Я без тебя не – я.

             Он всегда казался нерешительным. Мягким, безвольным человеком, для которого любое принятие решений виделось чем-то сродни душевной муке или потере почвы под ногами. Я была отголоском его прошлой жизни, острым росчерком пера, однажды испортившим цельную картину натюрморта, и долгое время он предпочитал не вспоминать обо мне.       Первенец. Единственный ребёнок. Дочь, рожденная в браке, который оборвался ночной аварией в то время, когда он ещё мог любить. Так говорила бабушка, так полагала я, а как было на самом деле — не думаю, что когда-нибудь узнаю. Он бежал от меня как чумной, вспоминая о дочери лишь в короткие визиты к матери, и я всегда знала, что нелюбима и нежеланна. Пустой формуляр человеческих отношений, который время от времени требуется заполнять вниманием. Коротким, как галочка или клик «ок!». Клик «ок!» в ответ на осторожное «папа?», и больше ничего.       С тех пор у моего отца было много женщин, уютных домов и тёплых компаний — где-то далеко от меня в больших городах — но вот семья появилась значительно позже. Впрочем, когда я узнала о её существовании, отец как раз успел отметить трёхлетний юбилей своих отношений.       — Познакомься, Маша. Это — Людмила Николаевна Дронова. Мой официальный директор, а в личной жизни — жена. Она о тебе наслышана.       — Здравствуй, Маша.       — Здравствуйте.       — А это сын Людмилы Николаевны — Ярослав, твой сводный брат. Вы с ним почти ровесники, Яр лишь на два года старше тебя, так что мы с Людой очень надеемся, что вы подружитесь.       В ответ холодное молчание, и мое робкое:       — Здравствуйте…       В ту осень дожди лили непрестанно. В нашем северном городке не было никакой возможности избавиться от холодной сырости. Она проникала сквозь стены и окна, забиралась под кожу и гуляла в крови хандрой пасмурного дня. Сначала заболела я, а после, когда погода расшалилась не на шутку, встречая прохожих ледяным ветром и снежным крошевом, с воспалением лёгких слегла и бабушка. В городе отца мы оказались вдвоем: она в больнице, а я — в новом красивом доме его семьи. Большом, просторном, неприветливом, так непохожем на нашу старенькую маленькую квартиру в городке. То, что этому дому никогда не стать моим, я почувствовала, едва переступив порог.       Они стояли в холле — мать и сын, когда отец, выпустив меня из машины, распахнул дверь и ввёл свою дочь в дом. Виновато передернув плечами, стянул с шеи шарф, опуская сумку у моих ног.       — Ну вот, Люда, мы и приехали. Моя Маша.       Моя Маша. Это был первый раз, когда я провела почти два дня рядом с отцом, пусть не в любви, но в относительной заботе с его стороны, и сейчас чувствовала, как под взглядом незнакомой женщины отец вновь отдаляется, улыбаясь ей куда охотнее, чем мне. Своей пятнадцатилетней нелюбимой дочери.       Мы с бабушкой всегда гадали: похожа ли новая жена её сына на мою мать? На меня? Мне казалось, что да. Почему-то в это хотелось верить, глядя на родительские фотографии, где мать с отцом были ещё молоды и счастливы. Но нет, действительность легко разрушила наши ожидания. Людмила Николаевна оказалась высокой, красивой, крупной и даже полноватой женщиной, с копной прямых, блондинистых коротких в причёске каре волос. С волевым подбородком и взглядом валькирии. Когда этот взгляд остановился на мне — серый, немигающий, внимательно рассматривающий мое поношенное пальто, собственноручно связанную из старой бабушкиной кофты шапку и стоптанные в морозной слякоти нашего городка сапожки, мне захотелось съежиться под ним в комок и расплакаться от чувства одиночества и чуждости этому дому и этим людям.       Но вместо этого я раскашлялась, едва не потеряв сознание от неловкости и испуга за свою простуду, так не вовремя напомнившую о себе.       — Яр, принеси Маше воды. И помоги уже своей сестре раздеться, хватит стоять столбом!       Я помню ту фразу, сказанную хозяйкой дома, очень отчётливо, потому что это был первый раз, когда я отважилась поднять глаза на своего сводного брата. Не от смелости, а от страха, что он действительно решится помочь мне. Этот взрослый светловолосый парень, чей ледяной, прищуренный взгляд больнее всего резанул с порога. И который, я это чувствовала, видел меня насквозь.       Он стоял босиком у ступеней лестницы, сунув руки в карманы домашних брюк, и смотрел на меня холодными неприветливыми, светлыми глазами.       — Сестре? — светлые под тон волос брови взлетели вверх в искреннем удивлении. — Мать, ты шутишь? Не вздумай подобное сказать при моих друзьях. Батя, ты где её откопал? Что, в приюте для беженцев прятал? У неё же взгляд побитого щенка!       Батя. Он называл моего отца Батей, тогда как я боялась лишний раз к нему обратиться. Да, мой отец был тихим человеком и потому промолчал, недовольно поджав рот. Подзатыльник — крепкий, увесистый и звонкий — резко прилетел неожиданно сводному брату от его матери. А я всё-таки расплакалась, потому что в этот момент поняла, как далеко отсюда мой дом. А ещё — что мне абсолютно некуда идти.

***

      Он всё-таки помог мне раздеться, брезгливо, хмуро, стянув пальто с худых плеч под напряженными взглядами родителей, негромко переговаривающихся в стороне. Думаю, в этот момент мой отец чувствовал себя так же неуютно, как и я, но слова утешения предпочел сказать жене.       — Сапоги сама снимай, я тебе не нанимался прислуживать. И вот это старье, что напялила — тоже. Моя мать не экономит на отоплении, а у нас сегодня гости. Не знаю, почему Батя не побеспокоился.       На мне был бабушкин кардиган — практичный, тёплый и совершенно немодный. В нем я выглядела особенно тощей, если учесть, что всегда была невысокой и щуплой. Но сейчас я бы ни за что не согласилась с ним расстаться, а потому только туже запахнула на груди толстый воротник, сняла сапоги и вновь уткнулась взглядом в обтянутую футболкой спортивную грудь сводного брата, не в силах больше решиться ни на одно действие.       — И хватит уже реветь, скелетина. Всё равно здесь тебя жалеть некому, — зло бросил на ухо, потянувшись рукой к моей голове, сдернул шапку… и заткнулся, когда по плечам рассыпалась непослушная густая копна тёмных волос, а я подняла на него глаза.       — Яр, покажи Маше, где у нас ванная комната, а после присоединяйтесь к нам с отцом на кухне — ужин стынет!       — Спасибо.       — Пошли уже… — недовольно пробурчал он, снова нахмурившись.       Гостей оказалось четверо — семейная пара и двое детей-подростков, парень и светленькая девчонка приблизительно моих лет. Да, вечер испытаний всё ещё продолжался, и Людмила Николаевна, увидев меня на пороге кухни за спиной своего сына, постаралась объяснить гостям появление чужого ребёнка немного нервно и властно, словно ей кто-нибудь собрался перечить:       — Маша. Дочь моего Вити от первого брака. Вот, поживет у нас, пока свекровь не поправится. У нас места много, а в нынешние времена ребёнка одного в городе оставлять опасно, мало ли что может случиться. По Ярику своему знаю: начудит будь здоров или ещё ввяжется куда. В этом возрасте за детьми глаз да глаз нужен, и контроль!       — И что, Люда, её мама даже не против? — спросила незнакомая, интеллигтная женщина в очках, и все за столом сразу затихли.       — Нет у неё мамы, Лена. Только вот Витя и бабушка.       Сегодня я понимаю, что подобный вопрос прозвучал бестактно. Что, держись отец увереннее возле жены, никто бы не осмелился его задать, а тогда… А тогда он ответил, словно дочери не было рядом, бросив на супругу короткий взгляд.       — Да, Маша живет с моей матерью, ей так удобнее. Родной дом, школа, друзья, ну, вы понимаете… Пусть так и будет.       — Хорошо хоть не сирота, отец есть.       Да, есть. Это, видимо, понимали все, в отличие от меня. Но меня никто не спрашивал, и разговор за столом продолжился. Этот день был слишком трудным, очень долгим и тревожным за судьбу бабушки, я просто не привыкла к подобному вниманию. Открытое и с виду дружелюбное, оно было равносильно пытке, и всё время ужина я жалась к углу стола, царапая вилкой пустой краешек тарелки, и куталась в кардиган. Стараясь не смотреть в сторону незнакомых подростков и сводного брата, который не спускал с меня неприязненных серо-голубых глаз.       Всё закончилось часа через два, когда Людмила Николаевна, проводив гостей, одобрив суету мужа по уборке стола, сказала:       — Как видишь, Маша, дом у нас новый, только два месяца, как отстроили и переехали, не везде успели всё устроить и сделать ремонт, так что поспишь-ка ты пока в комнате Ярослава. Спальня тёплая, с компьютером и ванной комнатой, думаю, там тебе будет удобнее всего.       Я даже не успела удивиться, как сводный брат вскочил из-за стола, едва не опрокинув стул.       — Что-о?! Нет, мам! Ты ведь не серьёзно?! Это же бред! — возмутился он.       Голос Людмилы Николаевны прозвучал неожиданно строго, так, что даже я не усомнилась в её решении.       — Ещё как серьёзно.       — Но, блин! Мам, это же моя комната! И мой комп, и ванная, и вообще… Там всё мое!       — Поговори у меня ещё, собственник! Постыдился бы перед сестрой!       — Да какая она мне сестра…       Ещё один звонкий, неожиданный, болезненный, подзатыльник удалась мачехе на славу, потому что сводный брат сразу же замолчал и нахмурился.       — Да уж, какая есть! Ничего! Поспишь в гостиной на диване! Ты у меня парень не хлипкий, не развалишься.       — Всё равно комната — моя! — упрямо продолжал гнуть свою линию, блондин.       Они стояли друг против друга — мать и сын, а я даже не могла спрятаться за спину отца.       — Видно, недовоспитала я тебя, Ярик. Ты мне здесь свои истерики закатывать брось! Я этого не терплю! Так бы и взгрела охламона, только перед Машей за тебя стыдно. В этом доме из твоего — шкура, натянутая на задницу. Ты меня знаешь — не посмотрю, что вырос, так ремнем перетяну сынок, что мало не покажется! — уже серьёзно нахмурилась, она на сына.       — Ну, спасибо, мама. — хитро и с издевкой ухмыльнулся Яр.       — Пожалуйста! И хорошо бы тебе почаще вспоминать о сыновней благодарности. Особенно когда просишь денег на новый телефон и новые шмотки. — поставила уже жирную категоричную точку в споре, женщина и резко крикнула:       — Витя!       Надо же, отец всё-таки оказался рядом.       — Да, Мила?       — Ты-то хоть чего пнём встал, Зотов? Отнеси уже ребёнку сумки наверх! Сколько можно дочь мучить!

