, который дорвался до школьных сплетен, глаза блестят, слова сыплются. Эндрю вскинул голову и упёрся взглядом в близнеца пристально, безжалостно. Губы сухие, потрескавшиеся, мешки под глазами тёмные, глубокие. Мутный взгляд и бутылка воды, что крутится в его руках словно юла, нервно, без остановки. Без подноса, без еды только вода, как будто еда застревала в горле. Мыльный пузырь безразличия, которым Эндрю так тщательно отгораживался от чужих проблем и переживаний, лопнул с громким, оглушительным треском внезапно, оставляя только едкий привкус реальности на языке. Аарон под наркотиками. Прямо сейчас, прямо перед ним. Это словно пощечина резкая, жгучая, отрезвляющая, заставляющая вернуться сюда, на землю, в этот проклятый школьный двор. Наконец ощутить тот пиздец, что происходил в его отсутствие — весь, до последней капли. «Наркотики в венах — знакомое жжение». Эндрю вспоминает ломку, как тело корчилось на холодном бетоне, мышцы рвало на части. Аарон не заслуживает этого. Никто не заслуживает, но особенно — не он. Аарон же, в силу затуманенного рассудка, даже не замечал изменившуюся ауру за столом — тяжёлую, наэлектризованную. Всё так же продолжал крутить бутылку в пальцах и наблюдать за ней рассеянным, пустым взглядом. СМС, пришедшее на его телефон, выдернуло его из прострации внезапно, как крюк, и близнец снова, не обращая внимания на Эндрю, поднялся из-за стола, как по команде, механически. Пластиковая вилка треснула в сжатых пальцах Эндрю, хрустнула громко, надломившись пополам, и он незамедлительно рванул вслед за Аароном, не обращая внимания, как ещё два человека последовали за ними — тени на периферии. Сет Гордон — человек, на которого взгляд Миньярда почти не падал в прошлом году. Он знал, что такой существует: Веснински пару раз упоминал его в своей вечной болтовне на заднем фоне, пока Эндрю полностью не абстрагировался от всего этого шума. И вряд ли бы Эндрю стал прислушиваться к словам этого рыжего недоразумения, но в голове всё равно не всплывало ни одного лестного слова, только раздражение, острое и старое. Помнится, Гордон не раз получал по лицу от Веснински заслуженно, судя по всему. Аарон встретился с ним под трибунами поля для футбола в тени, в пыли, и оранжевая банка лекарств без этикетки, передаваемая из рук в руки, стала для Эндрю словно алая тряпка перед глазами — яркая, провоцирующая. Удар был резким, внезапным: руки разлетелись в разные стороны. Таблетки рассыпались по земле белыми горошинами по сухой траве, заставляя Аарона ахнуть коротко, испуганно. Эффект неожиданности удался, хотя Эндрю этого даже не планировал просто тело среагировало быстрее разума. Оба имбецила даже не потрудились оглядеться, вдруг кто-то наблюдал из тени. Эндрю вывернул руку Сета почти до щелчка — до хруста суставов, заставляя того болезненно съёжиться, лицо исказилось от боли. — Разве так приветствуют старых друзей? — проскулил Гордон, растягиваясь в ухмылке — кривой, фальшивой, полной наркотического тумана. Серьёзно? Неужели наркотики сожрали последние его извилины. У Эндрю Миньярда нет друзей, ни в прошлой жизни, ни в этой, новой. Яростный оскал растянулся на губах Эндрю — зубы обнажились, он сжал руку Сета ещё сильнее, парень повалился перед ним на колени тяжело, с глухим стуком. — Я своей памяти не доверяю, — растягивает слова Миньярд, подаваясь вперёд, ближе к уху Гордона так, чтобы дыхание обжигало кожу. — Но точно могу сказать, что у меня не может быть друзей. — Да ладно тебе, Эндрю, — скулит Сет, голос дрожит. — Мы были товарищами, правда, Аарон? Эндрю не смотрит на брата — не может сейчас, — ждёт его шага, слова, чего угодно, но Аарон молчит — тяжело, виновато. — Неправильный ответ… — рычит Эндрю, низко, из груди. Хруст. Вопль. Рука Сета сломана — чисто, точно. Аарон ахает — громче, чем раньше, а Эндрю заносит кулак уже для следующего удара. Тени падают на него внезапно, словно солнце загородили тучи, и длинные пальцы хватают Гордона за шкирку, оттаскивая подальше резко, без церемоний. Чёрная рубашка мелькает перед глазами близко, слишком близко. Это заставляет Эндрю отшатнуться назад инстинктивно, и открыть себе обзор на Жана Моро. Тот стоит прямо, руки в карманах, лицо спокойное почти каменное, пока за его спиной Дэй