В покое

— Вот и моя конура, — Барни зажег возмущенно зажужжавшую лампочку, — перекантуешься здесь, пока Айзек ремонтирует телепорт. С непроницаемым лицом Гордон обвел взглядом скудную обстановку того, что с натяжкой можно было назвать гостиной. Желтеющие старомодные обои в цветочек, сквозь дыры в которых проглядывали газеты с программами передач из девяностых. Плесень, черными веснушками усыпавшая кривые стены. Вспученный линолеум, обшарпанные деревянные плинтуса, отсыревшая штукатурка, осыпающаяся с потолка. Заколоченные досками окна. Из мебели лишь продавленный диван, тумбочка с отсутствующей дверцей да двуногий стол, одним краем опирающийся на стопку шлакоблоков. В углу сиротливо приютился торшер с пустым патроном, видимо, выполняющий чисто декоративную функцию. — Я редко здесь бываю, — виновато отпинывая в тень попавший под ногу окурок, — промышленность в упадке, поэтому приходится выбирать лучшее из худшего. — По-моему, довольно уютно, — протянул Фримен, рассматривая роскошный по сегодняшним меркам коврик с упоротыми красными оленями, гордо занимающий середину комнаты. Барни тепло улыбнулся ему и, бормоча что-то про неприкосновенные запасы, нырнул на кухню. Гордон снял ботинки и с удовольствием опустился на диван. После двадцатилетнего сна тело плохо его слушалось; просто чудо, что он выдержал марафон по крышам и лестницам, когда комбайны обнаружили «отклонение в численности населения». Он слушал, как Калхаун гремит и чертыхается на кухне, машинально ковыряя торчащий из дырки в обивке поролон. — Прости, это все что есть, — Барни положил перед своим гостем консервы с перловкой и говядиной, раскрошившиеся галеты и эмалированную кружку с дождевой водой, — делюсь излишками с беженцами, не выполняю планы по избиениям… — За это тебе точно не стоит извиняться, — Гордон протянул к нему руку и нежно пригладил топорщащуюся седую прядь на виске. Это прикосновение разблокировало болезненно-сладкие воспоминания о поздних ужинах в Черной Мезе: Гордон принимает кулек из рук Барни и благодарно треплет его по волосам, Гордон с аппетитом жует сэндвичи с заветреной ветчиной, неотрывно следя за бегущей по экрану осциллографа синусоидой; Барни неотрывно следит за Гордоном. Они молчат, но эта тишина устраивает их обоих. — Ты так увлеченно смотришь на то, как я ем, — и смеется тихо, как тогда. Барни ужасно хочется поцеловать его. — Прости, — бормочет Калхаун, слизывая безвкусные крошки галет с губ. — Прекрати извиняться, — Гордон притянул его обратно. Барни тяжело дышал. Еще утром он думал лишь о том, как увернуться от очередного кровавого допроса, он задыхался от ответственности за сотни душ, что ему предстояло всеми правдами и неправдами вытащить из лап Альянса, он мечтал о бутылке пива или чего покрепче, чтобы забыть затравленные глаза, крики, выстрелы, хруст костей… сейчас он держал Гордона за руку, касался его губ своими и чувствовал себя окрыленным. Уверенным. Спокойным. Влюбленным. Барни закрыл глаза, медленно водя носом по коже его шеи и вдыхая до боли знакомый запах. Обхватив Гордона обеими руками, как самое дорогое, что у него есть и было. — Я тебя очень сильно люблю, — прошептал он, поглаживая Фримена по спине, — не было ни дня, когда я бы не думал о тебе. Гордон обнял его в ответ, зарываясь лицом в густые черные волосы: — Мне очень жаль, что я заставил тебя страдать. — Ты ни в чем не виноват, — пробормотал Барни, жадно впитывая тепло его тела. Затем поднял взгляд и потерялся в приветливой зелени его глаз. — Ты совершенно не изменился. — Ты тоже. — Ой, да брось ты… — Я совершенно искренен! Барни зарделся, посмеиваясь. Гордон потерся кончиком носа о его нос, вызывая каскад мурашек вдоль позвоночника. — Страшно хочу тебя поцеловать. Не думая ни об обветренных губах, ни о нечищеных зубах, ни о растительности на лице. Негнущиеся пальцы Калхауна пытались вспомнить, что такое ласка, осторожно перебирая растрепанные волосы Фримена. — Медвежонок, — шепнул Гордон, на миг оторвавшись от него, и Барни утонул в нежности, словно печенька в чае. Она поднялась в нем сиропной волной и накрыла мужчину с головой, заставляя его опрокинуть Фримена на диван. Никто не называл его так уже двадцать лет. Гордон зашипел, когда ему в лопатку впилась одна из пружин. Он улегся поудобнее под Барни и вновь привлек его к себе, растворяясь в теплом поцелуе. Калхаун не чувствовал страсти. Страсть съедала что–то важное, что-то настоящее, что-то, что лежало глубже простой физической близости. Он был нетороплив, бережен и кропотлив, и Гордон, несмотря на все свои молодость и горячность, поддался этой мягкой, зрелой силе. Проваливаясь в вязкую карамельную негу его прикосновений и поцелуев. Широкие ладони пытливо скользили по коже, вспоминая. Барни вздрагивал, нащупывая знакомые родинки, незнакомые шрамы. Любить его. Медленно и осторожно. Ритмичные движения, сбивчивое дыхание. Тихий, протяжный, низкий стон, продлеваемый несколькими особенно чувственными проникновениями. Сознание Барни растекается по венам, все его тело сейчас глаза и уши, сфокусированные на Гордоне. Ни на йоту быстрее. Заставлять его потеть и плавиться от удовольствия, но при этом не приближая его конец. Смакуя. Наслаждаясь. Купаясь в близости. Драгоценный момент, когда Гордон начинает слегка дрожать, одолеваемый чувствами. Тело вытягивается, все еще расслабленное, но уже заряженное долгим методичным трением. Гордон смотрит ему прямо в глаза, его зрачки расширяются. Калхаун блуждает в причудливых рисунках его радужки. Затем встает на колени, приподнимая таз и ощущая, как сжимаются его ягодицы от предвкушения оргазма. Губы томно приоткрываются от очередного толчка с широкой амплитудой, внутрь, в это прекрасное тело. Член подрагивает от каждого нежного, глубокого вторжения, преякулят крупными каплями блестит на животе: — Барниииии… Стройные ноги прижимают ближе. Однако Барни верен себе и все еще не торопится. Он с наслаждением разглядывает потерянного в ощущениях, выгибающегося мужчину. Как медленно-медленно растягиваемая тетива лука. Осталось только наложить стрелу. Барни входит снова, с оттяжкой проезжаясь по передней стенке кишечника и простате, одновременно массируя его напряженные бедра. Это тягучее движение вырывает у Гордона вскрик, крупные судороги прокатываются по его мышцам. Барни в нем на всю длину, сжатие за сжатием подтачивают рассудок. Когда буря улеглась, он снова заглянул в расфокусированные, потемневшие глаза. Приятно было видеть, как Гордон спокойно отдыхает, греясь в теплых отблесках оргазма. Барни подмигнул ему, и улыбка тотчас тронула его расслабленные губы. — Освежимся в душе? — предложил он, и Фримен кивнул. После мытья они укутались в неплохо сохранившееся верблюжье одеяло. Барни было так спокойно впервые за долгие-долгие годы, что это казалось противоестественным. Он не стал корить себя за это. Глядя на безмятежно спящего Гордона, Барни отдался наивной вере в то, что теперь все обязательно наладится.