Escape

Хван спотыкается о ветку и падает в кучу листьев, пытаясь отдышаться, хотя бы чуть-чуть прийти в себя, пока сердце даже и не думает останавливаться или стучать не в горле. Бежать. Бежать. Бежать. Это все, что он может сейчас. Бежать так быстро и далеко, как только он может, особенно, когда где-то в стороне слышен собачий лай. После того, как его выгнали из стаи, не слушая никаких объяснений, бег, это единственное, что у него осталось. И это очень горько. В голове проносятся воспоминания. Вот, как его, одинокого сироту, находит очень милая пара, которая становится ему настоящими родителями, пусть даже и не по крови. Иногда пугающий, но добродушный Чанбин и тихий, но настоящий охотник, если того потребуют обстоятельства, Чонин. Он задерживает дыхание, прикрывая глаза, чтобы успокоиться. Где-то вдалеке слышится крик птицы, зов верного питомца отца Со, который иногда приносит ему новости. Ничего особо серьезного. Просто… Сплетни. Что Джисон вновь забеременел, а значит скоро в стае станет опять слишком шумно. Или что тетушка Еджи встала на ноги после болезни. И папа Ян был собой очень доволен из-за этого факта. Новостей про одного определенного человека, к счастью, а может быть и нет, не было. Это успокаивало и тревожило одновременно. Хван вдыхает, жадно хватая воздух ртом, окончательно успокаиваясь, слыша лишь шум ветра, но никак не топот преследователей. Это хорошо, пусть и сложно назвать так всю ситуацию. Он должен найти где переночевать и, желательно побыстрее, учитывая что уже начинает темнеть и понять, как вообще пережить наступающую зиму. По ночам уже достаточно холодно, и лучшим выбором оказывается спать в какой-нибудь норе, нежели в облике человека. Хван встает, прислушиваясь к окружающим звукам и отряхивается, с недовольством подмечая, что на куртке осталась новая дырка, которую стоит потом зашить. Но когда наступит это потом? Его с позором выгнали из стаи уже несколько месяцев как, а легче не становится. И он не уверен, что станет. Он мог бы понять, если бы его выгнали действительно за дело, но… Разве он виноват в чувствах? Разве он виноват в том, что любил? Он горько усмехается, а после идет вперед. Нужно найти место получше, прежде чем вырыть нору и пережить еще один день. До этого, они мечтали о том, как все будет дальше. Как Хван раскроется как омега, учитывая то, как старательно и хорошо он помогал папе с травами и приготовлением снадобий. Хенджин, милый, тонкий и очень нежный, как все подмечали, точно должен был раскрыться как омега, чтобы помочь с расширением стаи. Да и даже то, что он сошелся с сыном вожака… Все указывало на то, что он должен стать омегой, мягким, кротким, с нежным цветочным ароматом, но… Кажется, у судьбы были свои планы на его предназначение. Но, разве он виноват в этом? Он помнит боль, которую видел в глазах своего парня, когда виделся с ним в последний раз. Помнит, как отцы помогали ему собраться, а после выводили его окольными путями из деревни, чтобы Хенджин не пострадал. Он слышал шепотки и чужие крики, призывающие расправиться с ним. Не может же альфа быть в отношениях с будущим вожаком стаи? Он не должен порочить стаю и портить парня. Даже если… Он вздрагивает и резко открывает глаза. Хван чуть поводит округлым ухом, прислушиваясь к происходящему вокруг. Пусть уже даже и рассвело, но он не рискует вылезать из норы. То, что за ним погнались, напрягает и пугает его. Одно дело, что его постарались отогнать подальше от деревни, словно показывая, что он больше никогда не будет частью этой стаи, но пытаться загнать его, словно зверя на охоте… Он не думал, что они дойдут до этого. Он немного высовывается из норы, в которой провел эту ночь и принюхивается, пытаясь понять, нет ли рядом опасности. В нос тут же ударяет запах приближающейся зимы, которая не принесет с собой ничего хорошего. Ему необходимо найти более постоянное пристанище и придумать, чем питаться. Зимой из вариантов останется лишь охота. Может быть, в этом и был план? Выгнать его и после найти его труп? Пережить зиму в одиночку, особенно молодому… Сложно. Папа Ян всегда говорил об этом и предупреждал его, шанс выжить одному крайне мал, особенно если ты не подготовлен. А Хвана сложно было назвать подготовленным. Он принюхивается, поведя ушами. Пахнет волками, но они достаточно далеко, что невольно успокаивает. Он выбирается из своей норы, прислушиваясь к происходящему вокруг и обращается. Прохлада ударяет по незащищенной коже, из-за чего он тихо шипит, стараясь побыстрее одеться. Спать в виде зверя удобно, если не учитывать потом тот нюанс, что необходимо одеться и раздеться. Портить одежду не хочется, если говорить честно. Ее и так нужно уже местами залатать, а в идеале еще и постирать, но сейчас это кажется чем-то слишком роскошным и невозможным, если говорить честно. Он хочет домой. В тепло, уют и горячую ванну, чтобы перестать бежать непонятно куда с надеждой, что следующий день будет лучше. Он устал, что реальность, с каждым новым днем, наоборот, становится лишь хуже и хуже. И, судя по тому, как выглядит небо, лучше не будет. Хенджин хмурится, поплотнее укутываясь в собственную куртку и идет. Подальше от шума и запаха волков, подальше от деревни, в которой он когда-то жил, подальше от… От того, кого он все еще любит всем сердцем. И упорно пытается не вспоминать, чтобы не было глупого наивного желания вернуться. Его не пустят даже на окрестные территории, принадлежащие стае. Его убьют, стоит ему лишь пересечь границу владений. Он вздыхает, осматриваясь, а после решая, что ему нужно направление. Но просто так он не сможет его выбрать, а значит… Нужно забраться повыше. И это кажется замечательной идеей. Так будет лучше видно, что его окружает. Может рядом есть какая постройка, в которой он сможет укрыться хотя бы на какое-то время? Скоро могут зарядить дожди, а спрятаться от них просто под ветвями не самая простая задача, особенно теперь, когда остатки листьев опадают от любого дуновения ветра, делая итак голые ветки еще более похожими на чьи-то