***

      Комната сводного брата оказалась на втором этаже. Я молча поднялась по лестнице следом за отцом и остановилась у порога чужой спальни, не решаясь войти. Впрочем, отец тоже замялся, не спеша отворять дверь.       — Как-то погорячилась Люда насчёт спальни, — сказал неуверенно, шумно вздохнув, и посмотрел на меня с грустью во взгляде. — Ну да ладно, входи, Маша. Сказано, здесь, значит, будешь обживаться здесь. С Людмилой Николаевной в этом смысле не поспоришь…       Он вошёл, поставил сумку у двери, неловко осмотрелся по сторонам… Найдя нужным, включил верхний свет… и ушел, буркнув на прощание негромкое и смущенное: «Отдыхай».       Комната действительно оказалась тёплой, как и говорила мачеха. Это практически кожей ощущалось после дня в переездах. Небольшой, уютной и какой-то новомодной для меня, пусть и не прибранной, в мальчишеском беспорядке. В старых сапожках ноги промокли, и сейчас, глядя на новый светлый ковер на полу, я вдруг огорчилась, что непременно его испачкаю, если войду. А ещё подумала, что не смогу просушить сапожки, а значит, завтра в больницу к бабушке придется идти в мокрой обуви. Я всё ещё стояла на пороге чужой комнаты, не в силах до конца осознать всё со мной произошедшее и набраться смелости войти в спальню сводного брата, когда моего локтя коснулась чья-то рука…       Это прикосновение, неожиданно горячее, отозвалось испугом в каждой клеточке моего напряжённого в тревоге и страхе тела. Прозвенело паникой в сердце, и навстречу мачехе, её внимательному серому взгляду, я повернулась, вздрогнув в плечах, поймав ладонью крик на своих губах.       — Извините…       Она промолчала, но в комнату ввела твёрдо, обхватив своими женскими, пальцами с длинным красным маникюром, мое тонкое, смуглое запястье. Усадила на кровать, постояв надо мной, и села напротив, отвернув вращающийся стул от компьютерного стола сына.       — Маша, послушай…       — Да? — от переживания и усталости меня начал бить озноб, но я всё равно не могла оторвать руки от колен, чтобы обнять себя и хоть немного согреться. Борясь со стыдом и смущением, подняла на женщину глаза.       — Это ты меня извини, девочка. Не так следует встречать падчерицу, но такая уж у нас семья. Да и не умею я вот так, чтобы очень душевно… Всё как-то с набега, с наскока получается, не как у людей.       Она замолчала, вновь рассматривая меня, затем громко вздохнула:       — Не понимаю, почему Витя никогда не говорил о тебе? Не познакомил раньше? Неужели я сама упустила из виду?.. Иногда мне кажется, что я не знаю собственного мужа.       В пятнадцать лет услышать подобную правду от чужого человека так же больно, как в двадцать, поэтому я неловко пожала плечами и опустила взгляд, спрятав под ресницами непрошеные колючие слёзы.       — Ладно, разберемся, Маша, ты не переживай. Главное, что теперь знаю. И на Ярика моего внимания не обращай. Разбаловала я его, сама размажорила. Один он у меня рос, без отца и бабушек. У меня работа, мне голову поднять некогда. Всегда всё для него было: няньки, сады-репетиторы частные, школы музыкальные, спортивные. Одним ремнем и восстанавливала баланс воспитания. Зато когда оттяну паразита по заднице, как шелковый ходит! По струночке! А здесь, смотрю, подзабыл, как надлежит с матерью разговаривать. Зато учится, слава богу, нормально, не то что я в свое время. На будущий год вот планируем в технический вуз поступать. Будем окончательно делать из моего Ярика человека. Это я, девочка: ПТУ, рынок, жареные пирожки. Потом первый ларёк, второй, третий… Точка общепита, первое кафе. Честно скажу: нелегко пришлось. Девяностые, разгул преступности, а я одна без мужа, ещё и за ребёнка в ответе. Даже не верится, через что пришлось пройти. Приходилось и в рукопашную за свое добро вступаться, и с братками стрелку держать. Зато сейчас собственный хлебозавод, первый на область, имеется. Известная сеть пекарен. Новый завод вот в соседней области строю. Ну и ещё кое-что в загашнике есть, конечно. Так что ты, Маша, если что надо, не стесняйся, скажи отцу, денег я дам. Просто мне не до того, понимаешь? Иногда к вечеру имени своего вспомнить не могу, не то что внимание семье уделить.       — Да.       — И наперед вот ещё что сказать хочу. Грубоватая я, знаю за собой такой грешок. Не приходилось с девочками дела иметь. Так что ты не обижайся, если невзначай обижу словом. Не нарочно это. Хорошо?       Я смотрела на эту красивую женщину, незнакомую мне до этого дня, сидящую передо мной с прямой спиной и с мужским взглядом во все глаза. И тянулась к ней, как тянется всё живое к теплу. Ещё неосознанно, но первый раз ей улыбаясь.       — Нет, не обижусь. Вы хорошая! — слова как-то сами сорвались с губ, и не вернуть назад. Да и не хочется.       Она тоже улыбнулась — несмело и осторожно, но так симпатично, как будто пробуя игру улыбки на своих губах. Встав со стула, подошла ближе.       — Ярик мой станет обижать — говори мне, — предупредила твёрдо. — Вообще-то, он парень у меня неплохой, но загонориться может. Договорились?       Я давно уже сидела, покашливая, и в ответ смогла только кивнуть. Днем я была у врача, но рука мачехи всё равно опустилась на лоб.       — Нет, так дело не пойдет. Ещё растемпературишься ты у меня к утру. Давай-ка, не стесняйся, колготки свои мокрые снимай и лезь в горячую ванну. А после спать! И не переживай, сыну сегодня сюда ход запрещён. А завтра мы вместе с новым днем подумаем, как быть.

***

      Как быть — я не знала. Кровать сводного брата, как и вся мебель вокруг, показалась мне большой и удобной, не то что старенький, продавленный диван в бабушкином доме. Но это была не моя кровать, не моя комната и не мой дом, и я, аккуратно сложив вещи на стул, свернулась калачиком на её краешке, боясь помять свежие простыни. Чувствуя себя в чистой футболке сына Людмилы Николаевны незваной и непрошеной гостьей. Однако же мои колготки сохли на батарее, тёплый кардиган и платье висели на стуле… Мачеха оказалась права, горячая ванна согрела меня, и, несмотря на сомнения, я всё же уснула, прикрывшись краешком одеяла.       Ночью мне снились прищуренные серо-голубые глаза, люто взирающие на меня из-под светлой рваной чёлки, а наутро я всё-таки заболела, и пришлось снова вызвать врача.       Следующие два дня прошли в постельном режиме, покое и приёме лекарств. Ко мне заходила мачеха, дважды проведал отец. Я почти всё время спала и всё же слышала голоса сводного брата и его друзей, долетающие до меня из соседней комнаты. Когда за стеной, разделяющей наши спальни, слышался громкий приятных на слух, хриплый смех, я могла только догадываться, что этот смех обращен на меня, и ещё теснее сворачивалась клубком под одеялом. Или, запахнувшись в бабушкин кардиган, забиралась в кресло у окна, подогнув под себя босые ноги, и смотрела, смотрела на первый декабрьский снег, нежной порошей укрывающий двор и длинную улицу с рядом красивых и стройных в своей новизне домов. Разглядывала зажигающиеся в вечернем сумраке окна и представляла себе за полотном штор жителей этих красивых вилл и замков, отгородившихся друг от друга высокими коваными заборами.       От отца я узнала, что посёлок, где живет его семья, называется Лесной, и теперь с удовольствием снова и снова пробовала на языке это мелодичное, название. Смотрела на высокую полосу соснового леса, виднеющуюся вдалеке. На голубые ели и пихты, тоненькие туи, совсем молоденькие, ладные, рассаженные в декоративном порядке во дворе дома мачехи и соседей, и представляла, как здесь, должно быть, будет красиво в Новый год и Рождество! Не то что в нашем сереньком заводском городишке. С его пятиэтажными хрущёвками, деревянными двухэтажками и послевоенными сталинками, блеклыми и неприметными.       В комнате сына хозяйки дома не было телевизора, компьютер я включать не умела и не решалась, отданный мне отцом телефон связывал меня только с бабушкой… На второй день я набралась смелости и открыла книжный шкаф брата, где красивыми рядами стояли новые книги, ещё пахнущие типографской краской. Сначала утянула в постель «Затерянный мир» Конан Дойля, а после и готический роман Энн Райс «Интервью с вампиром», неожиданно найденный на полке.       Но выходные прошли, температура окончательно спала, и на следующее утро Людмила Николаевна разрешила мне спуститься, если ночь пройдет спокойно. Я знала, что этим утром отец с мачехой уедут на работу, и вполне расслышала слова, что о завтраке позаботится мой сводный брат Яр, оставленный дома, чтобы присмотреть за мной, но всё равно со страхом засыпала, желая, чтобы завтрашний день никогда не наступил.       Мой страх сам нашел меня. Когда я проснулась и повернула голову, он сидел на моей кровати (на своей кровати, если быть честной), согнув ногу в колене, опершись плечами о стену, и смотрел на меня холодным немигающим взглядом, поигрывая брелоком в длинных, музыкальных, бледных, пальцах.       Увидев так близко серо-голубые, злые глаза Ярослава, я подскочила в постели и попятилась, дернув на себя одеяло.       — Не так быстро, сестрёнка! — сводный брат легко поймал мое запястье сильной рукой, не дав мне попросту скатиться на пол. — Куда собралась? — процедил сквозь зубы, сжимая рот в тонкую линию и уже хмурясь, притягивая ближе к себе, пообещал: — Теперь тебе от меня не спрятаться, задурив голову матери. Я не жалостливая мачеха, чтобы повестись на твои слёзы.       Мы были в доме одни, мне было страшно, и я попросила отпустить меня.       — Размечталась! — светлая, рваная чёлка ещё влажных волос упала брату на лоб, и он медленно отвел её назад, давая возможность рассмотреть его бледное лицо с правильными чертами лица, высокими скулами и прямым носом.       Прошлым вечером я до полуночи читала историю вампира Луи, всем сердцем проникаясь тёмными событиями жизни молодого плантатора, и сейчас, в тишине дома моей мачехи, её сын, нависший надо мной, показался мне едва ли не тем самым героем романа Энн Райс — привлекательным и беспощадным молодым человеком, сошедшим с книжных страниц.       Ярослав Дронов был красив и избалован. И хитер. Не зря его мать предупреждала меня. Самоуверенность и скрытая вседозволенность легко читались во взгляде сводного брата, в его цинично изогнутых, красивых губах, и он дал мне достаточно времени себя рассмотреть.       — Ну, хватит! Я тебе не картина Пикассо, чтобы на меня пялиться! А ты не в Лувре, чтобы глазами хлопать. Хватит прикидываться чёртовой бедной овцой! Откуда ты вообще взялась, родственница?       Я не знала, что ответить, чего он хочет от меня, и потому послушно назвала свой город, дав брату неожиданный повод хищно рассмеяться.       — Да ну?! Скелетина, серьёзно?! А я надеялся: показалось. Смотрю на батю и ничего общего с тобой не вижу! Ничего! А ты приехала, проникла в чужую семью, в два счёта обвела предков вокруг пальца мнимой болезнью… Каким будет следующий шаг, а, сиротка? Что, вотрешься к мачехе в доверие и вытуришь меня из собственного дома?       Это было неправдой, и я отчаянно замотала головой, сжав руки в кулаки, чтобы не расплакаться.       — Нет.       — Да! — злые пальцы стянули ткань у горла. — Уже вытурила! В кровать залезла, шмотки напялила! Что, своим тряпьем страшно постель чужую испачкать? Так ты не чище, не надейся! И нехрен мне тут куксить милое личико, я тебе не моя мать! Слезу не выдавлю! Чтобы я тебя больше в своих вещах не видел! Поняла? Не хватало ещё, чтобы носили… всякие…       Это было невероятно. Я ничего плохого этому парню не сделала и не могла понять такой реакции.       — Выстираешь начисто. А сейчас снимай! Снимай, я сказал!       Вряд ли в тот момент моему сводному брату действительно было интересно взглянуть на меня — на тощую, больную девчонку. Думаю, для него куда важнее ощущалась потребность вернуть контроль над своей жизнью. Над привычным ходом вещей, сопровождавшим его изо дня в день. Вернуть комнату, одежду, внимание матери… Всё то, что по праву принадлежало ему, пока в этой жизни не появилась я — ненавистная сводная сестра, обманом прокравшаяся на его территорию. И которая, я вдруг ясно это почувствовала, если хочет на этой территории выжить, должна научиться себя защищать.       — Нет! — выкрикнула я и замотала головой, испугавшись собственного крика, прозвучавшего откровенно жалко. — Я расскажу Людмиле Николаевне, — прошептала в сердитые глаза. И пообещала: — Я смогу. Смогу, понял!       — Ах так?!       Он встал и, не отпуская мое запястье, стянул за собой с постели. Протянув через комнату хмуро, втолкнул в ванную комнату. Бросил следом платье, хлопнув дверью.       — Что ж, мямля, рассказывай! — сказал с презрением. — Пусти сопли, а я послушаю. Ничего другого от тебя и не ожидал. Но учти: за последствия не ручаюсь! И лучше бы тебе не знать, скелетина, на что я способен. Никогда. А сейчас у тебя есть две минуты, чтобы снять футболку и надеть свое старье, иначе я войду и сам вытряхнул тебя из неё. И поторопись, я не намерен ждать!       Мои пальцы уже лежали на двери. Быстро провернув собачку замка, запершись от сводного брата, я отпрыгнула подальше и наклонилась, спешно подбирая с пола брошенные в меня колготки и платье. Чувствуя, как дрожат руки. Следующие его слова прозвучали излишне самоуверенно, но я едва ли заметила это, послушно стягивая с себя футболку.       — И не вздумай себе фантазировать, что мне хотелось на тебя посмотреть. Никому и даром не сдались твои кости! Слава богу, есть на кого пялится и без уродливых скелетин.

