Нежность в лаборатории.

Власова судорожно выдохнула, в очередной раз безуспешно пытаясь сосредоточиться. Пустой кабинет Галины Рогозиной давил тишиной, а страх сковывал горло мертвой хваткой. Мысли лихорадочно бились в висках, перебирая и снова отбрасывая разрозненные факты дела. Она нервно поправила пиджак, потом волосы, снова пиджак — и замерла, ухватившись за ремень, когда в кабинет, отчаянно стуча каблуками, ворвалась Амелина. — Где Галина?! — выдохнула та, тяжело дыша и упираясь ладонями в стеклянную столешницу. — Она ещё не вернулась. Что ты нашла? — Рита тут же ринулась к программистке, хватая её за плечи, заставляя выпрямиться. — Телефон засветился за городом. Всего на несколько секунд, чтобы отправить сообщение, но мы успели его запеленговать, — Оксана широко улыбнулась, торжествующе втиснув между их лицами чужой смартфон с горящим экраном. — Умница, Амелина! — С неподдельным восторгом, срываясь на высокой ноте, выдохнула Власова, выхватывая телефон и отступая на шаг, чтобы прочитать сообщение. — Поняла. Скажи Галине, что я уже выехала! По пути позвоню Данилову. Рита звонко чмокнула блондинку в щёку и, не обращая внимания на её крики вслед, пулей вылетела из кабинета. Амелина покачала головой, на секунду застыв в дверном проёме. Кончики её пальцев невольно коснулись щеки, где прижигающим пятном осталось ощущение от поцелуя. По шее разлился румянец, а губы сами собой растянулись в смущённой, странной улыбке. Взгляд упал на собственную руку, всё ещё чувствующую тепло Ритиного прикосновения. Что-то внутри приятно сжалось, и мысли, словно заевшая пластинка, снова и снова прокручивали один и тот же момент: её восторженный голос, её запах, это стремительное, нежное прикосновение губами. Оксана, всё ещё не в силах справиться с дурацкой улыбкой, покачала головой и направилась обратно в лабораторию, где её ждал Тихонов. — Ну что? — Иван снял наушники в ту же секунду, как она переступила порог. Цепкий взгляд парня тут же выхватил румянец на её шее, и он, не говоря ни слова, оттолкнулся от стола. — Погоди-ка. А это что у тебя такое? — О чём ты? — попыталась блефовать Оксана, но вышло слабо. Глупая улыбка упрямо расползалась по лицу, а когда Тихонов ткнул пальцем в направлении её шеи, она и вовсе почувствовала, как заливается краской. — Я просто быстро бежала по коридору, вот и всё. — Врёшь, как дышишь, — Иван сощурился, склонив голову набок с видом следователя, берущего признание. — Ты к Галине Николаевне ходила… или не к Галине Николаевне? — Тихонов, отстань! Лучше за телефоном следи, — отмахнулась Амелина, будто от назойливой мухи, и с преувеличенным рвением уткнулась в монитор, отслеживая сигнал оперативников. — Ладно, ладно… Я это запомнил, — с притворной суровостью пригрозил парень и, усмехаясь, вернулся к своему столу, снова напялив наушники.

***

Тишину холла ФЭС разорвал звонкий, радостный голос ребенка:

—Мама!

