Освобождённый

Так странно встречаться с кем-то давно знакомым, когда общение сошло на нет очень много лет назад. Шанс покачивал бокал с дорогим вином в руке, наблюдая за штормом в стеклянных рамках. Несмотря на свою цену и год выдержки, хорошим вкусом оно не выделялось. Парень лишь язык в нём заморал, отделавшись горьким послевкусием. Обижать хозяина не хотелось, поэтому он почтенно делал вид, что попивает напиток, иногда помыкивая для большей картины. И ему не стыдно. Столько раз приходилось строить представления перед такими богатыми и напыщенными личностями, что это вошло в норму. И не у него одного! Однако хозяин этой квартиры, что была под самой крышей дома, не был таким. Он всегда отличался чуткостью и отзывчивостью. Сплетен никогда не слушал и умел хранить секреты. Он был отличным собеседником и слушателем. Помогал бедным, не гнобил богатых. В принципе, был не богат. — Так, в каком году умер твой троюродный дядька? — Поинтересовался Шанс, пытаясь вспомнить фамилию того богатого старика, что устраивал пышные вечера и роскошные приёмы. И попасть к нему было нелегко. А тут, инсульт, инфаркт… Шанс не помнил, знал лишь, что старик коньки отбросил, записав всё на своего дражайшего племянника, которого видел, дай Бог, раз в жизни. Что-то не хотел он ему помогать, когда родственник крошки хлеба с ладоней слизывал. И с таким удовольствием это делал! Стыдно должно быть. Стыдно! Хотя о каком стыде можно вести речь, если герой истории мёртв. — Четыре года назад. — Спокойно ответил Эллиот, ставя хрустальный бокал на столик. Шанс подмечает новомодную мебель в чужой квартире, и куплена она совсем недавно: и царапинки нигде нет. А одет старый друг с иголочки. Ткань хорошая, наверное, импортная. Шанс прикусывает губу изнутри и молча считает, сколько тот потратил денег. И, если вдруг он насчитает цифру больше своей, то непременно обидится или наговорит мисс Веронике, что парень этот нечистый, тогда она и не глянет в его сторону. А дама почтенная в их кругах и незамужняя. — А как живёшь? Долго привыкал к такой жизни? — Шанс держит вежливую улыбку, продолжая качать бокал. Его настрой уже ни разу не дружелюбный. Если общение умерло один раз, то воскреснуть не должно. Эллиот странно посмотрел на Шанса и мягко улыбнулся, как делал это раньше. Он сделал ещё шаг назад и присел на столик около собственного бокала. — Ахах, смешной. Всё такой же и остался. — Голубые глаза не топили Шанса, а лишь ласково лизали ему босые ноги, приглашая освежиться. Шанс не сделал ни шага. — Я, к твоему сведению, весьма влиятельный человек. — Он поправил свой галстук и важно отвёл взгляд. Эллиот не отреагировал. Он любовался дорогим другом, которого потерял много лет назад. У них всегда было разное финансовое положение, но это не мешало им играть и дурачиться. Шансу было радостно проводить дни на загородной даче, подальше от придирчивого старшего брата, и играть там с Эллиотом, которого держали как прислугу его тётушки. Но он был внимательным и умным мальчиком, всегда выполнял всё правильно и никогда не партачил. Но его не любили. Его презирали. И они оба знают почему. — О, я слышал! Я так рад был слышать о тебе. Эллиот ожидал взаимного ответа, но в комнате повисла тишина. Гость сделал глоток невкусного вина и стал любоваться картиной, которая висела над креслом справа. — Как здоровье тётушек? Давно их не навещал. А ты сам давно был? — Давно. — Шанс прикусил себе язык. Он покосился на Эллиота, который с интересом смотрел на носочки своих лакированных туфель. Новенькие. Хорошие. Дорогие. — Они бы долго тебя не держали. — Эллиот с недоумением поднял голову, спрашивая взглядом «почему?». — Они. — Болеют? — Шанс молчал. Тогда парень вскочил со столика и принялся звать служанку. Его ладони задрожали. Бокал чуть не съехал со стола. Эллиот ловко пригвоздил его ножку к столешнице. — Ну же! Срочно заложи экипаж! Нам надо скорее. Шанс потерянно смотрел на друга и нервно глотал. Служанка кивала своему господину, собираясь выполнить приказ. Как только она скрылась за дверьми со стеклянными рамами, Эллиот развернулся к столу и опустился на него и, похоже, плакал. Парень неуверенно подошёл и положил руку на чужое плечо, которое тотчас взлрогнуло. Мокрое от слёз и красное от тревоги лицо посмотрело наверх, на Шанса. Нижняя губа Эллиота