***

POV Ярослав.

      Она не была уродливой, я соврал. Да и скелетиной тоже. Она была очень худенькой, как тростинка, и непривычно кроткой. Молчаливой, недоверчивой, весь первый вечер в доме трясущейся от звука собственного имени словно заяц.       Когда батя признался матери, что у него есть дочь, я не поверил своим ушам. Когда виновато сказал, что вынужден какое-то время заботиться о ней, я был близок к тому, чтобы выкрикнуть: «Нет!» в лица обоих родителей и рассечь кулаки в кровь от разочарования. Когда мать изумила меня, дав свое согласие привезти её в наш дом, — я разбил зеркало в своей комнате и возненавидел девчонку всем сердцем, уже зная, что никогда не приму её. Чужую и незнакомую, неродную, взявшуюся как будто из пустоты. Из прошлого — ниоткуда, — чтобы разрушить своим присутствием всё то, о чем я так долго мечтал.       Почему теперь? Сегодня, сейчас — почему?! Когда у меня, наконец, появилась семья? Не обрубок, а настоящая семья, как у всех? Когда появился свой дом, свой мир и человек, который вернул в этот дом мать? С появлением которого из моей жизни исчезли чужие люди и я почувствовал себя вправе смело смотреть в глаза своим друзьям. Когда почти поверил, что забыл, кто я и кем родился. Почему?       Мать-одиночка. Сирота с ребёнком. Сама безотцовщина, с таким же безотцовщиной на руках. Ни тётки, ни сестры, ни брата. Продавщица пирожков, твёрдо решившая стать на ноги, даже вопреки женскому счастью. В детстве я постоянно слышал, как няньки, чаще всего нанятые матерью женщины с рынка, жалели меня. Потакали в капризах, называя внебрачным ребёнком. Обделенным мужским вниманием мальчишкой, которому непременно придется несладко в жизни. И которому в будущем, возможно, никогда самому не построить полноценной семьи. Потому что без отца и пример подать некому.       Ещё долгое время я не мог понять почему, пока не повзрослел настолько, чтобы самостоятельно задать матери вопрос и получить на него честный ответ.       Нет отца. И, считай, не было. Потому что не хотел. И не любил. Точка.       В этом была вся мать, она никогда не умела юлить. И даже когда я видел вокруг счастливые лица друзей и их родителей, слышал новые рассказы: «А вот мы с папой…», она всегда отвечала: «Не завидуй, Ярик, зато у тебя есть я. Всё у тебя будет, сын, ещё лучше, чем у твоих друзей, не сомневайся!»       Но я сомневался, пока у матери в ухажерах не появился Зотов. Тихий, неприметный бухгалтер средней руки, а по совместительству водитель, и совсем скоро — муж. Не транжира, не алкаш, не жмот. Обычный мужик, без семьи и тёмного прошлого за плечами.       Не понимаю, почему другие подростки ненавидят своих отчимов? Зотов никогда не вставал между мной и матерью и всегда был приветлив со мной. Я принял его сразу, как только он впервые протянул руку и ответил согласием на предложение вместе сходить на футбол, а через несколько дней пришел на родительское собрание в школу вместо вечно занятого директора и даже говорил с другими отцами. Он никогда не отказывал мне в просьбах, в мужской поддержке, которой так долго недоставало, и я всё ревнивее использовал его время.       Да, не отец, но и не чужой человек. Для Яра Дронова — Батя, и, кажется, он был не против. Нет, определенно, мой отчим меня устраивал. Устраивал, пока внезапно в его жизни, в нашей жизни, не появилась она — дочь от первого брака по имени Маша.       Она не была похожа на своего отца, ни капли. Разве что тихим нравом. Недодевушка, смуглая, щуплая, нежеланная девчонка, в смешном пальто и старомодной вязаной шапке. Я не хотел её видеть, но мать заставила меня спуститься. И даже снять с незнакомки дрянное пальто — приказы госпоже директору всегда удавались на славу — и шапку. Я сам сорвал её с головы девчонки, надеясь увидеть под ней такие же тонкие и блеклые, как она сама, мышиные волосы, но они рассыпались по плечам красивой, тёмной, шелковой волной. А потом я увидел её глаза — большие, глубокие, чистые, синие, с тёмной опушкой длинных ресниц, как у сказочного эльфа, и понял, что проиграю. Если забуду, кто она — проиграю сражение за свою семью прямо сейчас. Потому что этим глазам под силу разрушить любую стену ненависти и прокрасться в душу.       Хитрая, маленькая воровка.       Она не заставила себя ждать и тем же вечером заняла мою комнату. Надолго расположилась в чужой спальне, в два счёта обыграв на всех дешёвый приём со слезами и мнимой болезнью. И мало ли что сказал врач, я не собирался ей верить. И не собирался прощать.       Я не мог дождаться, когда останусь в доме один на один с бедной родственницей, и пообещал матери быть настоящим паинькой. И, конечно же, всё рассказать и показать дорогой и больной сводной сестричке. Такой милой и скромной. Как же!       Я вошел в свою комнату, не таясь, едва за машиной родителей закрылись ворота, но она меня не услышала. Не вздрогнула, когда сел на постель, и не укрылась с головой под одеялом, продолжая спать. Её сон не показался мне притворством, и я просидел в ногах кровати четверть часа, рассматривая спящую девчонку, не прикрытую сейчас защитной маской растерянности и испуга, уже не понимая, чего хочу. Чего так долго ждал?       Но я ведь ненавидел её, ненавидел всем сердцем, правда? Все эти дни? Девчонку, что, как ластик, затерла меня собой в глазах матери, а сейчас спала в моей постели безмятежным сном, разметав на подушке тёмные волосы и приоткрыв нежные, по-детски припухшие губы.       На ней была моя футболка тёмно-зелёная с логотипом известной рок-группы — старая, но любимая. Я сразу её узнал, но сердце почему-то забилось быстрее не от новой обиды, разгорячившей кровь, а от вида небольшой девичьей груди, чуть натянувшей на вздохе тонкую ткань…       Чёртова соплячка! Ловкая, изворотливая проныра! Догадавшаяся, как меня уесть! Сначала Батя, потом мать, комната, а теперь вот мои личные вещи. Каким же будет твой следующий шаг, а? Мое сердце?       Мне вдруг захотелось ударить её, чтобы заткнуть внутренний голос, но она сама открыла глаза.

***

POV Маша.