утаскивает Гордона в сторону медпункта тот хрипит, держась за руку. Эндрю окидывает его взглядом быстрым, оценивающим и поворачивается к бледному Аарону, лицо брата белее мела. — Ты не… — заикается близнец, голос срывается. — Могу, — рыкает Эндрю, перебивая его резко, без жалости. — Для этого я здесь. Рука скользит в карман штанов привычно, ловко поддевая пальцами пачку сигарет. Щелчок зажигалки, никотин полился по венам горький, успокаивающий. Шаг и Эндрю разворачивается от них всех, идёт по газону, считая свои шаги один, два, три… ровно, чтобы не сбиться. Ублюдская привычка, преследующая его в последнее время, эта необходимость контроля, счёта. Ему кажется, что он слышит звон цепей тихий, металлический, — мерещится эта тяжесть металла на лодыжке, но он не позволяет себе зациклиться на этом, тряхнул головой, выдохнул дым, пошёл дальше. Эндрю втягивает никотин грубо, много, отрезвляюще. Горло саднит огнём, лёгкие сводит судорогой, дым царапает изнутри, но зато в голове наконец проясняется. Он уже понимает: дверь их ванны выдержит вес Аарона, если придётся запереть его там насильно, а Ники сможет купить пару десятков консервных банок, чтобы пережить самые тяжёлые дни. Но это позже. Сейчас важно другое. Выловить всех тех, кто причастен к зависимости брата. Выловить и заставить заплатить, даже если ему придётся поставить на колени всю школу, одного за другим. Он делает ещё одну глубокую затяжку, выдыхает дым медленно, глядя, как тот растворяется в воздухе над газоном. В груди всё ещё эхо хруста костей Сета, всё ещё стоит перед глазами бледное лицо Аарона. И где-то глубоко, под слоем ярости, шевелится что-то другое: страх. Не за себя. За брата. За то, что он может опоздать снова. Эндрю бросает окурок под ноги, вдавливает его каблуком в землю и поворачивается назад, к трибунам. Там всё ещё стоят Жан и Аарон: один неподвижный, как статуя, другой съёжившийся, не поднимающий глаз. Шаги Эндрю ровные, размеренные. Он не спешит. Спешка выдаёт слабость. Но внутри уже горит план. Холодный, точный, безжалостный.

***

Остаток дня проходит всё так же, в одиночестве. И Эндрю не жалуется, почти благоговейно отмечая, как все шарахаются от него, словно от прокажённого. Он винит в этом стремный прикид и толстовку Ники, но в большей степени восхваляет её: широкая, скрывающая, как броня от чужих взглядов. Он переходит из кабинета в кабинет, ожидая, когда нудные, совершенно не нужные занятия наконец закончатся. И он бы солгал, если бы сказал, что не замечал назойливого, прямого взгляда — спокойного, но пронизывающего. Рене Уокер. С ней у него в прошлом сложились достаточно приемлемые отношения. Иногда она выбивала из него дух на тренировках, не тараторя языком, например, как Веснински. Девушка не лезла в его душу, не пыталась копать глубже, и он мог её терпеть — спокойно, без раздражения. Эндрю мог бы пойти к Элисон — единственной, кому Николас уступал в количестве сплетен на своём языке, когда ещё был здесь. Но тогда он рисковал стать очередной горячей новостью сам. Отказать. Дэн или Мэтт — отказать. Слишком много несдерживаемой жизнерадостности, слишком много желания помочь. Он не бедный несчастный ребёнок, которому нужна опека. А эти двое так и норовят «усыновить» какого-нибудь беспризорника, окружить теплом, которого он не просил. Единственное, что ему было нужно, — информация. Чистая, без примеси жалости. И кто, если не молчаливая, но очень наблюдательная носительница библии, могла дать эту информацию без лишней озабоченности его состоянием. Рене Уокер — то, что нужно. Эндрю присаживается за её парту грубо, едва не опрокидывая стул ногой, но девушка, как и всегда, даже не обращает на него внимания. Словно вторжение в её пространство само собой разумеющееся, привычное. — Я слышала, Сет споткнулся и сломал себе руку, — тихо проговаривает Рене, не отрывая взгляда от конспекта, голос ровный, без осуждения. — Я думал, у тебя время молитвы, — бесцветно говорит Эндрю, отмечая, что солнце уже скрылось. Только тучи на небе. Тяжёлые, синие, грозовые. — Хотел помешать. Рене поднимает голову и улыбается так, что глаза искрятся добродушием и терпением — настоящим, не наигранным. — Рене Уокер, — представляется она тихо, словно в напоминание. — Плевать, — Эндрю