Грязь

‎Минсу. Он был словно ангелом, спустившимся с небес, и я погрузил его в пучину похоти, наркотиков и саморазрушения. Но я лгу самому себе. Он не падал — он шагнул навстречу, и в его глазах я увидел то же голодное любопытство, что горело когда-то во мне. ‎ ‎Все началось еще на играх, тогда я узнал, что ангелы тоже бывают небезгрешны. Он такой же как и я. Сначала, он взял из моего креста три таблетки. Узнал я об этом быстро. Его поведение выдало. Потом он показал мне шрамы на сгибе локтя. Это было так странно. Видеть, что кто-то, такой невинный и неприкосновенный на вид, такой же торчок, как и я. Эти тонкие белые линии на его идеальной коже были тайным шифром, посланием, которое я прочитал с первого взгляда. Мы поняли друг друга без слов. ‎ ‎Мы ушли с игры вместе. И разделили одну, оставшуюся таблетку на двоих в поцелуе. Это было просто великолепно, нечто. Горьковатый привкус химии на его губах смешался со сладостью, и мир не взорвался, а растворился, превратился в мерцающую субстанцию, где было только его дыхание у моего уха и биение его сердца в такт моему. Мы не говорили, мы тонули в этом гуле, в этом вакууме, где не было ни игр, ни долгов, ни страха, только тепло, расходящееся по венам, и его рука, сжимающая мою, как якорь. ‎ ‎С той ночи мы стали двумя сторонами одной монеты, отполированной до блеска нашим общим пороком. ‎Я забрал его к себе. Он был как щенок, выброшенный на улицу, — с одним рюкзаком, в котором лежало ничего. Ничего, что имело бы значение в реальном мире. Кроме карты, зарегистрированной на его имя, которую он в жизни не видел (как оказалось, с деньгами не обманули, и действительно выдали), и телефона всего побитого, которому по виду было лет сто. Он щелкал потрескавшимся экраном, и это зрелище было таким же убогим и неуместным, как и он сам в моем доме. В тот же день я отвел его в салон, купил новенький, блестящий гаджет. Он держал его в руках с благоговением, словно священный артефакт, а не инструмент для связи в мире, который их отверг. ‎ ‎Приведя его к себе домой, я понял, что принес в свое логово не просто сообщника, а целую вселенную. Моя берлога, пропитанная потом, страхом и химическим дымом, впервые за долгие годы наполнилась светом. Его светом. Я учил его, как растянуть кайф, как смешивать вещества, чтобы они пели, а не кричали внутри. Я был его проводником в этот адский рай, и он впитывал все с жадностью неофита, с доверием, от которого сжималось мое старое, черствое сердце. ‎ ‎А он, мой ангел, учил меня тишине. Тишине, которая наступала после, когда мы лежали на голом матрасе, конечности тяжелые, а мысли прозрачные и легкие, как дым. Он рассказывал мне о книгах, которые читал в библиотеке, о запахе дождя на асфальте в его родном квартале, о том, как хотел научиться играть на гитаре. Его слова были такими же чистыми и ядовитыми, как первый укол. В них была жизнь, которой у меня никогда не было. И в этой тишине, в шепоте его воспоминаний, я начал понимать, что мы не просто убегаем от реальности. Мы по крупицам создавали свою. ‎ ‎По ночам, когда химическая благость отступала, его накрывало волной паники. Он вжимался в меня, дрожа, и шептал: «Танос, я боюсь, что они найдут нас. Вернут туда». И я, весь израненный, циничный зверь, которого жизнь научила не верить никому, прижимал его к себе и бормотал что-то бессвязное, успокаивающее. Я стал его стражем, его крепостью. И в этом новом амплуа я с ужасом и восторгом осознавал, что наше саморазрушение превратилось в нечто иное. В странную, исковерканную форму жизни. В