      Я выстирала футболку, как он сказал, и надела платье. За дверью было тихо, и мне показалось, что Яр ушел. Моя сумка-рюкзак всё ещё стояла у стены, и я подумала, что, если он сейчас прогонит меня из дому, я не смогу найти в этом большом городе больницу, где лежит бабушка. А новый номер телефона отца и вовсе не успела узнать.       — Выходи! Хватит сопеть в дверь, испытывая мое терпение! Время вышло!       Не ушел. Отворив дверь, я сделала робкий шаг вперед и уперлась носом в грудь сводного брата, оказавшегося на моем пути. Мы тут же оба шарахнулись в стороны и замерли, глядя друг на друга, пока его руки медленно не сжались в кулаки, а глаза засверкали холодом.       — Никогда, скелетина… Никогда не смей прикасаться ко мне, поняла? Иначе я ударю тебя.       Он сказал это тихо, почти шёпотом, но я поверила. Прижалась спиной к стене и опустила взгляд, не зная, чего ждать от него дальше. Желая в этот миг, как никогда прежде, оказаться вдвоем с бабушкой в нашем с ней тихом доме. Навсегда исчезнуть вспышкой из этой комнаты, где было так неуютно стоять под злым, прищуренным взглядом сводного брата.       Он развернулся и пошел к двери. Бросил на пороге через плечо, хмуро: «Спускайся. Жду внизу», исчезая на лестнице. Его кровать осталась не заправленной, одеяло лежало на полу… Прежде чем навсегда покинуть тёплую, но чужую спальню, мне захотелось убрать его из-под ног и застелить постель, чтобы не расстроить Людмилу Николаевну. Об отце я почему-то не подумала.       В комнате сына хозяйки дома не было ничего моего. Оглянувшись, я взяла рюкзак, кардиган и спустилась по лестнице. Оказавшись в широком холле-гостиной первого этажа, остановилась, не зная, где искать свое пальто и сапожки.       — Ну и? Чего встала? — услышала я недоброе за спиной. — Прикажете, мисс Эльф, отнести вас в кухню на руках?       Яр стоял, привалившись плечом к дверному косяку, привычно сунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня выжидающим, пронзительным взглядом. Уже тогда он казался мне взрослым, куда старше и физически сильнее моих одноклассников, и мне совершенно точно не хотелось сердить его ещё больше.       — Что? Домой собралась? — спросил он с кривой, лисей усмешкой, заметив сумку в моих руках. — Молодец, сестрёнка. Живо сообразила, что тебе здесь не рады. Может, деньжат подкинуть на автобус, м? А хочешь, лыжи одолжу — новые?! По первому снегу и утопаешь в свою Славянку. К Новому году как раз дойдешь.       Наверно, со стороны я действительно выглядела смешно — растерянная, смущенная, со встрепанными после сна волосами, но в душе определенно испытывала совсем иные чувства.       — Я не знаю, где мои пальто и шапка. И сапоги.       — В шкафу в прихожей. Хотел твое тряпье в кладовку вынести, так мать не позволила. Помочь?       — Нет, — я всё-таки посмотрела ему в глаза, подняв подбородок. — Я сама.       Я не знала, куда идти, не знала, что со мной будет дальше, но под взглядом сводного брата тихо оделась, взяла рюкзак и направилась к двери. Он не задержал меня, продолжая стоять на пороге дома, когда я подошла к воротам и остановилась, не имея понятия, как их открыть. Краснея затылком, чувствуя, как смеются серо-голубые глаза, подергала массивную ручку в надежде, что она поддастся. Не поддалась.       — Что? Уже приехала, сводная? Снова? Слушай, ну и навязчивая же ты.       Ярослав ушел в глубь дома, но дверь не закрыл. Постояв ещё немного у высоких ворот, я вынужденно побрела назад. В холле было тихо и пусто, и войти я побоялась. На улице мороз прихватил лужи льдом, по-прежнему пролетал первый снег… Я закрыла входную дверь, чтобы не напустить в дом холод, отвернулась и села на скамейку у крыльца. Со вздохом запрятала подбородок в воротник, собираясь, скорее всего, дождаться отца. Что мне ещё оставалось делать?       Сводный брат сам затащил меня в дом, поймав за шарф как щенка, и развернул к себе лицом.       — Издеваешься или просто злишь? — хмурился он от злости.       — Нет! — честно ответила я, чувствуя, как шапка сползает на глаза, но поправить её не посмела. — Не могу открыть ворота.       — Знаю, они на электронном замке.       — И мне некуда идти. Я никого здесь не знаю.       Если я ожидала услышать сочувствие в его словах, то напрасно.       — А тебе и не нужно знать, сестрёнка, всё равно мать вернёт. Тебе вообще ничего не нужно делать, чтобы заставить всех плясать под свою дудку. Только виновато хлопать глазками и время от времени реветь в три ручья. Ты ведь знаешь это, да? Именно так ты поступила с моей матерью?! Ну давай, принцесса нищих эльфов, поиграем в правду, пока здесь никого нет. Будем откровенны друг с другом, что ты на самом деле задумала, явившись сюда? Вернуть себе Батю? Так ты не баба, с дочерьми такой фокус не проходит!       Он снова сдернул с меня шапку и смотрел в глаза, а я молчала. Что я могла ему сказать? Он ненавидел меня и считал хитрой интриганкой, обманом прокравшейся в их дом, любое мое оправдание прозвучало бы откровенно жалко.       — Ладно, скелетина, — Яр вдруг отступил, брезгливо отдернув руки, — ещё поговорим. А сейчас убрала здесь всё, занесла сумку и топай завтракать на кухню. И учти: два раза не повторяю. Много чести для такой, как ты. Скоро мать звонить будет.       Людмила Николаевна позвонила. К этому моменту я уже топталась на пороге её столовой, не зная, куда себя деть, и послушно ответила мачехе, что у меня всё хорошо. Что Яр, конечно же, обо мне заботится, как ей и обещал. И нет, не грубит, что вы, ничего такого.       — Молодец, мямля, — сводный брат забрал трубку из моих рук, стараясь не коснуться пальцев. — Продолжай в том же духе, не хочу мать и батю расстраивать. Вечером скажешь мачехе, что хорошо подумала, мы договорились, и съедешь в другую комнату. Желательно подальше и навсегда. А я, так и быть, пока вы с бабкой не исчезнете из нашей жизни, сделаю вид, что тебя здесь нет.       Он сделал вид, что меня здесь нет, сразу же, как только я прикоснулась ложкой к порции каши и несмело взяла в руку бутерброд. И лишь когда встала из-за стола и убрала за собой, вымыв тарелку, бросил в спину:       — И запомни, скелетина, это был первый и последний раз, когда я для тебя готовил. Скажешь спасибо директору, что взяла с сына слово. Не то и близко бы не подошел… — я обернулась, и мы снова встретились взглядами, — к такой, как ты.       Он не ожидал, но я всё-таки сказала:       — Я знаю.       После чего ушла в его спальню, чтобы закрыться там и просидеть за книгой до вечера. Желая всем сердцем, но так и не позвонив бабушке. А вечером…       Я пыталась, честно пыталась сказать Людмиле Николаевне, что смогу спать где-нибудь ещё. Что мне будет удобно даже на раскладном кресле, если в их доме такое есть, но она не прислушалась. А часом позднее я услышала из-за стены соседней спальни:       — Значит, снова завел старую песню, Ярик? Не угомонишься никак? Не было у тебя сестры, один ты у меня рос, теперь вот появилась. Не заставляй думать, что я воспитала свиной биток. Ты мужик и должен понимать без слов, что Маша у нас в гостях. Ещё и после болезни не оправилась как следует. Да и девчонка она, в отличие от тебя. Ей свой угол больше нужен. Уж поверь, я-то знаю.       — Но, мам…       — Я сказала — останешься здесь, и точка! Не ожидала от тебя, сын…

***

      Прошла неделя. Бабушке не становилось лучше, а вот я окончательно выздоровела и даже несколько раз съездила с отцом в больницу её проведать. В остальное время я почти не выходила из комнаты, по-прежнему коротая дни и вечера за книгами, записывая в тоненькую, светло-зелёную тетрадь в клетку, сложившиеся в рифму строчки и набрасывая простым карандашом короткие зарисовки. Изредка гуляла во дворе, стараясь не попадаться на глаза сводному брату. Теперь он полностью игнорировал меня, не разговаривая со мной во время завтрака или ужина и никогда не глядя в мою сторону, и я немного успокоилась, лишь однажды бросив ему: «Извини, я не хотела, чтобы так получилось». Но, кажется, он всё равно меня не услышал.       На заднем дворе стояли широкие качели. Людмила Николаевна разрешила качаться на них, и иногда я садилась на деревянную резную скамью, смотрела на заснеженные верхушки елей и туй, на нетронутую следами ног полянку, и мне нравилось думать, что я нахожусь в волшебном зимнем лесу. В котором где-то совсем рядом бродит маленькая падчерица из сказки «Двенадцать месяцев» или едет с друзьями с охоты гордый и улыбчивый принц, как в сказке «Три орешка для Золушки». В такие минуты я думала, что Людмила Николаевна совсем не похожа на сказочную мачеху, пусть она и строга со всеми, а её сын ничуть не похож на принца. Разве что такой же красивый зазнайка.       Я даже улыбалась и подбрасывала снег, сгребая его с земли ладошками, кружилась и хихикала, как самая обыкновенная девчонка, а после вспоминала о бабушке, о хмуром сводном брате, о молчаливом отце и снова тихо возвращалась в дом. А потом…       А потом бабушке прописали новое лечение, и Людмила Николаевна приняла решение отправить меня в школу.