Мальчик лет семи вырвался из осторожных объятий Власовой и стремительно бросился к вошедшей женщине. Та, не обращая внимания на окружающих, рухнула на колени, с силой прижав сына к груди, и зарыдала — беззвучно, надрывно, её плечи трепетали от каждого всхлипа. Слёзы текли по лицу ручьями, оставляя влажные следы на куртке ребёнка. Полный безграничной благодарности взгляд, поднятый на команду оперативников, высыпавшихся на шум, говорил красноречивее любых слов. Рита, Оксана, Иван и Валентина не пытались сдержать улыбки. В этот момент даже циничная Антонова позволила себе расслабиться. Дело было тяжёлым, грязным, но самое ужасное в нём — моральная сторона — затронула каждого, и теперь эта радостная развязка смывала с души налипшую грязь. — Вы можете гордиться собой, — тихо, но чётко нарушила момент Галина Николаевна. Она легонько сжала плечи Ивана и Валентины, переводя взгляд на уходящих мать и сына. — Спасли ребёнка, обезвредили преступников и вернули честное имя коллеге. Работа высшего класса. — Надеюсь, за такие заслуги руководство организует прибавку? — с напускной небрежностью в голосе обернулась Рита. — Декабрь на носу, подарки покупать. — Ага, может, тебе ещё и грамоту в рамочку? — с лёгкой усмешкой парировала Антонова, скрестив руки на груди. — А я бы не отказался! — с внезапным энтузиазмом встрял Иван, вытирая ладонью нос. — Что? Вы знаете, сколько нервов я потратил, взламывая этот дурацкий телефон! — А мне пришлось помучаться, чтобы найти связь между всеми этими файлами, которые щедро сыпали оперативники наши прекрасные! — подхватывает Амелина, сияя улыбкой, в которой читалось и облегчение, и гордость. — Ну, раз уж пошла такая пьянка, — с напускной неохотой протянула Антонова, широко улыбаясь и разводя руками, — то и я бы не отказалась. Не очень-то приятно, знаете ли, работать, когда каждые десять минут в морг врывается кто-то из вас с дурацкими вопросами. Валентина с комичной серьезностью указала на каждого по очереди, вызывая громкий, счастливый хохот. Галина, качая головой, обняла женщину за плечи, но и сама не смогла сдержать улыбку, глядя на свою разгоряченную, ликующую команду. — Ладно, хватит поясничать, — сдалась полковник, скрывая улыбку. — Все по домам. Отдыхать. Приказ был встречен единодушным кивком. Галина и Валентина, продолжив тихий разговор, первыми скрылись в кабинете, плотно притворив за собой дверь. Тихонов, что-то бурча себе под нос о неоценённом гении, поплёлся обратно в лабораторию, оставив девушек одних в холле. Рита, однако, не двигалась с места. Она хмурилась, не отрывая взгляда от стекла кабинета, сквозь которое видны два силуэта, поглощённые оживлённой, но беззвучной беседой. Смех, долетавший оттуда секунду назад, теперь казался ей подозрительно поспешным. Оксана тоже проводила взглядом начальницу и патологоанатома, но почти сразу же вернулась к Власовой. Она несколько секунд разглядывала её хмурый профиль, стараясь заглушить странный, тревожный укол под рёбрами. — Что ж, мне тоже пора, — шумно выдохнула Амелина, сделав шаг в сторону лаборатории, но замерла на месте. — Погоди минуту, — Власова отвела взгляд в сторону, её пальцы резко сомкнулись на запястье Оксаны. — Мы можем поговорить? — Да, конечно, — кивнула та, не в силах оторвать глаз от чужой ладони, ощущая как собственный пульс внезапно сбился. Не долго думая, Рита потянула девушку за собой в лабораторию, где запах химикатов и едких реактивов въелся в стены, и никакой одеколон не мог его перебить. За тонкой перегородкой было слышно, как возится Тихонов, ворча на технику, которую собирался отключить на ночь. Оксана прошла вглубь помещения, машинально оглядывая столы, будто в поисках оправдания своей растерянности, и наконец обернулась к женщине. Рита закрыла дверь так же плотно, как минуту назад это сделала Галина Рогозина. Молча подойдя к окну, она одним резким движением