сосуществование. ‎ ‎Он ходил в моей одежде, растянутых футболках, и я впервые поблагодарил себя за любовь к покупке вещей на 4 размера больше. Было в этом что-то утешительное — прятать его в толще хлопка, который пах мной, дымом и этим подвалом. Мои футболки висели на нем, как платье, чуть ли не доставая до колен, открывая тонкие, почти девичьи ключицы. Иногда он носил мои трусы в качестве шорт, и вид его бледных ног, выступающих из-под темной ткани, вызывал у меня приступ странного, собственнического умиления. Он укутывался в мои худи, пряча в капюшон руки, и тогда от него оставалось только лицо — хрупкое, слишком красивое для этого мира. ‎ ‎Я купил ему немного своей одежды, по его размеру, которую он хоть и реже, но носил. Носил аккуратно, словно боялся испортить. Но самыми дорогими для меня оставались те моменты, когда он, еще влажный из душа, с мокрыми ресницами, запускал руки в груду моего белья и доставал оттуда первую попавшуюся футболку. Натягивал ее на свое исхудавшее тело, и ткань безжалостно подчеркивала его хрупкость. В этом был ритуал. Знак того, что он здесь, что он мой. ‎ ‎Я наблюдал за его изменениями. Не только физическими — проступающие ребра, тень под глазами, ставшая постоянным жильцом. Нет. Я наблюдал за тем, как его невинность, та самая ангельская оболочка, не исчезала, а мутировала. Она пропитывалась ядом, которым мы делились, и становилась другой — острой, осознанной, почти демонической. Его смех, когда химия била в голову, стал громче, в нем появились низкие, хриплые нотки. Его пальцы, когда он тянулся за стаканом или прикуривал, больше не дрожали. Движения обрели какую-то обреченную плавность. ‎ ‎Он учился у меня не только тому, как затуманить рассудок. Он учился выживать. Учился моей настороженности, моей паранойе, умению слышать шаги за дверью, пока еще они только замирают на лестничной клетке. И в этом была наша общая трагедия. Я не просто делил с ним свой кров и свой дурман. Я передавал ему свою болезнь, свои шрамы, свой испуганный звериный инстинкт. И он, мой светлый ангел, принимал это все с той же жадной покорностью, с какой принимал мои поцелуи. ‎ ‎Он подсел на сладкое вместе со мной. Пожалуй, чай, дорожка кокаина на двоих и пачка шоколадного печенья стало нашим обыденным набором к чаепитию. Это был наш странный, извращенный ритуал. Я заваривал крепкий черный чай, чтобы перебить химическую горечь во рту, а он, с торжественным видом, раскладывал печенье на блюдце, которое где-то стащил и гордо называл «наш сервиз». ‎ ‎Сначала это казалось нелепым — эта детская сладость, ворвавшаяся в наш отравленный мир. Но потом я понял гениальность этого сочетания. Резкий, обжигающий взлет порошка, за которым следовала томная, тягучая эйфория, и тут — нежный, тающий во рту шоколад. Сладость обманывала тело, убаюкивала его, делала кайф глубже и обволакивающее. Он откусывал печенье маленькими кусочками, и сахарная пудра оставалась у него в уголках губ, как следы другого, невинного греха. ‎ ‎Я наблюдал, как он погружался в эту двойную зависимость — от сахара и от порошка, — и это было похоже на танец. Сначала резкий, нервный всплеск энергии, когда мы говорили обо всем и ни о чем, строили безумные планы по захвату мира, смеялись до слез над глупостями. Потом, на спаде, наступала та самая сладкая истома. Мы валились на диван, и он, уже вязкий и мягкий, прижимался ко мне, жевал последнее печенье и что-то бормотал, а я слушал шум его дыхания и биение своего сердца, которое уже не колотилось, а просто тяжело и медленно перекачивало эту