***

      — Не волнуйся, Маша. Я понимаю, что девятый класс — не первый, что в новый коллектив подростку влиться непросто, а уж тем более показать себя в учебе, но ты девочка умная, спокойная, я верю, что у тебя всё получится. Школа достаточно привилегированная, успешная. В свое время я тщательнейшим образом отследила статистику поступления выпускников в престижные вузы, изучила рекомендации, так что не переживай, на время твоего пребывания здесь она обеспечит тебе максимально достойное образование.       — Спасибо.       — С преподавателями мы с Витей поговорили, если будет нужно, по некоторым предметам сможешь получить консультации после уроков. К сожалению, завтра я тебя проводить не смогу, у меня в семь утра разнарядка, а сразу после этого — совещание, так что в школу тебя проводит и всё покажет Яр. Домой тоже он отвезет, я с ним договорилась. Всё поняла?       — Да.       — Вот и хорошо. А сейчас беги одеваться. У меня есть два часа свободного времени, пока не отключусь на сон. Давай-ка съездим в магазин, купим всё необходимое для учебы. Да и вообще, поизносились у тебя вещи. Витя, ну что смотришь? Поехали…       Мачеха купила мне красивую школьную форму. В магазине не торговалась, и когда ей предложили выбор, взяла лучшую. И пуховик, и сапожки, и даже шапку. Зеркало в платяном шкафу брата было разбито, и я уже целый час крутилась возле большого окна, за которым стоял поздний вечер, по очереди примеряя обновки и всматриваясь в свое отражение. Радуясь и не веря своему счастью. Думая, как завтра обрадую новостью бабушку. Я бы так и не заметила его, если бы не огонёк сигареты, вспыхнувший за стеклом. Там, где между деревьев стоял и смотрел на меня холодным взглядом мой сводный брат Ярослав.       А наутро за завтраком мачеха попрощалась, оставив нас с ним вдвоем:       — Всё, мы с отцом уехали. Вам, дети, — хорошего дня. Отвезешь Машу в школу, покажешь дорогу. И смотри мне, Ярик, только попробуй начудить. Ты знаешь, у меня разговор короткий. Накажу.       — Да знаю я… — сдержал порыв он, закатить глаза.       Мать держалась с сыном строго, но любила его. Я ловила это чувство в её глазах — ту самую, присущую только матерям, тёплую любовь и заботу. Гордость при взгляде на сына и душевное удовлетворение, что получается. Получается растить человека таким, каким мог бы стать сам, если бы не трудности вчерашнего дня. Она много работала, но всегда находила минутку, чтобы притянуть Яра к себе и коснуться поцелуем его щеки. Коротким, ласковым жестом крепкой руки взлохматить блондинистую макушку и улыбнуться особой улыбкой. Я видела это и не могла понять причину его злости, обращенной на меня. Как бы хорошо мачеха ни относилась к падчерице, она не была мне матерью, неужели сводный брат не понимал этого?       Из Лесного в город Новомосковск ходил пригородный автобус, и к остановке мы с Яром шли молча. Я так боялась расстроить его своим присутствием, видом новой одежды и приподнятым настроением, что шагала на шаг позади, стараясь не отставать. Приноравливалась к твёрдой мужской походке, прыгая через подмерзшие лужи, заглядываясь на красивые дома, догоняя вприпрыжку, что кажется, шла сама по себе. И всё равно, когда пришел черед выходить из автобуса и Ярослав молча шагнул с подножки, он остановил меня, выпрыгнувшую следом, схватил за руку, чтобы грозно сказать:       — Подождешь, пока я отойду на десять шагов, и только тогда иди. Второй этаж, двадцать седьмой кабинет. Классный руководитель — Семёновна Галина Петровна. Дальше сама разберешься. И попробуй кому-нибудь проговориться, что я твой сводный брат — приду ночью и задушу подушкой, поняла?.. Кстати, как оно спать в чужой постели, а, скелетина? — он всё же не удержался и сдавил пальцами мое запястье и опасно ухмыльнулся. — Удобно?.. Ладно, не отвечай, недолго осталось. Вот подожди, уедут родители, я покажу тебе твою комнату.       Куда уедут родители — я не поняла, зато поняла, почему он так хотел, чтобы я не проговорилась. Уже на крыльце стало ясно, кто здесь звезда школы и кому местные девчонки не дают прохода. И, кажется, моему сводному брату нравилось такое внимание. Я посмотрела на сузившиеся не без того красивые, прищуренные глаза Яра, на кривую, белоснежную, острую улыбку, скользнувшую на привлекательное лицо, и поняла: определенно нравится. И уж точно ему было на кого пялиться, здесь он не соврал.       Новая школа действительно оказалась новой. Высокой, светлой, просторной, с большой столовой, библиотекой и отличным спортзалом. Широким заснеженным стадионом, виднеющимся из окон класса, и отдельной спортивной площадкой с турниками и качелями.       Класс встретил меня с любопытством, и только. Здесь все ученики были разбиты на парочки, небольшие компании… Я с удивлением узнала в одной из одноклассниц светловолосую девочку, которую в первый день приезда в Лесной видела за ужином в доме мачехи. Она старательно избегала моего взгляда, ничем не выдавая нашего знакомства, и я догадалась, что вряд ли найду для себя доброго друга в её лице.       — Ты что, её знаешь? — спросила меня соседка по парте, когда устала ждать ответ на десятый по счёту вопрос, и я ответила:       — Да. То есть нет. Не так чтобы очень.       — Ну, не удивительно. Катенька у нас не дружит лишь бы с кем, так что зря стараешься.       — А с кем она дружит? — мне действительно было интересно.       — С людьми популярными и актуальными, всё по стандарту первой примы класса. У тебя что, есть чем привлечь её внимание?       — Да, в общем-то, нет, — я пожала плечом и улыбнулась в ответ на улыбку соседки.       — Тогда сочувствую. Можешь сразу забыть о вашем знакомстве.       Девчонка была пухленькая, высокая, но симпатичная. Зелёноглазая, с синей прядью волос на виске, с ямочками на щеках. Она мне очень понравилась. Мы столкнулись у дверей класса, когда я искала нужный кабинет, и она сразу же пригласила меня сесть к ней за парту.       Надя Самойлова по прозвищу Белка. Почему Белка, я узнала, когда услышала от одноклассника в столовой:       — Белка, дай орешки! Хватит за щеками носить!       — Белка, дай! Ты же не хомяк какой-нибудь. Тебе что, жалко?       Белке жалко не было, и вместо орешка весёлому пареньку прилетел подзатыльник.       — Господи, это не школа, а настоящие джунгли! Одни обезьяны вокруг и олени! Но ничего, держись, Маша, прорвёмся!       — Олени? — мне снова было интересно, и я оглянулась на ухмыляющегося одноклассника, занявшего место за соседним с нами столиком. Кажется, паренёк на Надю совсем не обиделся.       — Именно! — важно кивнула Самойлова. — Я для себя давно придумала классификацию парней: приматы, олени, заучки и павлины. Так что не удивляйся, если буду идентифицировать их по внешнему признаку. Вот Ромка Морозов, например, типичный примат, мокроносый и человекоподобный. По шее получил? Получил! Но, смотри, продолжает скалиться, как тупой бабуин! — кулак Нади закачался в воздухе. — Ещё раз, Морозов, вякнешь про орехи, и огребешь по полной, понял?       Бабуин тут же надул щёки и сделал вид, что разгрызает орех. Я с удивлением отвела от него взгляд.       — А мне кажется, Надь, он нормальный парень. Может быть, ты ему нравишься?       Глаза новой знакомой со значением округлились.       — Это только кажется, поверь! Как может нормальному примату нравится тот, кто его лупит с пятого класса?!       Это прозвучало смешно, и мы негромко рассмеялись. Школа была большой, уютной, в многолюдной столовой вовсю кипела жизнь, и я не сразу обратила внимание на тройку старшеклассников, возникших на пороге. Глазастая Надя тут же ткнула меня локтем в бок.       — Смотри, Маша! А вот и олени с одиннадцатого нарисовались! Тип «Популярный парнокопытный»! — девушка взяла свои слова в кавычки, обозначив пальцами знак в воздухе. — Жаль, безрогие, но в нашей жизни всё относительно. Как по мне, так эти экземпляры ещё хуже приматов. С теми хоть на пальцах объясниться можно, в случае необходимости. А эти от своих ближайших сородичей вообще мало чем отличаются. Также любят выяснять лоб в лоб, кто сильнее, и побегать у павлина в упряжке.       Я обернулась, с любопытством разглядывая взрослых парней, которые действительно держались нарочито самоуверенно. Они с шумом и смехом вошли в столовую и заняли центральный столик у стены, перебрасывая из рук в руки какой-то предмет. Увидев среди них знакомое лицо, я спросила о парне у подруги.       — А это Колян Мизулин, старший брат нашей Кати. Такой же сноб, как его сестричка. Правда, не настолько переборчивый, но он ведь не девчонка. В прошлом месяце одновременно встречался со своей одноклассницей Юлькой Корнеевой и с Ариной Гудковой из нашего класса. Так эти две дурочки, когда правду друг о друге узнали, настоящую драку из-за него устроили, ещё и возле учительской. Хорошо, мы с Ромкой успели разнять, не то бы их точно исключили из школы! Морозов мне потом по секрету сказал, что этот гад Мизулин, оказывается, специально цирк устроил, чтобы сразу с обеими порвать. Говорю же: олень!       Парень был светловолосый, высокий и симпатичный, на гада совсем не похож. И если его сестра, увидев меня, сделала вид, что мы незнакомы, то брат, напротив, заметив знакомое лицо, удивленно поднял брови и приветливо махнул мне рукой.       — Эй, Зотова, — услышала я возле уха грозный голос Нади. — Не вздумай в него влюбиться! Здесь и без тебя желающих хватает! Такую мелочь, как ты, размажут по стене и не заметят! Уж лучше заучка Егор Ульянов. Скучный, зато надежный. Слышишь, что говорю? Кстати, он с тебя уже третий урок глаз не спускает, я всё вижу.       Влюбиться в мои планы точно не входило, особенно в популярного парня. Я ещё ничего не знала о любви, о кознях и мужском вероломстве — разве что из книг — и всё, что сейчас хотела, это избежать ненужного разговора, помня о предупреждении Яра.       И почему я понадеялась, что этот Коля Мизулин поведёт себя так же, как его сестра? Зачем вообще смотрела в его сторону? Но нет. Он отодвинул пустой стул, стоявший рядом, и, кажется, собирался встать, чтобы направиться ко мне…       — Маша, стой! Ты куда? А как же чай? — поймала меня за руку Самойлова, но поздно — я уже вскочила на ноги и сдернула следом сумку.       — Извини, Надь. Вспомнила, что не позвонила папе. Встретимся у кабинета…       — У какого? — озадаченно прозвучало уже за спиной. — Ты же здесь ничего не знаешь!       Не знаю, это верно, но если хочу узнать, надо бежать. Пусть лучше оба считают меня странной чудачкой.       Я даже успела поставить поднос с тарелкой на специальную полку возле мойки и вернуться в проход между столиками. Мне просто нужно было пробежать мимо парней, продолжающих шумно смеяться и перебрасывать между собой непонятный предмет. Просто сделать вид, что не вижу удивленно шагнувшего ко мне старшеклассника и его взлетевшей навстречу руки…       — Эй ты, стой!       Я не во все моменты жизни была рассеянна, и мне бы точно удалось убежать, если бы не вещь, угодившая под ноги. Случайно или намеренно оброненная на пол кем-то из парней. Споткнувшись об неё, я выпростала руки и упала, приземлившись на дрожащие коленки. Чувствуя, как от стыда вспыхивают румянцем щёки, а на ладонях горит стертая о шершавый кафель кожа.       Вещью, виновной в моем падении, оказался девичий бюстгальтер — слишком красивый и дорогой для школьницы. Хотя тогда я мало в этом понимала. Во всяком случае, у меня такого точно не было. Я стояла на коленях и рассматривала его — чёрный, с пышными подушечками, кружевной, потому что глаз поднять не могла, зная, кто возвышается надо мной. В кого именно я едва не угодила.       Да, вся столовая замерла в ожидании, пока я стояла на коленках перед сводным братом, желая провалиться сквозь землю, а он не собирался помочь мне подняться. Впрочем, его друг-Колян — тоже.       Моя сумка лежала на модном ботинке сына моей мачехи, и я тихонько потянула её на себя.       — Как живописно, прямо картина маслом. Бедная Машенька и законный трофей её…       — Пасть закрой, Колян, — оборвал друга тут же нахмурившись Ярослав. — Желательно всерьёз и надолго. Я не шучу.       — Ясно, — не обиделся парень. — Тогда хоть лифчик Дашке верни, Дрон, раз уж здесь не хочешь ничего объяснить. Ты выиграл.       Меня подняла Надя, ну конечно. А ещё помог Ромка Морозов. Недаром он сразу показался славным парнем. Я почти выбежала из столовой, но слёзы сдержала. Как хорошо, что не расплакалась на глазах у всех. На глазах у светловолосой Кати и её подруг, со смехом проводивших меня взглядами.       — Вот же павлин! Раскорячился на проходе, не обойти! Терпеть не могу этого Дронова! Да и его дружки-олени ничем не лучше! Ну и угораздило же тебя упасть, Маша!       Мы стояли с подругой в неприметной нише в конце общего коридора, возле стенда с рисунком аварийного выхода, и я всё не могла оторвать руки от лица. Где-то за углом топтался Морозов с нашими сумками, и Самойлова грозно приказала мальчишке топать отсюда прямо в класс.       — Давай-давай, Морозов! Сумки в руки и прямым курсом на английский! Нечего тебе тут девчачьи разговоры подслушивать! Ты как, Зотова, в порядке? Не ушиблась? Может, отвести тебя в медпункт?       Я покачала головой, чувствуя тёплую руку на своем плече.       — Не надо, Надь. Со мной правда всё хорошо. Но, боже мой, как стыдно! Первый день в новой в школе, и надо же было так упасть!       — Брось, Маша, — возмутилась девушка. — Нашла из-за чего переживать. Подумаешь! С любым человеком такое могло случиться! Я вообще считаю, что это не тебе должно быть стыдно, а им! Тем, кто смеялся! Другое плохо.       — Что? — ну вот, я всё-таки отняла руки от щёк и со страхом взглянула на девчонку, задумчиво теребящую синюю прядь волос у виска. Грустно поджавшую губы.       — То, что ты упала под ноги именно Дронову, местному павлину. Если запомнит в лицо, может и покуражиться, он у нас ещё тот лось недоделанный. Типа местная популярная личность и красавчик. Нет, я, конечно, не спорю, он мальчик симпатичный и цену себе знает. Сама по нему два года сохла, пока не повзрослела. Только он в школе ни с кем не встречается, а на девчонок предпочитает исключительно спорить со своим стадом. Вот как сегодня с Дашкой Соколовой получилось, из 11-го «Б». Хотя я до последнего надеялась, что это только слухи. Жаль.       — Почему?       — Потому что кто-то же должен когда-нибудь зацепить Дронова по-настоящему. Чтобы именно ему было больно, а не другим. Вот как с Дашкой, только наоборот. Хотя Соколову мне ни капельки не жалко, заслужила. Знала, с кем в туалете зажималась и чего ожидать. Она среди одиннадцатых классов такая же прима, как у нас Катя Мизулина. Тоже корону носит, и цены себе сложить не может в базарный день. В прошлом году её на зимнем балу выбрали королевой вечера, так все девчонки вокруг оказались вдруг толстыми уродинами, а здороваться Их Величество разучилось совсем.       Надя нахмурила брови и строго качнула головой.       — Так что будь осторожна, Маша. Если Дронов вдруг станет подкатывать — лучше притворись мёртвой! И нафиг этот красавчик тебе не сдался! Им с оленями только развлечения подавай. Их школьная скука заела, а ты здесь новенькая. Затеют спор или ещё что похуже, потом от них хоть в другую школу беги.       Я вздохнула и поправила рукой волосы. Слёзы окончательно отступили, и мне захотелось успокоить свою новую подругу, на мое счастье оказавшуюся такой отзывчивой девчонкой и первым настоящим другом в этом большом городе.       — Не переживай, Надь, не затеет. Я ему ни капельки не нравлюсь.       Конечно, это признание прозвучало поспешно, и я попыталась замять его неловким:       — К-кажется. Я так чувствую.       Но Надя только важно отмахнулась.       — Я тоже чувствую, уж поверь, и эту школу знаю как свои пять пальцев. Не просто так Дронов на тебя таращился, как будто забыл, куда шел. Я даже думала, он Коляна ударит, когда увидел рядом. Конечно, может быть, это всё из-за Дашки Соколовой у них началось, вроде бы Колян тоже к ней подкатывал, но ты, Маша, на всякий случай, держись от этой парочки подальше.       Это было едва ли не самое большое мое желание, и я согласно кивнула.       — Я только с радостью.       — Вот и хорошо, — улыбнулась Самойлова. — Не переживай, со мной не пропадешь! Я ещё и не такое наперед просчитать могу! Вот попробуй догадайся, кем работает моя мама?       Это было практически невыполнимо, и Надя весёло хихикнула, втаскивая меня за локоть в коридор, твёрдо шагая навстречу расступающимся при виде нас школьникам.       — Моя мама известный психолог и работает в женской тюрьме. Поверь, Маш, иногда такую клиническую картину рисует за ужином, что хоть уши затыкай и беги! Особенно сильно нам с папой хочется слинять, когда она просит дать сторонний анализ на интересующую её ситуацию. Вот уж где настоящая жесть! Хоть в мешке топись! Пока ответ не услышит, не отстанет!       — А зачем? Зачем ей ваш ответ? — Надя была интересным, живым человеком, и мне нравилось её слушать.       — Затем, что она у нас вот уже третий год докторскую работу по психологии пишет. Хочет защитить учёную степень. Она у меня знаешь какая умная? Любого человека наизнанку вывернет, перелицует, грязь вычистит и пустит в мир новой личностью. Так что наш ответ ей крайне важен! Для работы со студентами и вообще, чтобы учебники писать! Во всяком случае, нам с папой она говорит именно так!       Было ли это весёло — не знаю, но мы рассмеялись. А к тому времени, когда оказались с Надей у дверей нужного класса, я почти забыла о случившемся в столовой.       — Ладно, пошли на урок, Зотова. И не вешай нос! Не хватало ещё кукситься на радость Мизулиной и её подружкам! Наверняка ждут, что ты войдешь в класс побитой дворняжкой. Фиг им! Не только королевы умеют задирать подбородок! А вот нашу Грымзу Платоновну — училку по английскому — злить не будем. Сидим тихо, смотрим в рот и, где надо, старательно списываем латиницу у Егорки Ульянова. Поняла?       Дальше уроки прошли спокойно. Не знаю, чем я так не понравилась симпатичной блондинке Кате Мизулиной, дочери подруги моей мачехи, но, кажется, она действительно расстроилась, увидев меня без слёз. Сидела вялая, недовольная и отворачивалась всякий раз, когда ловила на себе мой взгляд. Надя же оказалась из тех независимых людей, кто не поддавался влиянию толпы, а потому держалась в классе уверенной самостоятельной единицей. Мы быстро с ней сдружились и к концу учебного дня весёло щебетали за нашей партой о своем, о девичьем, переглядываясь с Ромкой Морозовым, и я даже рассказала ей о бабушке и об отце. О том, что живу в его новой семье с мачехой. О сводном брате я снова умолчала.       Но уроки закончились и, распрощавшись с новыми знакомыми, я осталась одна. Отвезти меня домой и показать дорогу должен был Яр, и в ожидании его я вот уже второй час стояла на остановке.