тонкие крючковатые пальцы. Хенджин ежится, находя, как ему кажется, подходящее дерево и лезет. Осторожно, пытаясь не упасть лишний раз, цепляясь пальцами и ногтями за кору, видя небо все ближе и ближе. В памяти невольно всплывают все те вечера, что они провели вместе, внимательно смотря на небо, лежа на поляне неподалеку от домов или на крыше… Эти сладкие воспоминания приносят с собой лишь горечь. Сможет ли он разлюбить Чана? Сможет ли найти кого-то, кто будет так же глубоко в его сердце? Он не знает. Сейчас это звучит как что-то невозможное. Он недовольно фырчит, пока по плечам ползут мурашки от того, как пронизывающе ощущается ветер здесь, на высоте. Он неприятно забирается под слои одежды, царапая своими коготками бока. На мгновение это даже отвлекает от той задачи, которую он сам себе и поставил. Осмотреться и наметить курс на какое-нибудь подобие постройки, где он сможет, хотя бы ненадолго, но осесть. Ему нужна эта передышка, просто жизненно необходима, чтобы выжить. Чтобы остаться собой хоть в чем-то. Он вертит головой, неосознанно хмурясь и щурясь, пытаясь рассмотреть хоть что-то в далеке, но единственное, что он видит, это прилетевший Двекки. Новости? Так быстро? Это… Настораживает, но он забирает у птицы небольшое письмо. Куда меньше предыдущих, чувствуя, словно там написано что-то, что изменит все. – Покажешь мне, где можно спрятаться? Какое-нибудь здание, где меня не будут искать. Он смотрит на птицу, которая, словно раздумывая, чистит перья, а после издает согласное клокотание и внимательно смотрит на послание, что принес, явно выжидая, когда Хван его прочтет. И он поддается. Устраивается на ветке, на которую забрался, более устойчиво, чтобы не упасть от единого неверного движения или слишком сильного порыва ветра, и разворачивает письмо. Текст скачет, явно написанный в достаточной спешке, из-за чего разобрать его становится сложнее, но самое важное он может понять. Чан раскрылся. И, после того, как ему стало лучше, он сбежал. Сердце бьется быстрее, когда информация, наконец, осмысляется, доходя вместе с последней фразой. Чан пошел за ним. Он стал совершеннолетним, раскрылся в своей роли и… Пошел за ним. Это пугает, учитывая, что причина, почему его вновь начали преследовать, стала очевидна, как ясный день, но… Но он не может не улыбаться, понимая, что Чан сбежал, чтобы найти него. Что Чан все это время думал о нем, что Чан… Резкий порыв ветра покачивает дерево, из-за чего Хван почти теряет равновесие, но, самое главное, вырывает из его пальцев послание, которое принесло столько счастья его сердцу. Но даже его счастливое сердце испуганно замирает, когда он слышит волчий вой. Словно зовущий, ищущий, призывающий подчиниться и прийти к нему. Как бы Хван не хотел увидеть Чана вновь… Он внимательно смотрит на ожидающую птицу, а после кивает. – Веди. Мне нужно спрятаться, – говорит он уверенно, а после слезает со своего наблюдательного пункта. Как бы он не хотел встретиться со своим милым, нежным и любимым Чаном… Страх перед тем, что этот вой принадлежит кому-то более опасному, нежели Крис, куда сильнее. Раньше, когда они были моложе, а все было проще, именно Чан стал одним из тех, кто показал ему, что значит быть частью стаи, и быть под её защитой. Он помнит, пусть и достаточно смутно, как после первой зимы, отцы выхаживали его, параллельно налаживая контакт с ним, маленьким испуганным ребенком. Он помнит, как часто пытался драться с Чанбином и Чонином, как кусал последнего и как слушал их разговоры. Разговоры о том, что пусть они и забрали его к себе, далеко не факт, что он примет их. Что он когда-либо начнет им доверять. Что он сможет когда-либо назвать их хотя бы по именам, не говоря уже даже о большем. Он помнит, как не высовывал даже носа, пока весь снег не растаял, оставив после себя лишь лужи и грязь, в которую он и ускользнул, стоило ему почувствовать лишь свежий ветерок. За время, которое он безвылазно просидел в комнате, которую ему выделили Со и Ян, он успел забыть, что такое, свежий воздух. И, словно дорвавшийся до сладостей ребенок, он вырывается на волю. В чем был, абсолютно не готовый ни к прохладному ветру, ни к грязи, в которой он тогда измазался. Ни к тому, что встретит самого очаровательного парня, которого видел в своей жизни. Он отчетливо помнит, как тот выглядел. Светлые кудри, невероятно добрые глаза и ослепительная улыбка, из-за которой сердце тут же замерло, пропуская пару мгновений, откровенно сбиваясь с ритма, после вновь начиная стучать. Быстро, суматошно, словно пытаясь убежать из организма. Кристофер, пусть он и просил называть себя Чаном, тут же приручил его, пленяя, даже не пытаясь подчинять. Он был похож на ангела, на самую красивую блестяшку, которую хотелось спрятать от всех, чтобы её случайно не испачкали. Он не знает как, но у Чана получилось. Получилось привязать, получилось интегрировать, получилось заставить его остаться. По собственной воле. Но теперь… Теперь он думает про то, каким Бан вырос, сжимая в руке собственный член. Он думает про его пухлые губы, про то, как они целовались, как отчаянно Чан всегда звучал, когда они дрочили друг другу, про его задницу. Он думает про Чана, отчаянно желая, чтобы тот был сейчас здесь и сейчас. Он сжимает кулак чуть сильнее, представляя, как бы Чан сейчас выглядел, оседлав его бедра, как было бы приятно вбиваться в него. Он почти уверен, что Чан был бы тугим, но очень горячим. Хенджин думает, как он бы звучал, пока в него бы вбивались, вжимая телом в матрас, который он смог найти. Да, это нельзя назвать полноценным и подходящим гнездом, но это явно лучше, чем ничего. И он отчаянно хочет, чтобы Чан был здесь. Чтобы сделать его полностью своим, как они когда-то и обещали друг другу. Что Чан, когда раскроется как альфа, станет новым вожаком стаи, а Хенджин, станет его верным и любимым омегой, пусть даже и тогда, Хенджину нравилось, когда Чан становился отчаянным, нуждающимся, зовущим его. Он довольно рычит, вспоминая, как выглядел Чан в один из их последних разов. Зацелованные