новую, густую кровь. ‎ ‎ ‎Я не готовил. И Минсу тоже, но, на последних силах, иногда мог немного прибраться на столе после наших посиделок, собрать пакет, даже выйти на улицу и выкинуть его, опять же в моей одежде. Это было его крошечное, отчаянное домоводство. Я наблюдал, как он, шатаясь от усталости или последствий дозы, медленно сгребал пустые пачки от печенья, обертки, смятые стаканчики. В его движениях была какая-то трогательная, почти инстинктивная попытка создать подобие порядка в нашем общем хаосе. Когда он выходил выкидывать мусор, закутанный в мое худи, слишком большое для него, я следил за ним из окна, пока его силуэт не растворялся в темноте, и не возвращался обратно, пахнущий холодным ночным воздухом. ‎ ‎Я заказывал доставки. Пиццу, кимпаб, иногда делал заказы на доставку из магазинов, различных раменов и по мелочевке — мандарины и... ананас. Это стало нашим ритуалом, таким же священным, как и чай с дорожкой. Открытие коробки с пиццей было для нас как вскрытие капсулы с чистым, неиспорченным счастьем. ‎ ‎Минсу любит ананасы, и мы в этом сошлись, как и во вкусах в пицце и рамене. Он любил ананасовую пиццу и сырный рамен, как и я. Мы так похожи! ‎ ‎Мы ели прямо из коробок, сидя на полу, прислонившись к матрасу. Он, бывало, подолгу держал во рту кусочек ананаса, зажмурившись, словно пытался растянуть удовольствие. А потом открывал глаза, смотрел на меня, и в его взгляде читалось то же самое, что и у меня: мы нашли друг друга. Среди всех людей, во всем этом безумном мире, мы нашли того, кто разделяет не только тягу к саморазрушению. ‎ ‎Он оказался еще более шикарным в постели. Иногда было больно видеть его исхудавшее тело, иногда в синяках из-за его же неуклюжести, но он был просто идеален, будто создан чтобы принимать мой член. Восхитительно тугой и чувствительный, особенно под дозой, когда каждое прикосновение отзывалось в нем долгим, томным стоном. Его кожа становилась горячей и покрывалась легкой испариной, словно перламутром, и в полумраке комнаты он сиял, как призрачное видение. ‎ ‎Мы часто были в позе наездницы. Мне нравилось отдавать ему контроль, наблюдать, как он, с закрытыми глазами и откинутой головой, двигается в своем собственном ритме, находя ту грань между болью и наслаждением, на которой мы существовали. Но я заметил, что от этого у него появляются синяки на бёдрах. Сначала это были лишь легкие кровоподтеки, отпечатки моих пальцев на его бледной коже. Но со временем они темнели, превращаясь в фиолетовые и желтоватые пятна, карту нашего греха, написанную на его теле. ‎ ‎Вид этих синяков вызывал во мне странную смесь вины и гордости. Это были отметины, доказательство того, что он был мной, что он был здесь, со мной. Но в редкие, трезвые моменты, когда сознание прорезалось сквозь химический туман, я видел в них уродливые следы насилия над чем-то хрупким и прекрасным. ‎ ‎Тогда я начал подкладывать под него свое одеяло, старался держаться за его талию, а не за бедра, целовал каждый новый синяк, когда мы лежали после, пытаясь загладить вину, которую не смел произнести вслух. Он же, казалось, не придавал им значения. Иногда он сам проводил пальцами по этим пятнам, смотря на них с отстраненным любопытством, как будто это были не его синяки, а часть какого-то чужого пейзажа. ‎ ‎И вот, он снова выходит из комнаты в моей растянутой футболке, потирая глаза и придерживаясь за стену. Мой бедный мальчик, совсем исхудал, иногда даже становится больно смотреть на него. Прозрачная кожа настолько натянута на запястьях, что, кажется, проступит