***

POV Ярослав.

      — Яр, скажи, а я точно тебе нравлюсь?       — Конечно, детка.       — По-настоящему? А то вы, парни, такие непостоянные. Ещё недавно я думала, что ты с Эльвирой тусишь…       — Соколова, ты сюда со мной говорить пришла?       — Н-нет.       — Вот и молчи. Продолжай делать, что делала, и определенно будешь нравиться мне ещё больше.       Дашка раздражала. Школа раздражала. Весь мир раздражал самим фактом своего существования и наличием непроходимых грёбаных тупиков, потому что в этом мире была она. Моя ненавистная сводная сестра. С момента появления в нем занявшая не только мою территорию, но и мои мысли.       »…Яр, мы с Витей хотим свозить Машу в магазин. Купить ей к учебе всё необходимое. Надеюсь, ты в этом отношении достаточно вырос?       — Давно пора.       — Школа у тебя непростая, не хочу, чтобы девочку третировали одноклассники. Ольга Ивановна говорит, что внучке ничего не нужно, но я так не думаю.       Я не могу сдержать злой смешок и отпускаю его в сторону матери, раскурившей сигарету у форточки. Почти весёло.       — Да ну? Если то старье, в котором ходит её внучка, можно назвать одеждой, то бабку не только инфаркт разбил, но и маразм.       Это слишком, пусть и звучит правдиво, и мать недовольно хмурит брови, глядит с укором. В раздражении сбивает в пепельницу сигаретный пепел.       — Я тебя не о диагнозе спрашиваю, умник! — замечает резко. — Скажи спасибо, что Батя не слышит, как ты у нас тут здраво рассуждаешь насчёт Машиной бабушки! Я спрашиваю, что девочке купить, чтобы её приняла школа и новые друзья? Тебе не может быть всё равно, сын, она — твоя сестра и будет учиться с тобой бок о бок. Всё остальные замечания оставь при себе.       Ну да, переборщил слегка, согласен. Сестра? Ха! Вот уж нет!       — А что купить? — мне даже не нужно притворяться. Это и так ясно. Я встаю и с шумом отодвигаю стул. В последний момент сдерживаюсь, чтобы не расколотить его, нахрен, о кафель. — А всё! Ты, главное, не торгуйся, директор, если претендуешь на звание лучшей мачехи года. Иначе Эльф тебе жлобство припомнит в старости…»       Мать и не торговалась. Плевать она на меня хотела! Широта души всегда заметно отличала её от других людей. Впрочем, как и прагматичность и жёсткий характер. Ещё никому и никогда не удалось сесть ей на шею, и я не сомневался, что сводной сестре такой кульбит тоже окажется не под силу. Мне просто стоило потерпеть, пока мать наиграется с ролью крестной феи для своей тихони-падчерицы и всё вернется на свои привычные места. Стоило, но терпенья ни к чёрту не было. Особенно когда я видел, какой осторожной радостью загорались синие, распахнутые глаза Эльфа, если мать к ней обращалась. И с какой печалью отворачивался от обеих своих женщин отец. Как будто чувствовал то же, что и я.       Но мне было хуже, в тысячу раз хуже, и с этим надо было жить.       Я знал, что моя сводная сестра такая же глупая девчонка, как все, и этим вечером будет торчать у окна. Не зря разбил чёртово зеркало. Она и торчала. Примеряла обновки, кружилась у своего отражения в стекле, наивно радуясь новым шмоткам. Раздражая меня этой негромкой радостью и заставляя смотреть на себя. Заставляя думать о ней так, как я того не хотел.       Я смотрел и смотрел на неё хмуро, выкуривая одну сигарету за другой, надеясь испепелить взглядом, а видел только улыбку и тонкую девичью фигурку. Красивые волосы до плеч — мягкие, чуть волнистые — и сами плечи, такие же юные и нежные, как сама девчонка. Дочь отчима, без спроса вторгшаяся в мой мир, которую я ненавидел, ненавидел, ненавидел…       Я повторял это вновь и вновь следующим утром по дороге в школу, а она бежала за мной, легко перепрыгивая через подмерзшие лужи, стараясь не отстать от моего шага. С любопытством осматривалась по сторонам, робко поглядывая на меня из-под белой шапки с помпоном, что так шла к её тёмным волосам и синим глазам.       Правильно, не подходи ко мне. Лучше, мать твою, держись подальше!       К чёрту! Она и близко не была той девчонкой, что могла мне понравиться. Я уже глотнул взрослой жизни с девушками старших друзей и не мог ошибиться. Мне нужно было больше, гораздо больше тощей скелетины, торчащей в окне, и я собирался восполнить эту потребность совсем скоро, уже на пороге школы заметив ту, что поможет мне. Красивую, высокую старшеклассницу, при виде меня шагнувшую навстречу и расплывшуюся в улыбке. Девчонку, на которую только вчера поспорил с друзьями.       Дашка Соколова, гордячка, путавшаяся с парнями из университета? Почему бы и нет? Всегда интересно проверить, насколько правдивы слухи. Во всяком случае, у неё определенно точно всё оказалось на своем месте. Я знал, что выгляжу старше, развлекаясь в компании взрослых друзей, и собирался воспользоваться этим преимуществом, подбираясь к девушке.       Мы легко помогли друг другу забыться и прогуляли урок. Выкинуть лифчик из окна туалета оказалось проще простого. Никаких обещаний. Никаких отношений. Только желание и только возможности. А слёзы? Ну, что слёзы? О них раньше надо было думать, когда не отказала и сама разрешила. Это взрослая жизнь, детка. Здесь мы, и только мы отвечаем за свои поступки. Конечно, увидимся, если захочешь, почему бы и нет? Можно и на вечеринке у меня дома. Вот только родители свалят, и продолжим начатое в моей комнате. Тебе понравится, обещаю.       И никакой сводной сестры. Никаких новых девичьих шмоток в шкафу. Не знать, не видеть, не думать. Не вспоминать. Я снова жил и дышал полной грудью, хозяйничал в собственном мире, твёрдо шагая навстречу завтрашнему дню. В котором я собирался жить так же, как прежде: в своем доме и со своей семьей. На полную катушку используя ресурсы собственного тела и родительского кошелька. И, может быть, Батя никогда даже не вспомнит о дочери. О тощей, синеглазой скелетине, что умела улыбаться как ангел. Надо просто стереть её из своей жизни, только и всего.       Я остановился как вкопанный, когда она вдруг оказалась у моих ног. Посреди зала школьной столовой, где подобное падение всегда вызывало смех. Вот как сейчас у моих друзей, что ржали как кони, пока их не остановил мой взгляд. Точнее, у двоих из них.       Мне не нужно было видеть лицо девчонки, чтобы узнать эти волосы, рассыпавшиеся по плечам, и тонкие запястья, выглянувшие из-под манжет. Ещё недавно я сам крепко держал в руке одно из них, слыша, как под пальцами часто бьётся пульс и как заполошно стучит сердце Эльфа. Как будто она меня боялась. Я очень надеялся, что так оно и было.       Она склонила голову, пряча румянец, и в просвет тёмных прядей проглянула нежная линия щеки и подбородка. Аккуратное ухо и фарфоровая смуглая шея, такая тонкая и хрупкая на вид, что я заставил себя поднять взгляд. Именно её я представлял в своих руках, когда гладил Дашку. Чёрт!       — Как живописно, Дрон, прямо картина маслом. Бедная Машенька и законный трофей её…       — Пасть закрой, Колян. Желательно всерьёз и надолго. Я не шучу.       Мне хватило мгновения, чтобы увидеть сводную сестру глазами Коляна и взбеситься. Оценить, с каким проворством он кинулся за девчонкой, и сжать рот в тонкую линию: он совершенно точно собирался ей помочь. Я почувствовал, как вздулись желваки на моих скулах и сжались в кулаки ладони. Как напряглась спина. Мы с Коляном впервые стояли и смотрели друг на друга особым взглядом. Словно выжидали, вот только чего?       — Ясно. Тогда хоть лифчик Дашке верни, раз уж здесь не хочешь ничего объяснить. Ты выиграл.       Он не был дураком и сразу понял, что я не дам ему прикоснуться к ней, к своей сводной сестре. Думаю, это отчётливо читалось в моих глазах. Сам я не собирался ей помогать, но и не намерен был позволить своему лучшему другу сделать это. Только не сейчас, когда я рядом! Необъяснимая злость кипела во мне, клокотала в крови тихим бешенством, а я не мог понять её причину. Не мог больше вынести косые взгляды одноклассников, обращенные на стройное бедро под вздернувшейся юбкой, близкое присутствие девчонки… и собственное бездействие.       Она мне никто. Никто. Никто!       Девчонку увёл кто-то из её новых знакомых, я едва это заметил, зато ощутил, как непонятное напряжение отпускает меня. Её уже не было в школьной столовой, а в голове продолжала биться только одна мысль: «Что, нахер, со мной происходит?»       — Дрон, может быть, объяснишь, что происходит? Это ведь была твоя сводная сестра, или мне показалось?       Колян сказал это тихо, подступив ближе, но я уже отталкивал его в плечо, уходя прочь из столовой:       — Да пошел ты, Колян! Не твое дело!..       …Не его грёбаное дело, почему я второй час торчал в спортзале, вместо того чтобы после тренировки идти домой. Давно закончился седьмой урок, а я всё бил и бил боксерскую грушу, вымещая на ней злость, стараясь не вспоминать о данном матери обещании. Не вспоминать о Бате, о незнакомой больной старухе и её ненавистной внучке, прокравшейся в мои мысли…       Не знать, не видеть, не думать? Не вспоминать? К чёрту! Я не хотел её чувствовать, вот что оказалось главным. Со всем остальным можно было жить.       Она стояла на остановке. В белой шапке, светлой курточке и новых сапожках. Топталась, подпрыгивала на месте, выглядывая меня среди прохожих, от нетерпения поднимаясь на носочки, а заметив, смутилась. Или умело сыграла смущение, попятившись назад. Туда, где ей давно стоило укрыться от ветра под навесом.       