губы, мало что понимающий взгляд и имя Хвана, которое он скулил, прося того оставаться рядом. Хенджин многое бы отдал, чтобы это был не последний их раз, но сейчас, он может видеть своего любимого лишь так. В мечтах и воспоминаниях. – Хенджин, – Он неосознанно замирает, открывая глаза, понимая, что кто-то его нашел, пока он совершенно забыл о происходящем вокруг. Опасность, преследующие его члены бывшей стаи, вой, который он слышал ночами и днями, выбираясь на недолгие разведки для добычи продовольствия и теперь… В нос ударяет запах шерсти, кажется, этот волк достаточно долго гнался за ним, что даже начавший накрапывать дождь не стал для него прямо большой преградой. Боялся, что иначе потеряет след? Он сглатывает, не сразу решаясь даже взглянуть. Словно если не смотреть на опасность, то она исчезнет, словно ее никогда и не существовало. Но он замечает движение, когда неизвестный приближается ближе. Он не может не поднять взгляд в этой ситуации, после удивленно моргая. Это Чан. Его Чан, нежный, сладкий, будущий глава стаи. Чан, от которого теперь пахнет волком и шерстью, а еще, самую малость, чем-то, из-за чего во рту тут же становится сухо. – Чан… – Он не может поверить своим глазам, тут же протягивая ладонь в сторону парня, пока мозг коротит и он не понимает, что стоит сейчас сделать в первую очередь. Позаботиться о собственном стояке? Спрятать Чана в своих руках? Сбежать? Или что? Но ответ находится раньше, когда Чан почти падает на колени, чтобы прижаться щекой к протянутой ладони. Осознание, что перед ним омега, накрывает резко, словно волна, утягивая куда-то в пучину желаний. Желания подчинить, желания присвоить, желания позаботиться о своей омеге, к которой никто и никогда не сможет прикоснуться никто другой. – Я здесь. Я нашел тебя, – Шепот Чана похож на туман, как и сам Чан. Одно неверное движение и он исчезнет, в этом Хенджин уверен, поэтому, хватает Чана за ворот водолазки и тянет к себе, не чувствуя даже сопротивления, что не может не радовать. Лишь когда Чан оказывается совсем рядом, послушно лежащий и прижимающийся, Хван успокаивается, довольно ворча. Реальность не ощущается таковой, даже когда он сжимает Бана в своих руках. – Я здесь, я рядом, – Хенджин чувствует руку в собственных волосах, которая гладит, мягко давит и почесывает, ероша волосы. Их бы помыть и подстричь, а то они больше похожи на какой-то единый ком, нежели волосы, но то, как Чан не пытается отдалиться, успокаивает. Наличие омеги, свободного, но которого он считает своим, успокаивает и расслабляет. Не важно, что будет дальше, не важно, гонится ли за ними вся стая, чтобы вернуть Чана домой, а его убить. Мало того, что сам раскрылся альфой, так еще и наследника испортил, что тот лежит сейчас рядом с ним и пахнет как самая соблазнительная добыча. И сейчас его вряд ли можно назвать терпеливым, что он двигает головой, потираясь носом о чужой, как они делали раньше, быстро находя чужие губы. И то, как жадно на поцелуй отвечает сам Чан, говорит многое. Да, Чан старше, но сейчас он его маленькая жадная омега, которая очень сильно соскучилась по своему любимому альфе, которого он не видел с самого начала лета. Они целуются жадно, влажно, то и дело сталкиваясь зубами, словно пытаясь сожрать друг друга, что не так и далеко от правды, пока Хван постепенно теряет голову от чужого запаха, от ощущения живого тела под собой, от понимания, что он не один, что это его любимый Чан. Отошедшее на второй план возбуждение вновь просыпается, что Хван мычит в поцелуй, пытаясь подмять под себя Чана, но тот взбрыкивает, прерывая поцелуй, а после рычит, на мгновение заставляя замереть. Он не понимает, почему Чан рычит, что он сделал не так, если тот тоже хочет. Он невольно подскуливает в ответ, чуть отстраняясь. Чан, даже если он и омега, сильнее и все еще был воспитан как альфа. Поэтому, он рычит, но не угрожающе, лишь направляя и отрезвляя. Он хочет начать по своему, даже если потом и отдаст полный контроль в руки своего альфы, но сейчас… Он толкает его в плечо, заставляя упасть на спину, придирчиво рассматривая его на матрасе. Да, это, может быть, и не самое роскошное место, которое можно найти, но он хочет его. Здесь и сейчас. Бан приподнимается, снимая куртку, кладя ее рядом, а после стаскивает водолазку через голову, чувствуя, как Хван смотрит. Он чувствует, как тот заворожен, на сколько полон обожания его взгляд, что не может сдержаться. Он красуется, бросая свои вещи к чужим, лежащим у головы, после расстегивая джинсы, не сдерживаясь и неосознанно чуть поглаживая низ собственного живота. От мысли, что он собирается объездить своего альфу, внутри все трепещет, а пальцы на ногах невольно поджимаются. Он хочет почувствовать в себе его член, хочет его узел, хочет… Только от мысли об этом он становится чертовски мокрым, что избавиться от лишней одежды ощущается как благословение, даже если бедра и холодит из-за смазки. Он недовольно поджимает губы, чуть виляя бедрами, словно пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения, полностью избавляясь от одежды и перекидывая ногу через парня, пристраиваясь на чужих бедрах. Он чувствует чужой стояк, который так сильно хочется ощутить внутри, чужие руки, которые он сам кладет на свои бедра и чужой взгляд. Дикий, желающий, обожающий. Он чувствует себя одновременно и добычей и самым желанным лакомством, что, если честно, Чану, как и его внутренней омеге, очень и очень льстит. Возможно, даже слишком, что он лишь покачивает бедрами, откровенно потираясь о чужой член, неосознанно смущаясь. Да, чужое внимание и понимание, что Хван хочет его именно так, приятно, но неосознанный страх, ловит в свои длинные крючковатые пальцы в самый неожиданный момент. За ними же гонятся. Их могут поймать в любой момент, что даже идущий на улице ливень не спасет их. Да, он прибьет их запах, но, надолго ли? Он сглатывает, пытаясь понять, что ему делать. Хёнджина хочется пиздец как сильно. Все сводит от желания, а он сам, несмотря на воспитание, готов скулить и