поворачивается и смотрит на неё в упор, пересчитывая веснушки на её носу, чтобы усидеть на месте в такой близости к человеку, чтобы не сорваться. — Тебе что-то нужно, — говорит Рене и снова склоняется над тетрадью, хотя ручку в руки не берёт — просто ждёт. Эндрю не отвечает. Она не задавала вопроса. Возможно, Эндрю даже знает, что крутится у неё в голове сейчас. Однажды он уже подсаживался к ней так. Однажды он уже задавал вопросы. Однажды он уже объяснял причину, почему именно она. Рене по праву заняла у него в голове должность информатора. Она была достаточно умна, достаточно незаметна, и она умела слушать — по-настоящему, без лишних слов. Именно Рене была хранителем многих секретов этого места. Просто никто не задумывался о ней всерьёз. Вечная библия в руках была её прикрытием, хотя сама девушка этого, наверное, даже не хотела. Близкая дружба с Элисон снабжала её первыми сплетнями, занятия по единоборствам — слухами между хулиганами, самыми грубыми и честными. Тихие посиделки в библиотеке доставляли ей новости из мира ботаников, которые то и дело нарочно перемывают косточки вечным задирам. Что уж говорить об учителях. Отличница, помощница — всегда первая знает, кого исключат, кого накажут. И Миньярд был первым за много лет, кто увидел её по-настоящему. Тьму в её глазах, как только она переступала через границы ринга — холодную, контролируемую. Но вскоре он понял, что не был первооткрывателем. Её связь со стайкой Веснински не была просто делом бойцовского клуба. Там было что-то глубже. — Что ты собираешься делать? — разноцветные кончики волос снова вздрагивают, когда их обладательница вскидывает голову резко, глаза серьёзны. — То, что умеет моё тело, пока мозг не может функционировать нормально, — холодно отвечает Эндрю и на этот раз встречается с ней взглядом прямо, без отведения. Он видит в её глазах понимание, знание. Ему кажется, что она знает то, что он не может сказать вслух о ярости, о страхе за Аарона, о плане. Эндрю ведёт плечом и отворачивается, сгоняя напряжение с мышц. Преподаватель заходит со звонком, и Эндрю уходит, так и не получив имён, пока. Но под конец дня, когда уроки наконец заканчиваются, Рене протягивает листовку — простую брошюру, вроде церковной. Эндрю упрямо смотрит на её ладонь, не понимая, чего эта монашка от него хочет. Рене стреляет в него глазами коротко, выразительно и переворачивает листовку обратной стороной. Там, на почти выцветшей бумаге, аккуратным почерком имена, некоторые подчеркнутые красной ручкой. Информация, которую Эндрю желал получить. Чистая, без вопросов. Он грубо забирает листовку и, не сворачивая, пихает в карман спортивок, не удостоив Рене даже взглядом — только лёгкий кивок, почти незаметный.

***

Аарона нет в школе — не новость. Эндрю понял это сразу после инцидента с Гордоном. Аарон не появился больше ни на одном уроке, словно растворился в воздухе, оставив после себя только эхо вины и ярости. Погода была под стать настроению Миньярда. Гроза проглотила Колумбию буквально за пару часов — небо раскололось, и хлынуло так, будто кто-то наверху вывернул огромный ковш. Школьники разбегались по разным сторонам парковки, визжа и прикрывая головы рюкзаками, желая быстрее скрыться от шквала воды. Все, но не Эндрю. Он стоял под проливным дождём и не желал никуда торопиться. Куда? Зачем? Ему всё равно, что он промокнет до нитки. Он практически не чувствует потоки ледяной воды, которая пробирается ему за шиворот, стекает по спине холодными змеями. Вода заливает лицо, смешивается с волосами, практически перекрывая обзор на и без того плохую видимость дороги — всё тонет в серой пелене. Дождь как очищение — или пытка? Капли бьют по коже резко, часто, напоминая уколы игл в подвале — те самые, что вонзались медленно, с наслаждением. Эндрю стоит неподвижно, позволяя воде смывать грязь с поверхности, но внутри она остаётся — чёрная, липкая, въевшаяся навсегда. Он смирился, и дело далеко не в промокшей одежде, которая уже тяжелеет, липнет к телу, холодит до костей. Смирился с тем, что снова не успел, снова опоздал защитить. Дождь барабанит по плечам, по голове, по кулакам, сжатым в карманах, но Эндрю не шевелится. Пусть льёт. Пусть хоть что-то в этом мире делает свою работу до конца.