синева вен, если прикоснуться. В последнее время он начал очень много спать, и в основном проявлять активность по ночам. Днем он растворялся в серых тенях подвала, а с наступлением темноты оживал – бледный ночной цветок, распускающийся под искусственным светом лампы. Я стараюсь придерживаться его режима. Что мне еще оставалось? Мой мир давно сузился до этих стен, а теперь и до его ритмов. ‎ ‎Он выглядел со стороны как лохматенький котенок. Весь растрепанный, такой милашка. Темные волосы торчали в разные стороны, а в больших глазах застыла мутная дымка не до конца развеявшегося сна. Я подзываю его к себе на диван, и он сразу же идет ко мне, шлепая босыми ногами по грязному полу. Когда-нибудь, я помою полы.. Это обещание, которое я даю себе уже который месяц, но грязь стала частью нашего ландшафта, как пыль на единственной лампе или трещина на потолке. ‎ ‎Он садится ко мне на колени, и я чувствую, как мало в нем осталось веса – лишь хрупкий остов, обтянутый кожей и моей футболкой. Я осторожно кладу руку ему на талию, вторую пристраивая на волосах. Он издает тихий, похожий на мурлыканье звук и прижимается лбом к моей шее. Его дыхание горячее и неровное. Под ладонью я чувствую каждый позвонок, каждое ребро, будто пересчитывая четки его медленного разрушения. ‎ ‎Он резко отстраняется, начиная разглядывать стол, будто в поиске чего-то, пока не начинает тянуться с моих колен за бутылкой с остатками минералки. Его движения резкие, порывистые, будто кукольные – мозг отдает команды с опозданием, и тело пытается нагнать упущенное рывками. Я спокойно передаю сам ему эту бутылку. Его пальцы дрожат, когда он берет ее, и несколько капель проливается на мою футболку, оставляя темные пятна. Он делает несколько жадных глотков, запрокинув голову, и я вижу, как напрягаются и двигаются под его тонкой кожей мышцы горла. ‎ ‎— Хочешь пиццу? Полчаса назад приехала, еще горячая. — Бросаю я, глядя на то, как он поворачивается ко мне и лишь кивает. ‎ ‎Он давно перестал говорить, словно стал немым, но я знаю, он может. Просто не хочет, теперь его речь не звучит логически верной. ‎ ‎Его молчание стало для меня отдельным языком. Я научился читать его по дыханию, по тому, как он морщит лоб, по тому, как его взгляд становится то остекленевшим, то невыносимо острым. Это молчание было громче любых слов – в нем звучали все наши страхи, вся наша усталость, вся та боль, для которой у нас не находилось названий. ‎ ‎Я встаю, чтобы принести коробку, и чувствую его взгляд на своей спине. Он следит за мной, как малое дитя, боясь потерять из виду. Возвращаюсь, вскрываю картонную крышку. Пар поднимается к потолку, а с ним – знакомый, почти домашний запах теста, сыра и ананасов. Он медленно тянется к куску, его движения становятся плавнее, словно этот запах ненадолго возвращает его в реальность. Он отламывает маленький кусочек корочки, кладет в рот и жует медленно, вдумчиво. ‎ ‎— С начинкой часть покушай. — Я беру тот же кусок, где он отломил кусок корочки, поднося его краешком с начинкой к его губам. ‎ ‎Он откусывает кусочек, медленно его пережёвывая. Его челюсть двигается вяло, будто это требует невероятных усилий. Я слежу, как капля томатного соуса остаётся в уголке его рта, ананасная прожилка тянется от губы к куску в моей руке. Он не торопится, его взгляд устремлён куда-то внутрь себя, в туманные дали, куда я уже не могу за ним последовать. ‎ ‎Я чувствую, как под моей ладонью на его спине проступают ребра, каждое — как ступенька вниз. Он сглатывает, и его горлышко снова напрягается — такой хрупкий механизм, поддерживающий жизнь в этом почти невесомом теле. ‎ ‎— Хорошо? — спрашиваю я, хотя знаю, что он не ответит. ‎ ‎Он лишь прикрывает глаза. Его молчание — это целый язык, который я постепенно начал понимать. Это «да», это «спасибо», это «мне страшно», и «не отпускай» — всё сразу. Я протираю большой палец о его губу, убирая соус, и он инстинктивно приоткрывает рот для следующего укуса. ‎ ‎Он доедает кусок с моих рук, начиная самостоятельно тянуться за вторым, пока я пытаюсь нащупать пульт под смятым одеялом. Его пальцы, тонкие и бледные, уже тянутся к коробке, и в этом простом движении есть что-то от прежнего Минсу — того, что был до игр, до наркотиков, до меня. Миг почти нормальной жизни, такой хрупкий, что я задерживаю дыхание, боясь его спугнуть. ‎ ‎— Хочешь посмотрим что-нибудь? — мой голос звучит хрипло, разрывая тягучую тишину. Пальцы наконец натыкаются на холодный пластик пульта. — Кстати, клад забрал. Сегодня одну на двоих, помнишь? ‎ ‎При этих словах он замирает. Его рука, уже почти коснувшаяся пиццы, медленно опускается. Он поворачивает ко мне лицо, и в его глазах, еще секунду назад мутных и отсутствующих, вспыхивает тот самый огонек — острый, голодный, понимающий. Он кивает, один короткий, резкий кивок, и в нем вся наша общая суть. Он помнит. Как может не помнить? ‎ ‎Я включаю телевизор. Экран оживает, заполняя комнату мерцающими синеватыми бликами. Какой-то старый мультфильм, бессмысленный и цветной. Нам это нравится. Нам не нужно смотреть, нам нужно, чтобы было светло и шумело, чтобы этот гул заглушал мысли, которые приходят, когда вокруг слишком тихо. ‎ ‎Я достаю из кармана зип-пакетик со знакомым порошком, немного отодвигая коробку с пиццей, и рассыпаю грамм содержимого, разравнивая лежащей рядом карточкой. Движения отточены до автоматизма — никаких лишних движений, только точность алхимика, приготовляющего эликсир нашего забвения. ‎ ‎— Сверток принести или так снюхаешь? — Я глажу его по голове, пока он глядит на ровную дорожку кокаина. Его зрачки уже расширяются в предвкушении. ‎ ‎— Так снюхаю.. — его голос тихий, но твердый, без обычной запинки. Химия возвращала ему дар речи, пусть и ненадолго. ‎ ‎— Слезь с колен, так неудобно будет. ‎ ‎Он покорно слазит с моих колен, пристраиваясь рядом и нагибаясь над дорожкой, предварительно зажимая одну ноздрю. Я делаю тоже самое, пристраиваюсь с другого конца. Наши головы почти соприкасаются, два грешника у одного алтаря. ‎ ‎— Давай. ‎ ‎Одновременный вдох — резкий, глубокий. Знакомое жжение в ноздрях, горьковатый привкус, стекающий по горлу. Мы снюхиваем с одинаковой скоростью, но ему все равно досталось чуть побольше. Ну и пусть. Пусть его кайф будет ярче, пусть боль уйдет дальше. Он закидывает голову, морщится, и я вижу, как по его лицу проходит волна — сначала дискомфорт, а потом... освобождение. ‎ ‎Он снова плюхается на мои коленки, наконец беря кусок пиццы. Я вижу, как расслабление начинает накрывать его с головой. Губы растекаются в томной улыбке, а плечи наконец расслабленно опускаются. Его тело, всегда такое напряженное и скованное, теперь обмякло, доверчиво прильнув ко мне. ‎ ‎— Хорошо? — спрашиваю я, уже зная ответ. ‎ ‎Он кивает, прижимаясь щекой к моей груди. Его дыхание выравнивается, становится глубже. В его глазах — та самая благодатная пустота, ради которой мы готовы на все. ‎ ‎Через несколько минут мир начнет плыть, краски на экране взорвутся фейерверком, а прикосновения станут огненными прожилками под кожей. Но пока что мы просто сидим и ждем. ‎ ‎