подставляться, лишь бы тот взял его, но остатки рациональности, вопят об обратном. Если просто Хенджина стая готова была бы уже отпустить, то теперь, когда он с ним вместе, шансов на это становится непозволительно мало. Он знает, что по его следу идут, знает, что пусть они и отстают, но от опытных охотников им не уйти. Не так просто. – Чани, – Голос Хенджина, чуть хриплый от долгого молчания, выводит из оцепенения, пусть и полностью дезориентирует. Чан удивленно моргает, пока Хенджин гладит пальцами его бедра, пытаясь успокоить, а после, убирает одну из рук. Чану стыдно, может быть будет позже, но он скулит, отчаянно, просяще, почти умоляюще. Словно Хван просто не руку убрал, а отверг его, вернув обратно в стаю, из которой Бан сбежал. – Я здесь, любимый, – Хенджин почти шепчет, внимательно смотря на парня, устроившегося на его бедрах. Он чувствует, как правильно тот ощущается сейчас, как тот продолжает тереться бедрами и как тот размазывает свою уже довольно обильно капающую смазку по нему. И то, как тот волнуется, Хван тоже чувствует. И понимает. Он должен защитить его, должен оберегать и дать все, чтобы его омега не нуждался. Но сейчас, он доставил лишь проблемы. Проблемы из-за того, что они раскрылись не теми, кем их ожидали увидеть, проблемы того, что они вынуждены скрываться, чтобы выжить, проблемы, что он даже не может дать Чану нормальное гнездо! Хенджин мягко ловит чужую ладонь, а после переплетает пальцы, неотрывно смотря в чужие глаза. – И я всегда теперь буду рядом. Чтобы не случилось. Я буду рядом, пока ты не прогонишь меня, – Хенджин не отводит взгляда. Он обещает, готовый выполнить это все, даже ценой собственной жизни. Он приподнимается, садясь, внимательно смотря в чужое лицо. Он видит волнение, видит испуг, но еще больше, он видит того, ради кого готов свернуть горы. Да, это будет непросто, но… Ради Чана, он готов постараться. Хенджин подносит их сцепленные ладони к лицу, мягко целуя чужие пальцы, а после трется о них щекой, прикрывая глаза, чувствуя, как чужой запах меняется. Становится гуще, насыщеннее. Он обволакивает, пока Чан сжимает его ладонь сильнее, издавая звук, отдаленно похожий на довольное урчание, которое отзывается где-то глубоко внутри Хвана. Он чувствует эту дрожь в своих органах, когда сердце начинает биться сильнее и быстрее. Он готов сделать что угодно, лишь бы Чан продолжал звучать так, но, у Бана свои планы. Он опирается на их сцепленные ладони, приподнимаясь, а после заводит свободную руку за спину. Во рту у Хвана все пересыхает, когда он, с запозданием, понимает. Он поддерживает Чана, помогая ему, на автомате утыкаясь лицом в чужую грудь. Желание облизать, сожрать, пометить и показать, кому же тот принадлежит, завладевает сознанием, пока Бан находит рукой чужой член. И Чан не может сдержать довольного скулежа, когда чувствует чужой рот, который накрывает его сосок. Даже если этого мало. Он обводит пальцами головку члена, двигает, распределяя собственную, уже довольно обильно льющуюся из него, смазку, а после направляет. Он медленно опускается, замирая, когда чувствует чужую головку, прижатую к его входу, а после опускается сильнее, запрокинув голову, чувствуя, как чужой член его наполняет, раскрывая сильнее, не сдерживая вырывающегося из него хныканья. И если бы не большая рука Хвана, которая продолжает его крепко держать, то он бы тут же упал бы на чужой член полностью. Но Хван невероятен. Его рот, который вылизывает и посасывает соски, его сильные руки, которые не дают Чану потерять опору, его член… Его блядский член, который растягивает его и наполняет так правильно, что Чан готов выть только от этого, не говоря даже о том, что Хван даже не полностью в нем. Он чувствует себя разбитым и слабым, когда двигает бедрами, чуть приподнимаясь, а после насаживаясь сильней, не в силах молчать. Он скулит, пока глаза закатываются от удовольствия. Нет, он помнит, как они раньше экспериментировали с Хваном, но это… Это новый уровень. Он помнит, как они впервые поцеловались, неопытно стукаясь зубами и как они тогда вздрагивали из-за любого лишнего шороха, боясь, что их застукают. Помнит, как их поцелуи становились все более смелыми и горячими, что в какой-то сам Чан, как старший, почти так же как сейчас, седлал чужие бедра, хотя попробовать что-то большее, нежели просто поцелуи. И то, как они лежали после. И сейчас, медленно крутя бедрами, чтобы принять чужой член полностью, пока Хван вылизывает его грудь и плечи с шеей, он чувствует, как внутри крепнет ощущение правильности. Правильно то, как ощущаются чужие зубы, которые чуть царапают кожу, пока Хван работает ртом, как ощущается чужой член внутри, доставая, кажется, почти до самого желудка. Он помнит, как чужой член ощущается и лежит в руке, помнит его размеры и даже вкус, когда они пару раз отсасывали друг другу, но сейчас, чувствовать его вот так внутри, это совершенно другое. И Чан довольно хнычет, двигая бедрами, кладя руку на собственный живот, чувствуя, как член его альфы двигается, смещаясь, пока Хенджин даже и не двигается. Ему нравится чувствовать полный контроль над ним, даже если член и принимает он сам. – Хочешь, чтобы внутри был не только мой член? – Чан удивленно хлопает глазами, не сразу понимая, о чем именно говорит Хенджин, лишь сжимаясь на его члене. – Да, именно так, мой сладкий омега. Чан никогда бы не подумал, что на него могут подействовать чужие слова так. Он удивленно смотрит на Хвана, а после сглатывает. Внутри все ноет, а он сам лишь сильнее нажимает на свой живот. Его всегда готовили к тому, что он поведет стаю вперед. Он альфа, будущий вожак, который будет стараться ради будущего процветания и расширения стаи, но сейчас, все о чем он может думать, внимательно смотря в глаза Хвана, о том, что всегда хочет чувствовать его член в себе, о том, что хочет быть его любимой омегой, о том… – Хочу, – выдыхает Чан, перекладывая руку на чужое плечо, для лучшей опоры, начиная двигаться. Он напрягает ноги, поднимая бедра, чувствуя, как член выскальзывает из него, а