***

— Вам через два месяца исполнится семнадцать, — неуверенно начал разговор Ники, постоянно косясь на лестницу, где пять минут назад скрылся Аарон, источая бешенство, потому что Эндрю вернулся домой один, промокший и молчаливый. Сам Эндрю просто прошёл на кухню, оставляя мокрые следы на паркете, тёмные пятна, быстро впитывающиеся в дерево. Ники ахнул тихо, увидев его промокшего до нитки, волосы прилипли ко лбу, одежда тяжёлая от воды, но по старой привычке ничего не сказал — только глаза расширились от беспокойства. — После смерти тёти Тильды… — Ники запнулся на миг, но жалости в его взгляде не было, только усталость. — Вам осталась довольно крупная сумма денег. Ты вроде хотел сдать на права? Эндрю лишь пожал плечами, тряхнув головой — резко, позволяя каплям воды скатиться с волос на пол, как мелкий дождь. Николас, когда-то жизнерадостный парень, не умеющий затыкаться ни на минуту, сейчас снова завис, уставившись в одну точку на столе, словно и не начинал этот разговор. Эндрю не знал, что творится в его голове — вина, страх, или просто накопившаяся боль. — Ты знал, что Аарон употребляет? — резанул голосом Эндрю, всматриваясь в глаза кузена — пристально, безжалостно. Ники дёрнулся, как от удара. Глаза моментально сфокусировались на лице Эндрю — широко, в шоке. — Что?! — тихо пискнул Николас. — Я… я… Но договорить он так и не смог: глаза почти моментально наполнились слезами, руки затряслись мелко, и Николас умчался прочь, едва хлопнув дверью ванной, словно боялся разбить её в клочья. Не знал, сделал вывод Эндрю и продолжил хлебать горячий чай из кружки медленно, обжигаясь, но не чувствуя боли. Ждал, пока паническая атака Николаса прекратится, пока всхлипы за дверью стихнут. Долго ждать не пришлось: Ники, подавленный и опухший от пролитых слёз, вернулся — глаза красные, нос хлюпает. — Я исправлю это, — ровным голосом констатировал Эндрю, стараясь не раздражаться из-за хлюпанья носа напротив. — Это я должен исправлять, — взвыл Ники, истерика начиналась по новой голос сорвался, слёзы снова потекли. — Ты нам ничего не должен, — припечатал Эндрю, вставая со стула и унося кружку в раковину, звонко поставил, не глядя. — Ты сделал для нас достаточно. — Я уехал, оставил вас тут одних… — Николас почти задыхался от рыданий. — Я знал, что не надо было уезжать! Эндрю молчит, но внутри шевельнулось что-то острое: «Ты уехал, потому что я не дал тебе выбора. Ты жертвуешь всем — Эриком, учёбой, жизнью. А я? Только разрушаю». Эндрю ничего не ответил. Что он мог сказать? Да и не хотел. Тело требовало покоя, а разум — тишины, полной и глухой. Он поднялся по лестнице медленно, каждый шаг отдаваясь эхом в пустоте внутри, словно ступал по бетонному полу подвала, холодному и безжалостному. Дверь комнаты закрылась за ним с тихим щелчком, и мир сузился до мансардных стен, скошенного потолка и люка наверх к небу, которое он ещё не готов был увидеть. Ночь прошла в полудрёме, где воспоминания о цепях смешивались с реальностью холод металла, звон, боль. Он не спал по-настоящему, просто отключался на миг, чтобы не думать, чтобы не чувствовать. Утром Ники постучал тихо, но Эндрю не ответил. Апатия была щитом: дома он не позволял себе сближаться, страх прикосновений даже словесных жёг, как свежие шрамы. «Если подпущу, сломаюсь. А они сломаются со мной». Аарон ушёл в школу один, и Эндрю отметил это без эмоций — просто факт, холодный и острый. Ещё один день апатии ждал его, но предложение Рене — листовка в кармане — жгло, как сигарета, прижатая к коже. Он пришёл в школу отстранённый, как тень, эфемерный силуэт, скользящий по краю реальности, где каждый шаг казался отголоском из другого мира. Апатия окутывала его плотным саваном, делая незаметным или так ему казалось, потому что в глубине души он знал: взгляды цепляются, шепотки следуют по пятам. В коридорах, пропитанных запахом старых учебников и подросткового пота, он скользил взглядом по лицам — размытым маскам одноклассников, где мелькали вспышки любопытства или страха, но ничего не