захлопнула жалюзи, и в комнате повис тусклый полосатый полумрак. На лице Амелины, пристально следившей за каждым её движением, отразилось недоумение, см ешанное с нарастающим волнением. — Всё хорошо? — нарушила наконец молчание Оксана, когда Власова, облокотилась о соседний стол и скрестила руки на груди, упрямо глядя в пол. — Не совсем. — Коротко отвечает Власова, а её пальцы заметно впиваются в тонкую ткань любимой рубашки. — Хорошо, что случилось? — Амелина убирает руки в карманы халата, продолжая разглядывать женщину перед собой. — Мне не даёт покоя одна вещь... — слова выходят с трудом, будто ржавыми гвоздями вгрызаясь в горло. Рита поджимает губы, взгляд прикован к полу, где в трещинах плитки утонули капли реактивов. — Боже, Власова, мне из тебя слова клещами вытаскивать, что ли? — в голосе Амелины — стальная проволока нетерпения, но за ним сквозит тревога. Она делает резкий шаг вперёд, нарушая дистанцию, и воздух между ними сгущается. — Что происходит? — Моя дочь. — Рита поднимает глаза, и в их зелёной глубине Оксана видит то, что годами было скрыто за броней служебной холодности: незаживающую рану, кричащую тишиной. Эти два слова обрушиваются на Амелину гравитационной волной. Прошло три года. Три года, которые Рита прожила, замуровав боль в бетонный саркофаг своего молчания. Ни терапии, ни разговоров, ни намёка на слабость. Только Рогозина, как тихий страж этого саркофага, знала и позволяла ей существовать в этом одиночестве. Оксана замирает, сжимая в карманах ладони до хруста в костяшках, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Она боится дышать, боится разрушить хрупкий мост, который Рита внезапно перебросила через пропасть своего горя. — Его похитили совсем маленьким, но он смог запомнить мать. И ждать её, — голос Власовой ровный, почти протокольный, но в уголках глаз дрожит предательская влага, а в сжатых челюстях — напряжение стальной пружины. — Возможно... проблема в том, что он ждал её не так уж долго, — Оксана говорит осторожно, будто ступает по тонкому льду, и делает ещё один микроскопический шаг вперёд, входя в её личное пространство полностью. — Да. Скорее всего, — Риту будто обрезают. Она резко, с присвистом выдыхает, и её тело оседает на край стола, будто под грузом невыносимой тяжести. Длинные пальцы с силой впиваются в волосы из-за чего причёска рассыпается тёмным водопадом. Пальцы с белыми костяшками оттягивают несколько прядей — это инстинктивный поиск физической боли, чтобы заглушить душевную. Голова бессильно падает вниз, и её дыхание срывается — оно становится рваным, прерывистым, сдавленным в горле рыданием, которое она не позволяет себе издать. Плечи напрягаются в тщетной попытке сдержать дрожь, выдавшую всю глубину её отчаяния. В тишине лаборатории, пахнущей спиртом и тоской, слышно лишь это борьбу — безмолвный крик против собственной боли. И Оксана, не в силах найти слов, просто стоит перед ней, понимая, что любое слово сейчас будет лишним, а любое прикосновение — может как ранить, так и стать якорем. — Я просто... — Рита разрывает тишину, её взгляд метается по лаборатории, цепляясь за склянки, провода, всё, что угодно, лишь бы не встречаться с глазами Оксаны. Она пытается выпрямиться, отстраниться, но ноги подкашиваются. — Я... не знаю, что на меня нашло. Просто всё это... — Всё это тяжело, я понимаю. — Оксана мгновенно сокращает расстояние, её руки хватаются за напряжённые плечи Риты, твёрдо прижимая её обратно к краю стола, не позволяя убежать. — Ну, то есть, мне не понять, конечно, ведь ничего подобного со мной не было. Но я вижу, как это тебя разрушает. — Если это попытка утешить, то так себе, — Рита позволяет себе хриплую усмешку, наконец поднимая взгляд на стоящую перед ней девушку. — Тебе следует поработать над навыками психологической поддержки. — Эй! — Оксана хмурится, делая вид, что обижена, и убирает руки с её