после опускается обратно, слыша, как пошло хлюпает его собственная смазка, которая и не думала прекращать вырабатываться. Он невольно сильнее сжимает чужое плечо, закатывая глаза. Первое движение получается ярким, ощущается почти обжигающим, из-за чего он не может сдержать стона, как и после, пусть движения, поначалу и получаются сбивчивыми, после обретая более четкий ритм. И с каждым новым, становящимся все более резким толчком, ноги Чана все сильнее начинают ныть, а единственное, о чем он может думать, это об удовольствии. Ну, еще самую малость, о наливающемся узле на чужом члене. Звуки, когда он поднимается, а тот с трудом, но выскакивает из него, звучат до одури смущающе, но и точно так же пошло. Если хоть кто-то окажется рядом, он их не только учует, учитывая, сколько уже из него вытекло смазки, но и услышит. Услышит, как омега, из которой с каждым толчком все больше вытекает смазки, стонет от удовольствия, которого он раньше не мог и представить, с каждым мгновением становясь все более отчаянным и умоляющим. Хенджин довольно урчит, слыша, как Чан, со стонов, переходит на скулеж и хныканье. Потому что он устал, его и без того уставшие от этой погони ноги ноют еще и из-за движений, задница горит от удовольствия, которое сводит с ума, а грудь покалывает из-за того, как на чувствительных из-за чужого рта сосках чувствуется каждое движение, даже чертово дуновение ветра. А то как, ноет собственный член, зажатый между телами, что даже дотянуться до него почти невозможно, сводит с ума еще сильнее. Потому что, чтобы прикоснуться к себе, нужно будет отпустить руку Хенджина. А это кажется немыслимым, почти греховным. Он скулит лишь от одной мысли, что ему вновь придется разделиться с Хенджином, резче двигая бедрами, лишь бы быть ближе к своему альфе и догнать свой собственный оргазм. Мыслей в голове становится меньше, как и осмысленных желаний вообще. Единственное, чего он хочет, это чтобы его альфа наполнил его, чтобы присвоил и показал, кому же он принадлежит. Он готов отдать сейчас многое ради этого, с каждым новым толчком звуча все отчаянней и все более просяще. Когда-то, давно, словно в другой жизни, когда они еще думали, что омегой будет Хенджин, они дразнились. Представляли, как будет выглядеть Хван в течку, как будет скулить и умолять трахнуть, как будет просить о том, чтобы его наполнили спермой и как он будет счастлив в эти моменты. Почему-то, им казалось, что из Хенджина получится красивый омега, но сейчас, когда тот достаточно крепко сжимает его собственное бедро, Чан понимает. Каким бы красивым омегой Хенджин не мог бы стать, как альфа, он кажется ему куда лучше. Особенно, когда в ответ, на очередной его скулеж, тихо рычит, все еще не отпуская чужой ладони, а после урчит. И от этого урчания у Чана по спине ползут мурашки, а сам он невольно сжимается сильнее. Хенджин урчит вновь, потираясь щекой о чужую, а после утыкается носом в чужую шею, дергая бедра Чана, заставляя опуститься его ниже, принять сильнее. Чан невольно сглатывает, а после теряет связь с реальностью окончательно, когда двигаться начинает Хван. Резкие, быстрые, короткие толчки, из-за которых Бан не может молчать, закатывая глаза и впиваясь пальцами в чужое плечо, второй рукой царапая свое же собственное бедро. Ему хватает всего пару секунд, прежде чем кончить, когда Хенджин вновь рычит, явно входя во вкус, а после ощутимо кусается, сжимая кожу зубами. Еще не метка, но точно останется след, показывающий, кому же он принадлежит. И Хван продолжает двигаться, пока Чан прогибается, плотно сжимая его внутри себя. Хенджину это нравится. Нравится чувствовать, как омега дрожит, как царапается, как звучит, когда удовольствие поглощает его с головой. И то, как тот сжимается, доводит его до края и самого. Он толкается в Чана в последний раз, входя в него полностью и изливаясь, чувствуя, как узел достаточно крепко сцепляет их. Хенджин облизывает чужую шею, а после тянет Чана, укладывая его на себя, чувствуя, как тот хватает ртом воздух, явно вымотанный произошедшим. Под бедрами неприятно мокро, но то, как густо и вкусно пахнет его омегой, пусть даже и не меченым, заставляет его чувствовать себя сытым. Если Чан — деликатес, то он готов умереть от обжорства, лишь бы тот никому больше никогда не достался. Он подтягивает к ним ближе импровизированное одеяло и укрывает их им. О Чане нужно позаботиться, особенно теперь. Особенно сейчас. – Я боялся, что не найду тебя, – через несколько мгновений шепчет волк, когда приводит в порядок дыхание. Он не пытается особо двигаться, лишь потираясь носом о чужую шею, не в силах перестать довольно щуриться. Эти несколько месяцев, когда он не знал, жив ли вообще Хенджин, показались Чану настоящим адом. Он помнит, как они виделись в последний раз, накануне того, как проявилась сущность Хвана, а после. Чан недовольно морщится, когда в ушах вновь слышны крики родителей, споры о том, что делать и как решение о том, что вся проблема в Хенджине повисает, подобно молоту. Новость о том, что Хенджина выгнали, была сопоставима с ударом о наковальню. С таким же грохотом его сердце треснуло, готовое разбиться вдребезги. Время до проявления собственной сущности, показались ему вечностью, не меньше. Последующий побег, если так подумать, был почти сам по себе разумеющимся. Особенно, когда Чан понял, что планы его родителей, о том, что он как новый альфа потом заменит Отца в роли вожака стаи, пошли крахом. Он не виноват, что предназначение, которое ему вдалбливали всю его жизнь в голову, оказалось не тем, что предначертано ему судьбой. Но, с другой стороны, разве не может быть вожаком стаи омега? – Они не перестанут нас искать, – спустя долгие минуты молчания выдыхает Хван. – Я знаю, – Чан мычит, когда чуть двигается, устраиваясь удобней на своем же парне. Он хочет видеть его глаза, хочет рассмотреть, как тот изменился за эти несколько месяцев разлуки. – Не думаешь же ты, что я вернусь к ним из-за этого? Хенджин открывает рот, хотя что-то сказать в свое оправдание. Да, он хочет, чтобы