цеплялось по-настоящему. Учителя игнорировали его опоздания, как вчера, — миссис Харпер на алгебре лишь скользнула взглядом по его фигуре в дверях и продолжила лекцию, не прерываясь, не задавая вопросов, не требуя объяснений. Подозрение шевельнулось в нём, как лёгкий озноб под кожей: «Какого хуя они закрывают глаза? Как будто им сказали, или… или это часть сочувствия по пропащему ребёнку?» — но оно утонуло в тумане апатии, растворилось в серой дымке, где мысли тонули, не успев всплыть на поверхность. Эндрю перемещался по школе как призрак в полумраке, кадры, как от третьего лица, словно он смотрит фильм о себе самом, снятый на старую плёнку: зернистый, с выцветшими цветами, где каждый поворот коридора кажется замедленным, а звуки приглушены, как под водой. Он не спешил, шаги эхом отдавались в голове — глухой, ритмичный стук, напоминающий стук капель в подвале, где вода медленно просачивалась сквозь трещины, собираясь в лужицы на холодном бетоне, и каждый звук казался предвестником чего-то неизбежного, как приближающаяся ломка или чужие руки, готовые схватить. Тело двигалось на автомате, мышцы напряжённые, но вялые, как будто он плыл по течению, не сопротивляясь, но и не борясь, просто существовал в этом промежуточном пространстве, где школа была декорациями, а он — актёром, забывшим роль. Аарон был здесь, но неузнаваем. Эндрю заметил это сразу: брат озирался по коридорам, становясь незаметным, как тень, — сутулый, взгляд мутный, руки в карманах. Он избегал глаз, сливался со стенами, когда проходили друзья Сета. Это кольнуло — встряска вчерашняя не прошла даром. Аарон искал дозу? Или прятался от последствий? Через пелену апатии Эндрю видел его как отражение себя: дрожь в пальцах, бледность кожи, глаза, затянутые туманом приближающейся ломки. Это до боли напоминало его самого — в подвале, где тело корчилось, а разум тонул в огне, или в доме, где он переживал это в одиночестве, выживая на одной воле. Вина резанула, как нож: «Я не был рядом, не уберёг. Предал, как кайф предаёт тело». Аарон от него то ли прятался, то ли просто пугался — каждый раз, когда их взгляды пересекались, брат отводил глаза, ускорял шаг, сутулился сильнее. Эндрю следовал за ним незаметно, через толпу, наблюдая, как Аарон крадётся по коридорам, как ребёнок, тайком пробирающийся к холодильнику за запретным лакомством. Сгущающаяся проблема висела в воздухе, как дым от сигареты, — напряжение нарастяжке, готовое лопнуть. Аарон ускользнул в сторону спортзала, место, где, по слухам, крутились дилеры. Тени удлинились в коридоре, свет из окон угасал, создавая кинематографичную атмосферу надвигающегося шторма. Эндрю пошёл следом, но в голове крутилось предложение Рене: «Драться только с теми, кого хочу. Не ради наживы — ради мести». Аарон нырнул в темноту кладовки за спортзалом — узкий проём, где лампочка мигала тускло, отбрасывая тени, как в старом нуаре. Эндрю замер у двери, слушая через щель — дыхание ровное, но сердце стучало. Внутри — шорох, приглушённые голоса. Джейк, тот самый дилер, с татуировкой на шее, стоял в полумраке, освещённый лишь бликом от телефона. Аарон пресмыкался перед ним, как щенок: — Пожалуйста, Джей, всего одну… Я заплачу потом, обещаю. — Голос брата дрожал, ломался, унижение сочилось в каждом слове, как яд. Джейк ухмыльнулся, выманивая — зубы блеснули в полумраке. — А что, твой брат-уродец не поможет? Или он опять пропал? Ползи, Аарон, покажи, как хочешь. Аарон опустился на колени, протягивая руку, пресмыкаясь — медленно, сломленно. Сцена, что резанула Эндрю по живому, напомнив, как он сам пресмыкался в подвале перед дозой, чтобы выжить, чтобы не сломаться окончательно. Предательство жгло: «Я не уберёг его от этой дряни. Сначала источник — потом последствия, как со мной когда-то».

Злоба шевельнулась, апатия треснула: раз, два, три…

Эндрю не вмешался — пока. Он понял: вопрос с братом надо решать сначала с источником, убрать поставщика, кто дурь до Аарона приводит, а потом промывать мозги Аарону. Сначала корень — потом ветви.