Я остановился и закурил, встретив её ожидание равнодушным взглядом. Закинув сумку на плечо, отвернулся к обочине дороги. Холодный ветер играл моими волосами, кусал щёки колючей моросью, занося бордюры и тротуары белой крупянистой крошкой… После тренировки мышцы горели, и кровь в венах ещё не успела остыть, разгорячив кожу, но я всё равно отвернул вверх воротник куртки и опустил подбородок, не желая отдавать ветру это тепло. Испугавшись вдруг, что ему под силу выстудить из меня раздражение — неясное и острое, новое. Которое никуда не делось, а снова тлело внутри непогасшим костром в опасной близости от девчонки.       — П-привет. Я подумала, что-то случилось. Уроки закончились, а ты всё не шел и не шел… И я не знала, что делать.       Я скорее догадался по движению её губ, чем услышал голос, так тихо она говорила. Прошло десять минут, прежде чем у девчонки хватило смелости подойти, и сейчас она стояла возле моего плеча, с беспокойством заглядывая в лицо, ещё больше раздражая своей близостью.       Хорошо, что было так легко её оттолкнуть. Гораздо легче, чем заставить себя не смотреть на девчонку.       — Кажется, скелетина, я просил тебя не приближаться ко мне.       — Да. Но здесь ведь никого нет? И я волновалась.       — Без разницы. Никогда не говори со мной, слышишь? Никогда. И не подходи.       — Я просто хотела…       — Плевать, что ты хотела! Ты как была никем для меня, так никем и останешься. И мать мне здесь не указ! Я ей не поводырь, чтобы водить тебя за руку.       Подошел автобус, и я молча встал на подножку, отшвырнув сигарету в сторону. Заплатив за себя кондуктору, прошел к пустующей задней площадке, чтобы бросить сумку на свободное сиденье. Девчонка зашла следом в просторный салон и сейчас ковырялась в карманах новой куртки в поисках денег, которые ей дала мачеха. Её щеки зарделись, а губы поджались, но мне было всё равно. Я не стыдился своих слов. Это была её обида и её вина — оказаться дочерью отчима. Нежданной гостьей в нашем новом доме. В моей семье и моей жизни, в которой я не намеревался терпеть ту, что хотела забрать у меня её часть.       Привалившись плечом к поручню, я отвернулся и уставился в окно, вспоминая нашу с Дашкой встречу. Тем самым желая стереть из памяти существование сводной сестры, если не навсегда, то хотя бы на время поездки.       Она не решилась подойти. В это предвечернее время автобус шел полупустой, и девчонка, оглянувшись по сторонам, села в середине, робко поглядывая на меня из-за плеча, словно боялась, что в какой-то момент я исчезну и оставлю её одну.       Конечно, я их заметил. Молодых парней, которые весёло толкались между собой на остановке и смеялись, бросая в сторону Эльфа косые взгляды. Я их раньше не видел, но что с того? Лесной привлекало многих, может, их ждали важные дела в пригороде. Неважно. Мне не было дела ни до одного из них, пока я вдруг не услышал:       — Привет, малышка. Куда из города путь держим?       — Такая симпатичная девушка и без охраны, непорядок.       Их было двое, немногим старше меня. Лет восемнадцати-двадцати. И настроение у парней отлично накладывалось на интерес к молоденькой незнакомке. Только взглянув на них, я тут же почувствовал чужой азарт. Тот самый, что привел меня сегодня к Дашке и приведет ещё ко многим после неё. И ничего хорошего для скелетины в этом не было.       Девчонка испуганно повернула голову, посмотрев на меня. В зимний день на улице уже достаточно стемнело, чтобы я легко мог увидеть её беспокойство в отражении оконного стекла, тут же забыв о своем школьном приключении в туалете и глупом споре. Обо всем, что ещё секунду назад так волновало мысли.       Парни спросили у сводной сестры, как её зовут, вполне миролюбиво и весёло, своим поведением не вызывая напряжения у редких пассажиров, но она всё равно сползла с кресла и отступила в мою сторону. Сделала шаг, приближаясь ко мне, но вдруг остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену, отвернулась и снова села у окна. Прижав сумку к груди, уставилась на мелькающие за окном деревья.       Наивная. Неужели она думает, что они так легко отстанут? Те, что уже увидели твои глаза? Для них ты слишком легкая добыча, с которой уже началась игра. Нет, всё не закончится так просто ни для тебя, ни для меня.       Раздражение ощутимо зашевелилось в груди, разгораясь из тлеющих углей в жаркий костерок. Потекло по напряженным венам рук, сжимая пальцы в кулаки. Теперь ненависть к девчонке имела другое название. Какое, я не мог сказать определенно, и это «незнание» злило не меньше, чем интерес незнакомых парней к сводной сестре. Они снова оказались рядом с ней.       — Послушай, малышка, ну не хочешь говорить, как тебя зовут, не надо. Чего испугалась? Мы же не отморозки какие-нибудь. Мы нормальные ребята, просто переживаем, увидев одинокую девчонку, которая едет за город. Да ещё и такую симпатичную, похожую на Снегурочку. Смотри, Снегурочка, на улице темнеет, может быть, тебя проводить? В лесу рыщут серые волки, это очень опасно.       — Спасибо, не надо, — осторожный взмах длинных ресниц из-под шапки и снова взгляд на мелькающий, сумеречный пейзаж пригорода за окном.       — Оп-па! Она всё-таки умеет говорить! Серый, зацени, как мне подфартило!       — Ты её ещё с мамой познакомь, везунчик.       — А что, и познакомлю! Будет меня из армии ждать. Снегурочка, действительно, поехали с нами, а? Здесь недалеко. Погуляем, в кафе сходим…       — Мороженым угостим…       — Можно и мороженым. А потом я тебя в гости приглашу…       — Ага. С мамой знакомить!       Этот разговор становился навязчивым и пустым, я сам столько раз трепался подобным образом, и девчонка, снова обернувшись, коротко взглянула на меня. Вскинув глаза на парней, потупилась. Вздрогнула, когда один из них присел рядом с ней.       Её взгляд не остался незамеченным, и в мою сторону тут же раздалось заинтересованное:       — Он твой парень, малышка?.. Что, поссорились, да?       Я давно оторвал руки от поручня и теперь стоял, прислонившись к нему плечом, глядя сквозь рваную чёлку на незнакомых парней. Неожиданно для самого себя вместе с ними ожидая ответа сводной сестры. Сам не понимая, чего хочу больше — чтобы она обернулась, признав, что мы знакомы, или прислушалась к моим словам: никогда не подходить.       Она не подошла. И не ответила. Просто отрицательно качнула головой и упрямо отвернулась к окну, с девчоночьей непосредственностью надеясь, что от неё отстанут. Глупый маленький Эльф.       — Нет, он не твой парень, Снегурочка, — размеренно ответил один из весельчаков, теряя ко мне интерес. — Для этого плохиша ты слишком хороша. Он и без тебя найдет себе кучу подружек по вкусу. Лучше маму слушайся и не гуляй с такими. Научит нехорошему, обманет, потом плакать будешь. Давай лучше с нами — мы надежные, не обидим.       Рука парня поднялась и погладила нежную щёку девчонки. Другой рукой он приобнял её за плечи, не замечая, как она тут же напряглась и сжалась от чужого прикосновения…       — Ты красивая…       И это было всё, что он успел сказать.       Мы всё-таки подрались. Прямо в автобусе. Был я плохишом или нет, это не их грёбаное дело! Как и то, с кем Эльфу гулять и кому доверять. С кем вообще говорить! На сегодня всего этого было слишком: разговора с матерью, поездки со сводной сестрой в школу, внимания Дашки. Сначала Колян со своей заботой, теперь вот эти весельчаки с оценкой моих внешних качеств. Кому какое, к чёрту, дело до моей ненависти?! До того, на что было право лишь у меня?! Я чувствовал, как шибает в руках злость, придавая силы. Добавляя отчаянной ярости кипящему во мне раздражению.       Я и только я хотел решать, кому на неё смотреть. Кому с ней говорить и кому прикасаться. Она забрала у меня часть моей долбаной жизни, и да, у меня было на это полное право!       Она плакала тихо, беззвучно. Стояла и смотрела, как я вытираю кровь на лице колючей снежной крупой, роняя на куртку крупные горошины слёз, прижимая к груди наши сумки и свою шапку. Уже не снежно-белую и новую, а в бурых пятнах грязи. Побывавшую под ногами парней, когда девчонка сдуру бросилась мне на помощь, а я её оттолкнул.       — Хватит реветь, скелетина! Хватит, слышишь! Уже всё закончилось.       Мы стояли в самом начале поселка Лесного, где нас высадил кондуктор, и я пытался остановить кровь.       — У тебя губы разбиты и нос.       — Тебе какое дело? — это прозвучало грубо, и я выдохнул, запрокидывая голову. — Не только у меня, если ты не заметила.       — Яр, я не хотела, честное слово! Очень больно?       — Лучше заткнись.       Что-то упало на землю — сумки, а следом шапка. Я обернулся, но всё равно оказался не готов к тому, что она приблизится ко мне и коснется лица. Приложит к разбитым губам платок, распахнув навстречу моему взгляду свои невозможно-синие глаза. Проведет пальцами по губам, так осторожно, словно я сделан из стекла.       Ещё никогда голос не предавал меня, а собственная рука не казалась такой тяжёлой и непослушной. Я замер, ошарашенный этим прикосновением, близостью Эльфа и тем фактом, что едва не задохнулся от этой близости.       Сердце стучало как сумасшедшее, воздуха не хватало… Я накрыл ладонью руку девчонки, лежащую на моей щеке, и сжал. Закрыв глаза, с силой оторвал от себя, отступая на шаг. Выдохнул так зло, как только был способен в тот миг, с рваным вздохом силясь втянуть в лёгкие побольше воздуха.       — Никогда меня не касайся! Кажется, я просил тебя держаться подальше…       — Но я подумала…       — Что? Что ты подумала, скелетина? Что это из-за тебя я бросился на них?! Из-за того, что ты моя сводная сестра и мне стало жаль тебя?!. — Я отбросил прочь её руку, которую всё ещё сжимал в пальцах, и хрипло рассмеялся, видя, как гаснут глаза девчонки. — Мне жалко Батю и мать. А ты… Я ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда помни об этом.