Чан не испытывал того, что пришлось ему. Чтобы тот не знал голода, отсутствия дома и любых проблем из-за того, что они остались вдвоем непонятно где. Но, видя решительный взгляд Чана, Хван понимает одно. Спорить бесполезно. – Я не вернусь туда, Хенджин. Только с тобой и никак иначе. – Чан сжимает ногами бедра Хвана, показывая свои намерения не отпускать его, как минимум в ближайшие пару часов. Хенджин невольно смеется, а после чуть двигает бедрами, проверяя, как держится узел, тут же слыша, как Чан начинает хныкать в ответ. Хенджин не думал, что они окажутся в подобной ситуации, если говорить честно. Он прислоняется лбом к чужому, успокаивающе поглаживая бедра своего омеги, думая, что пока не спадет узел, они все равно ничего не могут сделать. – Хенджин. – Да? – Не бросай меня – Я никогда не брошу тебя по своей воле, – Хенджин невольно поджимает губы, сжимая Бана в своих руках, на что тот довольно урчит, а после выдает с улыбкой. – Хочу тебя. – Я итак в тебе, дорогой – Хочу еще. И твою метку Последнее выбивает Хвана из колеи. Не слишком ли рано? Нет, о том, как они поставят друг другу метки они мечтали еще когда впервые начали целоваться, но… Метка это достаточно серьезно. Хенджин помнит, как расспрашивал отцов про их метки, которые те периодически обновляли. Он не помнит, какую причину они тогда ему назвали, но у них, в отличии от обычных пар из альфы и омеги, их метки сходили. Сейчас эта мысль заставляет хмуриться, но ребенком, не чувствующим почти чужих запахов, это не вызывало у него даже сомнений. Нужно и нужно, почему бы и нет. Даже если об этом и нельзя было никому говорить. Он задумчиво хмурится, а после кивает. Важно ли что-то, если они уверены в том, что хотят провести остаток своей жизни вместе? Если об этом они разговаривали уже кучу раз? Хенджин хитро улыбается, переворачиваясь с Чаном, укладывая его на спину – Разве я могу перечить такому прекрасному омеге? Особенно когда он так просит о том, чтобы стать моим? Чан фырчит, смущаясь, а после выдыхает. Хенджин же не идиот, чтобы отказаться от такой возможности? Особенно когда это его любимый Чан? Поэтому он не может не улыбаться, когда нависает над Чаном, вновь начиная двигаться в нем, чувствуя, как узел спал. И, возможно, из-за того, что Чан теперь рядом, Хван расслабляется. Теряет крупицы бдительности, пока они обживаются в этой заброшке вдвоем. Так куда быстрее и сподручнее осмотреть все пустые комнаты и собрать с них то, что может пригодиться в обустройстве их временного, Хенджин даже и не думает иначе, гнездышка, которое насквозь теперь пропахло Чаном. Возможно, эта передышка нужна была им, а может, это было лишь затишье перед бурей? Потому что просыпается Хван резко, почти подскакивая во сне, не понимая, что происходит, пока не слышит, как опять ломается ветка, когда на нее наступают. Чужаки. Эта мысль заставляет проснуться окончательно, пока Чан рядом лишь мычит, потревоженный тем, что из под его бока куда-то пропал альфа. Хенджин встает, расталкивая Чана и прикладывая руку к чужим губам, призывая оставаться тихим. Чан хмурится, плохо понимая происходящее, но кивает, быстро одеваясь вместе с Хваном. Хенджин натягивает найденную на днях шубу поверх куртки и бросает вторую Чану, после прислушиваясь и кивая, тихо выходя из их импровизированного укрытия. Они не могут взять с собой почти ничего, что Хвана даже злит, но выбора у них нет, потому что он слышит, как кто-то зашел в здание. Сложно не услышать цокота когтей по голому бетону, пусть он и хотел надеяться, что они смогут здесь переждать как можно дольше. Вряд ли бы они пережили тут зиму, но ее начало уж точно могли бы. Чан хмурится, послушно идя по пятам, спускаясь и невольно врезаясь в спину замершего Хенджина. Тот стоит, внимательно смотря на сидящую в проходе лису. Он не отводит взгляда, пока та облизывает свою лапу, а после, дернув ухом, поднимает голову, встречаясь взглядами. И по спине у Хенджина бегут мурашки. Он готов поклясться, что видел уже этот взгляд, пусть даже и уверен, что не встречался раньше с этим животным. Только если… Лис поводит ушами, прислушиваясь к чему-то, что явно неслышному парням сейчас, а после встает и коротко тявкает. Хван переглядывается с Чаном, а после еще одного, уже более недовольного тявка, идут за животным. Оно двигается легко и уверенно, пусть иногда и недовольно фырчит, начиная недовольно помахивать хвостом, не уводя их обратно в лес, но и не углубляясь на территорию около здания. Это какая-то заброшенная фабрика с парой жилых помещений для персонала. Они частично их осмотрели, но общая территория предприятия все равно казалась огромной. Появление этого лиса, который их куда-то ведет кажется подозрительным, словно… Хенджин замирает, тоже прислушиваясь и слыша. Он слышит лай, почти рядом. И, кажется его слышит и лис, что машет хвостом. Он коротко тявкает, посмотрев куда-то в глубь территории, словно давая им направление, а после убегает в лес. Сразу становится понятно, что дело уже не просто пахнет жареным, оно воняет керосином и горелой плотью. Хенджин кивает Чану, который подходит ближе, делая лишь несколько шагов в указанном направлении, когда… Звук выстрела и последующий за ним почти человеческий вопль животного оглушает и пугает. Хван тут же цепляется за руку Чана, просто чтобы чувствовать, что он рядом, он здесь, с ним, а после срывается с ним на бег. О том, кто же именно только что перед ними был, Хенджин старается не думать. Его родители дома, в деревне и полной безопасности. Хотелось, чтобы там же был и Чан, который бежит рядом, крепко держа его за руку. Они бегут, даже не зная, куда именно им нужно, постепенно сбиваясь даже с того намека на маршрут, что им дал лис, натыкаясь на забор. Тонкий, частично покосившийся, с дырками в сетке, но все равно забор. Они, запыхавшиеся, вертят головами, пытаясь понять, как им лучше перебраться на другую сторону, когда они видят, что их догнали. Они слышат пару выстрелов и лай, а после видят и машины, которые явно не дадут им никаких путей к