***

Скрип подвальной двери прорезал тишину, возвещая о его появлении — резкий, ржавый, как старый нож по металлу. Взрыв грубой, навязчивой музыки обрушился на слух, бас гремел в груди, вибрировал в костях, но Эндрю, словно не замечая оглушительного рева, неспешно направился к колонке — шаги ровные, без спешки. Парни, словно дикие звери, носились по рингу, потные тела блестели под тусклым светом, мышцы напрягались в прыжках, но он будто не видел их — взгляд скользил мимо, пустой и холодный. Слишком резко вдавив кнопку, он оборвал поток звука — резко, без предупреждения, оставив после себя звенящую пустоту, которая повисла в воздухе, как дым. Все замерли — дыхание затаилось, тела застыли в полудвижении. Лишь Рене слегка склонила голову в приветствии — спокойно, с лёгкой улыбкой, в глазах знакомый блеск. Эндрю даже не удостоил её взглядом, его мысли уже были заняты обмерами ринга — точными, холодными, как расчёты машины. Эндрю помнил это место по-другому: год назад он приходил сюда тайком, тренировался в одиночестве, молотил по старым мешкам под тусклой лампочкой, чтобы выплеснуть злобу, не трогая никого — кулаки врезались в пыльную кожу, пот стекал по спине, а тишина была единственным спутником. Тогда здесь не было ничего — только пыль, эхо ударов и тишина, густая, как паутина. Теперь всё изменилось: организованный ринг из потрёпанных матов, обведённый мелом, зрители в полумраке, слоняющиеся по углам, как тени в старом кино, где каждый кадр пропитан напряжением, запахом пота и ожиданием крови. Рене была отличным руководителем клуба, на стене за её спиной, подобно трофеям, висели списки — аккуратные, чёткие. Имена, результаты поединков, рейтинги… Но один список притягивал взгляд Эндрю, словно магнит — красный, подчёркнутый, полный целей. Всё было чётко разделено по весовым категориям. Рост, вес — в каждом столбце, цифры холодные и точные. Именно то, что нужно Эндрю. Ещё с детского дома он научился, лишь взглянув на человека, безошибочно определять длину его рук — как оружие, как угрозу. Вычислить замах — дело техники, привычки, выживания. В зале прокатился шёпот, когда Эндрю приблизился к стене — тихо, но настойчиво, словно намереваясь присвоить себе все имена и цифры, впитать их в себя. Глухие выкрики, шуточки, издёвки — всё это пролетало мимо его сознания, не задевая ни единой мысли, как ветер по стеклу. Эндрю шагнул на ринг и тут же начал отсчитывать шаги от края до края — медленно, стремясь подчинить пространство своему контролю, сделать его своим. Десять шагов — ровно, точно. — Нам нужно оценить твои новые физические данные, — улыбнулась Рене, и в её глазах мелькнул знакомый, хищный огонёк острый, предвкушающий. — Коллин, ты первый. Снова смешки нервные, приглушённые. Рене, для разминки, выставила против него чуть ли не самого слабого. Его имени не было в буклете — не стоил он того. «Коллин — 175 сантиметров», — словно слайд, вспыхнуло в голове Эндрю — ярко, чётко. Пока Коллин, прыгая по рингу, пытался разогреться размахивая руками, кривясь в самодовольной ухмылке, мышцы напрягались под кожей, Эндрю закрыл глаза и погрузился в мир математических расчётов — холодный, точный, спасительный. Размах рук равен росту. Значит, замах для удара составляет четверть роста. Выброс руки при ударе — половина. Эндрю должен находиться от него на расстоянии 87,5 сантиметров. Сокращаем вдвое — 43 сантиметра. Безопасное расстояние для уклонения — идеальное, выверенное. Высчитав все показатели, Эндрю понял, что для точного удара ему нужно приблизиться всего на 38 сантиметров. Полшага от безопасной зоны ровно столько, чтобы сломать. Эндрю стоял, веки плотно сомкнуты, пока все цифры не заняли свои места в сознании, создавая непробиваемую ментальную броню, щит от касаний, от боли. Это позволяло избежать ненужных прикосновений, лишних, опасных. Открыв глаза, он встретился взглядом с Коллином — холодно, без эмоций. В насмешливых глазах плескалась самоуверенность — глупая, слепая. Затем Эндрю перевёл взгляд на ступни противника, фиксируя, запоминая. Шаг, ещё шаг в сторону. Коллин разминал мышцы, не подозревая, что раскрывает перед ним свои секреты — все слабости, как на ладони. Стойка. Расстояние шагов. Всё предсказуемо. Вариации минимальны. Эндрю знал о Коллине почти всё — до мелочей, до вздоха. Миньярд перевёл пустой взгляд на Рене и коротко кивнул — молча, готов. Громкий удар гонга разорвал тишину — металлический, резкий. Коллин рванулся вперёд, выбрасывая правую руку, быстро, но предсказуемо. Полторы