плеч, скрещивая их на груди. — Сама же меня сюда притащила, а теперь я же и виновата? — Да... Ты права, прости. — Власова снова вздыхает, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть следы внезапной слабости. Её палец случайно задевает влажную полоску у виска. — В последнее время мы стали часто работать вместе. Ну, и не только работать... проводить время на рабочей кухни. И я поняла, что ты... что твоё присутствие действует на меня успокаивающе. Поэтому я подумала, что, может... — Ты начинаешь мямлить, — Оксана мягко смеётся, и её руки снова тянутся к Рите, но на этот раз касаются не плеч, а её лица. Ладони осторожно сжимают влажные от слёз щёки, большие пальцы проводят по скулам. — Тихо. Вдох и медленный выдох. Дыши, Власова. Всё хорошо. Я никуда не ушла. Рита кивает, веки смыкаются, позволяя ей полностью погрузиться в тепло чужих ладоней. Её собственные руки, всё ещё упёршиеся в столешницу, понемногу разжимаются. Дыхание выравнивается, становится глубоким, размеренным и — самое главное — подконтрольным. Навязчивый запах химикатов отступает перед ярким, любимым ароматом духов Оксаны, а её осторожные движения действуют сильнее любого седативного — растворяют напряжение в каждой мышце. Буря, поднятая воспоминаниями, стихает, не исчезая, но возвращаясь в своё логово — в ту самую привычную, ноющую рану в глубине души. Но Власова не торопится отстраниться. Она открывает глаза и натыкается на пристальный, тёплый взгляд Амелины, которая тут же озаряется ободряющей улыбкой. Большой палец всё так же медленно гладит её скулу, и в этом движении уже читается лёгкая неуверенность, намёк на отступление. Но Рита не позволяет. Её пальцы — уже не с бессильной яростью, а с бережной настойчивостью — смыкаются на запястье Оксаны, мягко притягивая ближе. Достаточно близко, чтобы Амелина оказалась в пространстве между её расставленных ног. Шея капитана заливается густым румянцем, выдавая её с головой, куда красноречивее любого смущённого взгляда. Не дав себе ни секунды на сомнения, Рита обхватывает её талию и притягивает ещё ближе, утыкаясь лбом в мягкую ткань свитера на животе. Её выдох срывается — неровный, влажный, сдавленный. Парфюм теперь кажется удушающим, но это не останавливает, а лишь подстёгивает — она глубже вбирает в лёгкие этот чужой, но такой желанный сейчас воздух, этот запах. Плечи Власовой вновь напрягаются, но уже не от боли, а в ожидании. И это ожидание вознаграждается: Оксана, набравшись смелости, отвечает на приглашение. Её пальцы, всё ещё робкие, начинают медленный путь — от округлых плеч, вдоль шеи, к затылку, чтобы запутаться в каштановых прядях. Это уже не просто жест утешения, а безмолвный диалог, тихое разрешение, которое Рита дала себе и ей. Их обычные рабочие вечера давно перекочевали на кухню, в компанию горячего кофе и разговоров обо всём на свете. Конечно, поначалу всё было иначе: натянутая тишина, неловкие паузы, колкие комментарии, обрывающиеся на полуслове. А потом случилось это: — Кофе есть? — Рита, не глядя на Амелину, потянулась к шкафчику. —В чайнике. Только вчерашний, — Оксана, не отрываясь от экрана планшета, мотнула головой в сторону стола. — Разогрей, если не боишься язвы. —У меня уже есть одна, прямо здесь, — Власова бросила взгляд в её сторону, и в воздухе повисла тяжёлая, колючая тишина. Власова была сложным, тяжёлым человеком, буревестником в свинцовом пальто, и понимать её — значило идти против собственного инстинкта самосохранения. А Амелина не собиралась проглатывать её ядовитые подколы, раздражалась на едкие замечания и отвечала тем же. — Слушай, а этот наш вчерашний свидетель... — начала Оксана, разливая по кружкам свежезаваренный кофе. —Который с попугаем? — уточнила Рита, не глядя, протягивая руку за сахаром. —Да. Так вот, он мне одного кардиолога напомнил... Моего первого мужа. — Вздохнула Оксана, садясь на стул. Рита замедлила