отступлению. – Беги, – Хенджин тут же поворачивается к Чану, намереваясь подсадить его, чтобы тот смог перелезть забор. – Нет! Я не оставлю тебя здесь одного! – Они не тронут тебя, ты сможешь убежать! – Они убьют тебя! Я ни за что не оставлю тебя! – Куда-то собираетесь, молодые люди? Чан невольно напрягается, когда слышит голос собственного отца. Сурового, но как ему казалось раньше, справедливого альфы, который выгнал его парня из стаи за то, что тот раскрылся не так, как все того ожидали. – Вы же не думали, что это все вам сойдет с рук и вы сможете сбежать? Особенно ты, Чан. Я разочарован. Даже если ты и омега, у тебя все еще есть обязательства перед стаей. Хенджин недовольно щурится, неосознанно выступая вперед, пряча за собой Чана. Его отец, даже если он и вожак стаи, не имеет ни малейшего права так говорить про Чана. Не имеет никакого права указывать, что ему делать и с кем ему быть. Особенно теперь, когда на Чане есть его, Хван Хенджина, метка. – А ты, мелкий выродок, даже не вставай перед ним, если хочешь прожить на пару секунд подольше. Так и знал, что не нужно было соглашаться. Ты должен был сдохнуть еще в ту зиму, когда тебя нашли. Проблем было бы куда меньше. Так что давай, уйди с дороги и не мешайся. Чан, мы уходим. Хенджин даже не собирается двигаться, пусть чужие злые слова и достаточно неприятно бьют. По уважению к вожаку, по уважению к стае, по уважению к себе. Он недовольно щурится, когда чувствует, как Чан сжимает его руку. Крепко, не собираясь отпускать, всем своим видом переча своему отцу. – Нет. Я никуда не пойду. И убить его вам не дам. – Волчонок решил показать зубки? А силенок хватит тягаться с отцом? Чан выходит из-за спины Хвана, вставая рядом, с вызовом смотря в глаза отцу, не собираясь даже отпускать руку своего парня. Да, может быть, тот и не волк, может быть, он сам не такой сильный, как дядюшка Со или же сам отец, но… Чан ни за что не отступит и не отпустит руки Хенджина, даже если для этого ему и придется не только пойти против отца, но и умереть. – Или почувствовал себя слишком взрослым, а, Чан? Может, ты тогда и взрослые решения готов принимать? – Вожак улыбается, но в этой улыбке нет ничего доброго. Она хищная, в ней чувствуется превосходство, что у Бана по плечам неосознанно ползет холодок, словно он стоит абсолютно голый. – Я могу предложить тебе взрослый выбор. Жизнь в обмен на жизнь. Что скажешь? Хенджин непонимающе смотрит на своего бывшего вожака. Жизнь в обмен на жизнь? Что он несет? Он хочет спросить, но не успевает, потому что пазл складывается и без того. Есть лишь один, кого они могли сегодня предложить как обмен. И от этого у Хвана скрипят зубы. Особенно, когда он видит, как пара знакомых, пусть и явно не совсем довольных происходящим, лиц, ведут к ним его папу. Чонин идет ровно и гордо, словно его не конвоируют, а охраняют, как самую важную персону, держась за руку. – Кого ты выберешь спасти? Своего ублюдка парня? Или его выродка папашу? Хенджин держится за руку Чана, видя, как одобрительно на них смотрит Чонин, которого, когда тот подходит достаточно близко, толкают в спину, что тот падает прямо к ногам приемного сына. – А ты, как я посмотрю, совсем уже сдурел, да? Власть так вскружила голову? – Чонин смотрит на вожака, на некогда друга, которого лечил после множества разнообразных ранений. – Не боишься пожалеть о своих действиях? – Только от пригретой змеи мне нотаций не хватало Чонин хмыкает, продолжая держаться за окровавленную руку, что Хенджину очень жаль, что он оказался прав. Ему хочется, чтобы это все оказалось лишь злой шуткой. Чтобы они с Чаном, как обычно, сидели в обнимку в их маленьком убежище, мечтая о том, как изменится их жизнь, когда они официально станут парой и поставят друг другу метки, а не… Это. – Ты не тронешь их! – Да? И почему же, Чан? Ты давно должен был усвоить правила стаи, которые я тебе рассказывал. Уроки вожака. Ты же должен был научиться хоть чему-то, сын. Чан тихо рычит, явно готовый защищать то, во что верит. Даже если шансы и не равны. Даже втроем, они не смогут победить, но и сдаваться Бан не готов. Он помогает лекарю, который пусть и был не совсем похож на остальных, но всегда был очень добр, встать, на что тот лишь чуть кивает, осматриваясь и отходя чуть ближе к забору. Чан почти уверен, что Ян не прячется. Нет, тут что-то… Другое, пусть молодому волку и не совсем пока понятно что. – Ты не тронешь их, отец. Потому что… Чан хмурится, пытаясь придумать достаточно убедительную причину. Он знает, что отец не будет шутить, особенно сейчас, когда он в ярости. Ярости из-за того, что все идет не по его плану. – Потому что, ты же не хочешь проблем с тем, что убил кого-то на территории другой стаи? – словно подсказывает Чонин, произнося это как можно громче, чтобы услышали все. – Или ты забыл, на каких именно условиях был заключен тогда мир, а, великий вожак? Чан видит, как лицо отца становится все более мрачным, предвещая все меньше шансов на то, что эта ситуация решится мирно, даже если он и хотел отчаянно в это верить. – Даже если и так, то Чан все еще принадлежит мне – Ты так в этом уверен? Голос Чонина, который вновь выступает из-за спины Чана, становится все более насмешливым. Словно он знает больше, нежели другие. И это его очень сильно веселит. И чем более уверенным выглядит Чонин, тем более злым становится вожак. Он неодобрительно рычит, скаля зубы, а после делает шаг вперед, собираясь схватить хоть кого-то из этой троицы, когда Чонин цыкает, покачав головой. – На твоем бы месте, я этого не делал. Вожак хмурится, но делает еще один шаг, когда в землю между ним и беглецами втыкается стрела. Чонин довольно улыбается, абсолютно по лисьи склоняя голову в бок. От того, что он это все спланировал, у Хенджина по спине бегут мурашки. Может быть не прям все, но… Он точно знал, куда их нужно вести, что говорить и где именно встать, чтобы… Чтобы что? Они все еще в западне. За ними забор, который они не смогут так быстро и просто преодолеть, что даже задача про капусту, которую в детстве