секунды на замах. Эндрю зафиксировал — точно, без ошибки. Оставаясь неподвижным, он слегка склонил голову влево, минимально. Скорость выброса руки — 0,3 секунды — отмечено. Шаг назад, уклонение от бокового хука левой — плавно, без усилий. Не ведущая рука всегда медленнее, слабость очевидная. Эндрю уворачивался, почти не поднимая рук экономно, точно. Анализировал — каждый миг, каждый мускул. Шаг, шаг, удар. Удар, шаг в сторону, удар левой. Уклониться — проще простого, как дыхание. Коллин зарычал злобно, носясь по рингу, пот лился по лицу, но Эндрю не позволял ему сократить дистанцию для безопасного уклонения — держал, контролировал. Снова: шаг, шаг, удар. Удар, шаг, удар левой — повторяющийся паттерн, как часы. Перед ударом левой Коллин отступал на полшага — привычка, фатальная. Идеальная позиция для контратаки. Время на замах, почти целая секунда — роскошь. Коллин нанес удар, и Эндрю, уклонившись влево, вышел на траекторию левого хука — намеренно, точно. Коллин сделал полшага назад, и Эндрю вырвался из зоны безопасности, стремительно шагая вперёд — молниеносно. Кулак уже летел, но Эндрю знал об этом заранее, нырнул под него — низко, плавно и, используя инерцию тела, нанес один удар в челюсть — точный, хлёсткий, сокрушительный. Коллин дёрнулся резко, как от тока, и рухнул на пол тяжело, с глухим стуком. Эндрю сократил расстояние и нанес ещё один удар в лицо без паузы, без жалости. Хрустнул нос громко, мокро, кровь хлынула потоком тёплой, алой, заливая маты. Звук гонга спасительный для Коллина. Эндрю одержал победу, нанеся всего два удара — экономно, идеально. — Следующий! — выкрикнула Рене, и в её голосе звучала неприкрытая радость — острая, хищная. Эндрю наконец-то ощущал своё тело, каждую напряжённую мышцу, каждую саднящую костяшку, адреналин пульсировал в венах, как огонь. Он не просто избивал — он унижал противников, сводил с ума уклонениями неуловимыми, издевательскими. Кулаки и ноги яростно рассекали воздух, но так и не находили его только пустоту, только ветер. Каждый выпад заканчивался лишь бессильным объятием пустоты — фрустрированным, бессильным. Тех, чьи имена горели багровым в «красном списке» Рене, он терзал с особой, почти садистской утонченностью медленно, точно, наслаждаясь каждым хрустом. Хруст ломающихся костей звучал для него сладкой, зловещей музыкой, эхом подвала, но теперь он дирижёр. И эта жестокая игра продолжалась до тех пор, пока на ринг не вышел он, тот самый поставщик, перед которым Эндрю застал Аарона, униженно склонившим голову. Он возглавлял список, непобедимый гладиатор арены — массивный, уверенный. Эндрю нутром чувствовал, что этот поединок не будет лёгкой прогулкой, воздух сгустился, напряжение зазвенело. Миньярд, словно вынырнув из омута забытья, растерянно огляделся — на миг, слабо. Он всё ещё стоял на ринге, противники сменяли друг друга, а он оставался недвижим — неподвластный, несломленный. Толпа зрителей выросла втрое — шум нарастал, вся школа собралась здесь, чтобы поглазеть на него, словно на цирковую диковинку — шёпот, вспышки телефонов, запах пота и возбуждения. Шум и гам людей приглушённые разговоры, шорох ног, хриплый смех заставили Эндрю сжаться поначалу, тело напряглось, как струна, готовая лопнуть, готовое к драке или бегству. Джейк выглядел уверенным, ухмылялся широко, будто это его территория, а Эндрю — тощий сучок, которого он раздавит одной рукой — легко, с наслаждением. Джейк не знал, что Эндрю уже не тот — не жертва, а машина, отточенная болью, выкованная в аду. Джейк пошёл первым, но не молча — издевался, как привык с клиентами, голос низкий, ядовитый: — Твой братёнок пресмыкался вчера, как щенок, умолял о дозе. «Пожалуйста, Джей, всего одну, я заплачу потом». Ползал на коленях, унижался, а ты где был, герой? Пропадал в своей дыре? Слова били, как удары, точно в болевые точки, напоминая, как Аарон крался в кладовку, пресмыкаясь перед этим ублюдком, выманивающим унижение за крошку дряни — голос дрожал, глаза молили. Джейк вцепился в Эндрю сзади, обхватил руками за грудь, крепко, удушающе, пытаясь сделать бросок: давление рёбер, горячее дыхание на шее, запах перегара и дешёвого одеколона смешался с сыростью подвала, удушая, вызывая тошноту. Пытаясь повалить, он шипел в ухо — близко, интимно: — Твой Аарон, мой постоянный клиент, плакал, когда я отказывал, обещал всё, что угодно. А ты? Ты его не спасёшь, ублюдок. И всё рухнуло, дамба треснула. Воспоминание ударило: подвал, где гости зажимали так же — руки на рёбрах, давление, пока