движение,поставила сахарницу на место. —И что? Тот тоже с птицами разговаривал? —Нет. Он тоже врал так же убедительно, глядя прямо в глаза, — Оксана усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Не знаю, что меня удивляет больше. — Рита отрывает взгляд от документов, встречаясь с заинтересованным взглядом Амеленой. — Что у тебя был муж или что ты не смогла раскусить враньё. Но бесконечные, выматывающие душу рабочие дни в ФЭС сделали своё дело. Постепенно обсуждения дел начали обрастать личными подробностями — осторожными, робкими, будто обе женщины ощупывали почву под ногами, прежде чем сделать шаг. Они говорили о прошлом, о важных моментах, о случайных эпизодах, что сформировали их такими, какие они есть. — Знаешь, а я в детстве мечтала стать балериной, — вдруг сказала Оксана, глядя на пар, поднимающийся над кружкой. Рита,перебирающая очередные бумаги, подняла на неё удивлённый взгляд. —Серьёзно? А что случилось? —Рост случился. — Хмыкнула Амелина, делая несколько больших глотков кофе. — И отсутствие таланта. Мне хореограф прямо и сказала: «Деточка, у тебя для балета две левые ноги и габариты шкафа». Власова фыркнула,но в её глазах мелькнуло нечто похожее на понимание. —Мне повезло больше. Я хотела быть следователем. И вышло. —Потому что упёртая, как баран, — беззлобно констатировала Амелина. —Потому что целеустремлённая, — парировала Рита, но уголки её губ дрогнули. И это помещение, где густой запах свежесмолотых зёрен смешивался с ароматом тех самых палочек, что поставила Белая с решительным «Это успокаивает! И не смейте убирать, а то убью!», стало в какой-то момент желаннее, чем их собственные пустые квартиры. Оно превратилось в островок света в конце долгого дня, в место, где можно было сбросить броню. Теперь каждая из них ловила себя на мысли, что ждёт вечера не ради того, чтобы поскорее рухнуть в кровать, а ради того, чтобы поставить чайник, услышать его закипание и начать говорить. Просто говорить — Держи. — Рита протянула Оксане папку, как только в проёме мелькнула та.— Твои «любимые» финансовые отчёты. Там всё так запутано, что наш бухгалтер рыдал в подсобке. —О, спасибо за подарок, — Амелина с гримасой приняла папку. — Надеюсь, хоть кофе остался? —Всё выпили. — Вздохнула Власова , уткнувшись в кружку. — Как и надежду понять, зачем кому-то понадобилось отмывать деньги через сеть зоомагазинов. —Потому что это гениально, — Оксана с внезапной улыбкой опиралась о стол, словно забыв о кофе. — Все ищут сложные схемы, а тут — корм для хомяков и наполнитель. Никто не заметит. —До тебя, — Рита посмотрела на неё с неожиданным одобрением. — Мне нравится, как ты думаешь. Не как все. —Это комплимент, Власова? Я в шоке. — Оксана ухмыляется, пытаясь свернуть все в шутку. —Считай, что да. Просто... не привыкай. — Хмыкнула Рита, а после поднялась, вытаскивая из тайника кофе. Частая совместная работа привела их сюда, к этому незримому мосту, перекинутому между двумя берегами. Она позволила вдохнуть в жизнь друг друга что-то новое — трепетное, хрупкое и оттого ещё более ценное. Нечто, с чем им предстояло разбираться на ходу, не выпуская рук из рук, потому что остановиться уже никто из них не мог. Да и не хотел. — Легче? — Спустя некоторое время нарушает тишину Оксана, её пальцы все ещё перебирают пряди, словно запоминая их текстуру. — Мг... — мычит в ответ Рита, её лицо всё ещё прижато к свитеру, а пальцы бессознательно сжимают складки ткани, не желая отпускать. — Смотри не усни, — с лёгким, тёплым смешком предупреждает та, ладони мягко опускаются с волос на напряжённые плечи. — Но почему ты не поговорила со мной на кухне? Зачем было тащить сюда, в это холодное царство реактивов? Рита заметно вздрагивает и медленно поднимает голову. В полумраке лаборатории её зрачки расширены, взгляд затуманен и будто бы смотрит сквозь Оксану. Она оглядывается по сторонам, словно впервые видит знакомые очертания столов и приборов, и беспомощно жмёт плечами. — Не знаю, — честно признаётся она, зубы впиваются в внутреннюю сторону щеки. Задумавшись на секунду, неожиданно добавляет: — Ты сказала «мне пора». И я... я подумала, что сегодня не будет нашего «как обычно». И это показалось невыносимым. — Но мы же никогда не ставили будильник для наших посиделок, — мягко парирует Оксана, её брови слегка приподняты от удивления. — Мне иногда и вовсе казалось, будто мы...