ему задавал Чонин, сейчас кажется куда проще. Перед ними, стая, из которой его выгнали, а остальные сбежали, а значит, что обратно их не пустят. – По-твоему, эта тупая стрела, меня остановит? – Это предупреждение. Готов ли ты принять последствия? Смерть троих, которая повлечет за собой нападение на поселение? Подумай еще раз, дорогой. Хенджин сглатывает, видя, какой демонически пугающей начинает выглядеть улыбка его приемного отца. Он похож на демона, который угрожает, предлагая сделку, в которой невозможно победить. – Ты не посмеешь, отродье – Я? Нет. Они? Определенно да. Хенджин переглядывается с Чаном, который, кажется, понимает лишь чуть больше. О других стаях они слышали, иногда даже сталкивались, но… Но никто из них не был готов к такому. А Чонин продолжает, словно тянет время, лишь сильнее сжимая раненую руку. – Минхо, – обращается он к одному из стоящих у автомобиля альф, лишь сильнее зля этим вожака – Готов ли ты пожертвовать всем своим выводком и Джисоном, из-за глупости одного альфы? Готов ли хоть кто-то из вас к этому? Смерти родных и близких, абсолютно невиновных из-за чужого самодурства. Этого вы хотите? Потому что эта стрела, это последнее предупреждение для каждого из вас. Он внимательно осматривает всех, следя за реакцией и кивает сам себе, лишь подтверждая свои же собственные слова. Вожак угрожающе рычит, но не спешит сокращать дистанцию еще сильнее. И то, каким довольным выглядит Чонин, злит этого альфу лишь сильнее. Как и рев двигателя, когда к обратной стороне забора подъезжает какая-то машина. Хенджин пугается неожиданного звука, почти подпрыгивая на месте, пока Чонин лишь довольно улыбается. Кажется, именно в этом и состоял его план. Выждать подкрепления. – Поэтому, ты сейчас отпустишь нас и вернешься к стае. – С чего ты взял, что меня остановит какая-то стрела, чтобы не забрать моего же сына? – Потому что, – голос из-за спины заставляет удивиться и быстро повернуться, не веря, что это действительно он. Хенджин, да и Чан, не могут отвести взгляда от спокойно вылезающего из машины Чанбина, который подходит с резаком ближе к забору. – Твой сын сам не выберет возвращаться с тобой. Или же ты хочешь побороться, м? Чонин улыбается, подходя ближе к забору, видя взгляд своего мужа. Раздраженный, обеспокоенный и, самую малость, довольный, когда он понимает, что успел в самый нужный момент. Пусть даже его лис и ранен. – Решил предать нас, Чанбин? Ты же знаешь, что это не сойдет тебе с рук? – А чем ты думал, когда выгонял моего сына? – Этот выродок… Хенджин вздрагивает, когда слышит, как отец рычит. Громко, недовольно, явно показывая, что сейчас была нарушена черта, которую лучше не пересекать. То, как Чан, словно подчиняясь, отходит чуть в бок, прижимаясь к боку Хвана, успокаивает, но… Хенджин никогда не видел Чанбина таким. – Он мой сын и это не обсуждается. Я итак молчал, когда ты решил его выгнать, хотя в его действиях не было никакой вины, но теперь… Теперь ты уже заигрался. И, единственная твоя возможность уйти живым, это отпустить их всех и забыть, что мы все когда-либо были в стае. Иначе, ты будешь иметь дело со мной. И мы оба знаем, что исход будет далеко не на твоей стороне. Все замирают, слыша то, как Со угрожает тому, кого всегда называл вожаком. О том, что Чанбин силен, знали все, пусть тот и не часто это показывал, но слышать, что он может победить вожака… Все молчат, возможно, даже слишком долго, когда Минхо начинает двигаться. Он подходит ближе, кладя руку на плечо вожака, внимательно смотря на своих друзей, с которыми провел множество лет вместе. – Валите уже. И не забывайте выходить на связь. Дальнейшие действия, как кажется Хвану, происходят слишком быстро. Свирепеющий и начинающий обращаться на месте вожак, глаза которого налились кровью, Чонин, бросающий Минхо шприц с успокоительным, Чанбин, который просто ломает часть забора, чтобы защитить свою семью… Он лишь успевает обернуться, чтобы проверить, все ли в порядке с отцом, когда Минхо всаживает иглу в чужую могучую шею, а после тащит к одной из машин, приказывая остальным, что им пора домой. И они действительно уходят. Хенджин, да и Чан, плохо осознают, что именно только что произошло, пока их проводят через забор и усаживают в машину. Оцепенение спадает, когда Чонин, убедившись, что под руководством Ли все действительно ушли, не дает подзатыльник Чанбину, после, устало прижимаясь к нему. – Ты опоздал. – А ты хорошо держался. Я не думал, что они решат тебя подстрелить. – Хорошо, что не додумались стрелять по детям. Чанбин кивает, пряча лиса в своих руках. На машине они доберутся до поселения, в котором когда-то жил Чонин, куда быстрее, чем пешком. Поэтому, собираются дальше они куда быстрее. Чонина устраивают на переднем сидении, фиксируя руку курткой Со, а после… Хенджин не верит, что они действительно живы и едут…. Куда-то? Где их не будут преследовать и гнать, как раненых животных. И самое главное… – Как приедем, вы оба сразу же в ванную. Пахнете ужасно… Особенно ты, Джинни. – Эй! Я пытался выживать! – И неплохо справился. – Куда мы едем? – все же подает голос Чан, устало прилабонившись к плечу Хвана, все еще не отпуская его ладони. Погоня и последующая сцена… Выжала из него достаточно много сил, что хочется лишь отдохнуть. – В другое поселение. Чанбин как раз хотел попробовать там пожить. Чонин смеется, влюбленно посмотрев на мужа. Вернуться домой, после стольких лет жизни с волками… Удивительно. Почти даже нереально. – Но, не волнуйся. Там нам ничего не угрожает. А теперь, отдыхайте. Хенджин фырчит, устраиваясь с Чаном удобнее. Пейзажи за пределами машины, да и ее мерное покачивание, расслабляют, а находящийся рядом Чан, успокаивает… Теперь, пока рядом родители, он действительно может немного отдохнуть… Самую малость, а после уже отпраздновать. Отпраздновать то, что родители рядом, что они все живы, что… Он поворачивает голову и мягко целует Чана в лоб, на что тот довольно урчит. Что у них есть будущее, даже если, может быть, и не совсем то, о котором они мечтали.