тело корчилось от дозы, ломка жгла вены, как огонь, а он отбивался, царапал, кусал, но они держали крепче, шепча: «Лежи спокойно, это для твоего же блага» — ложь, всегда ложь. Ярость ударила в голову, как раскалённый гвоздь, не та, что раньше, контролируемая, а хлещущая, как кровь из раны, неукротимая. Эндрю перестал чувствовать боль, тело стало машиной, отточенной в аду, каждый мускул вибрировал от адреналина, кожа горела, но не от ударов, а от внутреннего огня очистительного, разрушительного. Он врезал локтем назад точно в солнечное сплетение, удар глухой, как по барабану, Джейк хрипло выдохнул, воздух вышел из лёгких с влажным звуком, хватка ослабла на долю секунды достаточно, потёк пот по спине, смешавшись с первыми каплями крови от царапин на руках. Эндрю развернулся внутри захвата, быстро, как пружина, схватил запястье противника, вывернул привычное движение, отточенное в подвале на тех, кто платил за его тело, хруст кости эхом отразился от стен, как треск ломающегося дерева, Джейк взвыл, как раненый зверь, боль прострелила его руку молнией, заставив тело изогнуться в судороге, но Эндрю уже бил кулаком в челюсть, треск зубов эхом разнёсся по залу, кровь брызнула алой струёй, потекла по подбородку, капая на маты с влажным шлепком, запах железа смешался с потом и сыростью, удушая зрителей, заставляя их морщиться и отшатнуться. Коленом в живот удар глухой, как по мясу, Джейк согнулся пополам, воздух вырвался с хрипом, рвотный позыв сотряс его тело, но он удержался на ногах — еле, ещё раз, ещё — ребра хрустнули под коленом, как сухие ветки под ногой, боль пронзила Джейка, как нож, вонзившийся в плоть, он закашлялся кровью хрипло, мокро, потёки алые размазались по лицу, смешавшись с потом, капая на пол, где лужицы отражали тусклый свет, дрожа от вибрации матов. Зрители замерли — дыхание толпы стало прерывистым, тяжёлым, как в кино, где камера замедляет время, фокусируясь на капле крови, летящей в воздухе медленно, искрясь под тусклым светом, на потеке по лицу, на запахе железа, что висел тяжёлым облаком в сыром воздухе, заставляя горло сжиматься спазмом, ноздри гореть. Джейк пытался контратаковать отчаянно, с рычанием, кулак задел нос Эндрю, хруст хряща эхом отозвался в голове острый, как треск ломающегося льда, кровь хлынула горячей струёй, потекла по губам солёная на вкус, смешавшись со слюной и потом, запах меди заполнил ноздри густо, заставляя глаза слезиться от жжения, но Эндрю не почувствовал боли — ярость заглушила всё, тело двигалось само, как в трансе, на чистом инстинкте выживания. Он врезал в ответ — кулак в висок, удар глухой, как по мясу, тяжёлый и точный, Джейк покачнулся — резко, неустойчиво, глаза закатились белками на миг, кровь из уха потекла тонкой струйкой, смешавшись с потом на шее, оставляя липкий, тёмный след на коже, тело дёрнулось в конвульсии, как от электрического разряда — судорожно, беспомощно. Тишина — как после выстрела, эхом отдающаяся в сырых стенах подвала, густая и давящая. Потом кто-то из зрителей выругался восхищённо — хрипло, с придыханием. Кто-то засмеялся нервно — коротко, истерично. Элисон, непонятно откуда взявшаяся у края ринга стройная фигура в полумраке, медленно хлопнула в ладоши не в восторге, а в признании, тихо, но отчётливо. Рене просто смотрела — спокойно, без удивления, глаза её блестели в тени. Как будто знала, что так и будет — неизбежно, с самого начала. Эндрю стоял над телом грудь ходила ходуном, дыхание рваное, горячее. Кровь текла из его собственного разбитого носа тёплая, обильная, Джейк всё-таки успел задеть. Он вытер её тыльной стороной ладони грубо, размазав по щеке алым следом, и сошёл с ринга медленно, ноги тяжёлые, но уверенные. Руки дрожали мелко. Не от слабости — от адреналина, от прилива жизни, который он не чувствовал с тех пор, как очнулся в той ванной — холодной, полной крови и пустоты. Гнев. Радость мести. Сила. Контроль — наконец-то свой, вырванный зубами. Он снова чувствовал себя живым. Он чувствовал — по-настоящему, до костей. Дрожь прокатывалась по телу волнами от холода, от усталости, от остатков адреналина, капала с кончиков пальцев вместе с чужой кровью разбавленной, розовой, смываемой наконец. Эндрю стоит неподвижно, позволяя воде смывать грязь с кожи, с рук, с лица, но внутри она остаётся — въевшаяся, вечная. Эйфория от драк греет изнутри — сила, понятная боль в бою, к которой привык, отыгрываясь за подвал, за каждое касание, за каждую ночь. И в этот момент он понял: это только начало…