скрываемся. — Что? — Рита недоумённо хмурится, её взгляд наконец фокусируется. — От кого? И что именно, прости, мы скрываем? — Ну... Тот факт, что пол-вечера после официального окончания смены мы всё ещё на работе и тратим бюджет ФЭС на электричество для... девичьих разговоров, — Оксана отводит взгляд, её пальцы нервно теребят край собственного свитера. — А, это, — Рита отстраняется, упираясь руками в стол за спиной, и коротко, почти с облегчением, хмыкает. — Так Галина давно в курсе, что мы тут просиживаем штаны. Она только запретила работать сверхурочно без её приказа. — она делает паузу, и в её глазах вспыхивает знакомая озорная искорка, — сверхурочные — да, их, пожалуй, и правда стоит скрывать. Иначе нам кранты. — Ага, и посиделки от Тихонова стоит прятать. А то завидовать начнет, — смеётся Амелина, пряча подрагивающие руки в карманы халата. — Это точно, — Рита щёлкает пальцами, вновь тянется обратно к Оксане, её движения теперь плавные, уверенные. — Ты точно в порядке? — Амелина вздрагивает, когда чужие руки снова смыкаются на её талии, а дыхание Риты будто жжёт кожу даже через толстый слой ткани свитера. — Да. Просто... — Рита замолкает, не зная, какие ещё слова подобрать к этому нагромождению чувств, к этой странной, хрупкой гармонии, что поселилась между ними. Оксана кивает, хоть капитан её и не видит. Она остаётся стоять так ещё несколько минут, ощущая, как их дыхание синхронизируется, а сердцебиение успокаивается. Потом наклоняется. Её ладони вновь находят чужие волосы, а губы оставляют короткий, невесомый поцелуй на макушке, следом — на виске. Власова улыбается, подставляясь под эти мягкие прикосновения, и ведёт пальцами от пояснице до лопаток Амелины, ощущая, как та вздрагивает в ответ. В этом не было никакой спешки или страсти, лишь тихое, взаимное изучение, осторожные и медленные касания, прерываемые дыханием в унисон и короткими, тихими смешками. Здание Федеральной экспертной службы давно погрузилось в ночную тьму. Сотрудники разошлись по домам, растворяясь в медленном снегопаде, что застилал улицы мягким белым покрывалом. Горожане торопились с праздничных рынков и последних покупок, их фигуры мелькали за стёклами ярко освещённых трамваев. Уличные фонари заливали дороги тёплым янтарным светом, а витрины магазинов сияли разноцветными огнями гирлянд, отражаясь в слепящем белизной снегу. Галина и Валентина шли рядом, обсуждая меню предстоящего ужина и спорят о том, какой фильм выбрать для семейного просмотра. Тихонов, натянув наушники, почти танцуя пробирался сквозь снежную круговерть, в его голове рождался новый, гениальный код, ритм которого отбивали ботинками по асфальту. На другом конце города Белая в компании Майского и Юлии соревновались в стрельбе в тире, их дружеские перепалки и смех гремели под аккомпанемент выстрелов. А у центрального универмага Данилов и Березин яростно спорили, размахивая коробками с конструкторами, доказывая каждый свою правоту в выборе подарков для предстоящей поездки в детский дом. Весь город жил своей жизнью — шумной, яркой, стремительной. И лишь в одной тёмной лаборатории на третьем этаже ФЭС, за плотно закрытыми жалюзи, царил свой собственный, крошечный мирок. Мирок, в котором не было ни спешки, ни суеты, ни тяжёлых воспоминаний. Только тихий шепот, тёплые прикосновения и два человека, нашедших в кромешной тьме ночи нечто большее, чем просто утешение.