дрожала, как обычно, как когда он разбил коленку, как когда потерял игрушку, что подарил ему Шанс, как когда целовался с Шансом в открытом поле и как когда прощался с ним в конце лета. Он топил стол под собой слезами. — Дурак! Не вспоминал! Забыл! — закричал он, дрожа от испуга. — Заболели! Худо им. А вдруг!.. вдруг!.. — Его дыхание сбилось. Он крупно вздрогнул. Взгляд помутнел, не желая рисовать возможный исход. Рука Шанса сжала его плечо и потрясла. Реакция последовала не сразу. — Всё хорошо. — Наконец выговорил Шанс. — Они здоровы. — И как камень с души. Шанс даже вдохнуть смог полной грудью. — П-почему тогда?.. — Начал было Эллиот, продолжая всхлипывать. Он утёр лицо руками, когда Шанс его перебил. — Потому что. — Рявкнул Шанс, сжав бокал. Он отдёрнул руку и встряхнул её, будто обжёгся. Эллиот непонимающе смотрел на него. Шанс быстро отвернулся, надеясь, что пары секунд другу хватит, чтобы привести себя в порядок. — Ты знаешь почему! — Выругался Шанс, топнув ногой. Он нахмурился и повернулся. Эллиот скатился со столешницы на пол. Эллиот долго переваривал сказанное Шансом, а затем медленно приподнялся на коленях с пола и начал снимать свой пиджак. Шанс собирался продолжить речь, но действия друга ввели его в ступор. Дорогой пиджак скомкался на полу. Эллиот принялся расстёгивать пуговки на своей белоснежной рубашке. Каждый шорох, издаваемый им, бился в голове Шанса. Худощавое, всё такое же, бледное тело открылось его взору. Щёки запунцевели, как у совсем юного парня, хотя он давно научился это контролировать, ведь прилежным дамам на светских вечерах нравятся уверенные парни, а не краснеющие юноши. Но сейчас будто все труды ушли коту под хвост. Эллиот аккуратно взглянул на Шанса и пристыженно повернулся к нему спиной. Бокал с отвратительным вином выпал из рук, стекло разлетелось по полу. *** Тёплый ветер продувал их, беспощадно трепал волосы, гладил оголённые тела. От него колыхалась трава, издавая изумительную мелодию, но Шанс её не понимал. «Шумит и шумит» — думал он, пока Эллиот молчал и внимательно слушал. Ему очень нравилась природа и животные, а ещё придумывать на что похожи облака. Его губы изогнулись, а из рта вылетел смешок. — Щекотно. — Признался Эллиот, прикрывая краснеющее лицо руками. Шанс не отступил, прижавшись к чужой спине сильнее. Он сильнее упёрся носом в загривок Эллиота и смело поцеловал его. При этом ладони Шанса без стыда гуляли по голой груди Эллиота, глядя его соски и поднимаясь к шее. Шанс потащил свой нос вниз по позвоночнику и остановился между лопаток. Вот здесь он особенно сильно любил целовать и иногда даже позволял себе покусывать там кожу. Это место природой было выделено ему и ограждено белоснежным пушистым забором, правда стоял тот только с двух сторон параллельно друг другу. Шансу нравилось припадать губами к этому мягкому пуху, целовать его, облизывать и подниматься выше, переходя на нежные перья. Он мог перецеловать каждое его перо. Эллиот лишь хихикал, прятал красное лицо в ладонях и изредка встряхивал свои крылья. Настоящие. А потом они целовали друг другу губы, обнимались и тёрлись телами друг об друга. Они валялись в траве, смотрели на облака и смеялись. Их пальчики осторожно переплетались. Оба были безумно счастливы. Эллиоту нравилось гулять, нравилась природа, нравились открытые безлюдные участки. У него были крылья, но он не мог улететь. Он смотрел на Шанса и улыбался. Улыбался так, будто не скрывал глубокой печали в глазах, которые были цвета спокойного неба. И когда ветер обдувал его, он не мог расправить крылья и попросить поток воздуха подхватить его. Он просто был щемлым ангелом. Уродом, запертым в загородной даче богатых бездушных женщин. Хотя они себя считали самыми добрыми и светлыми существами на этой земле, потому что помогали бедному, которого бы нигде не приняли. *** — Я ведь не успел рассказать тебе… — Начал Эллиот, но вздрогнул и замолчал, когда сзади раздались рыдания. Мысль ускользнула. Стало стыдно. Шанс упал на пол, на осколки, на это невкусное вино и рыдал. Перед ним была оголённая спина с уродливыми шрамами. Шанс понимал почему, знал, но до последнего не хотел верить. И спина эта легко дрожала, но уже не от его мягких ладоней, не от его любопытных губ, не от ветра в поле, а он тяжести, которую пришлось пережить.