***

POV Маша.

      Я помнила. Помнила, когда оставалась одна в его комнате и сворачивалась клубком в его постели. Когда пользовалась его ванной и отодвигала его вещи в стенном шкафу. И делала вид, что сплю или читаю, когда он заходил в комнату и брал, что хотел, не замечая меня. Не смущаясь, если заставал в пижаме или расчесывающую мокрые волосы, стоя у окна. Никогда не предупреждая свой визит стуком в дверь. Как бы ни хотела мачеха, это была спальня сводного брата, его территория, и он не собирался уступать мне права на владение.       — Скелетина, попробуешь запереть дверь, и я её сломаю, — однажды бросил через плечо, даже не взглянув в мою сторону, и я поверила.       Как поверила в то, что это вовсе не из-за меня он ввязался в драку.       У него было столько причин ненавидеть меня, но всякий раз, когда я об этом думала, чувствуя на себе его серо-голубой неприязненный взгляд, мое сердце болезненно сжималось, не желая понимать: почему? За что он так жёсток со мной?       «Я ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда помни об этом».       Теперь я ездила в школу одна, покидая дом намного раньше брата. Отговариваясь мачехе тем, что занимаюсь до уроков с подружкой. Завтракала в одиночестве, а возвращаясь домой, старалась отмолчаться за ужином. Это было нетрудно. Отец почти никогда не заговаривал со мной первым, а мачеха… А мачеха и без того знала обо мне всё. Я сама не заметила, как привязалась к ней. К этой высокой, крупной женщине с привлекательной, властной внешностью и крепкой рукой, всегда находившей для меня доброе слово и немного личного времени. Именно ей я рассказывала о своих успехах и новых друзьях. Делилась надеждами на выздоровление бабушки. Именно ей говорила спасибо за то, что сыта, одета и с крышей над головой. Была благодарна за неравнодушие к моей судьбе и изо всех сил старалась порадовать мачеху оценками, встречая одобрение и тихое довольство в её глазах.       — Витя, всё-таки Маша у тебя умница. Вчера учительница из школы звонила, сказала, что у нашей девочки всё хорошо. Старается, учится прилежно, уроки не пропускает.       — Эм-м, да. Молодец, дочка.       — Если так дело пойдет и дальше, то не вижу трудностей. Ты бы поговорил с Ольгой Ивановной насчёт внучки. Пусть в нашем городе школу заканчивает. Всё-таки большой промышленный центр, достойный уровень образования, да и в вуз престижный поступить, как оказалось, ей вполне по силам.       — Ну, не знаю, Люда. Вряд ли мать согласится. И потом… друг у Маши близкий живет по соседству — Денисом звать. С детского сада не разлей вода. Как она без него?       Друг был, это правда, но вот то, что отец о нем знал, оказалось для меня сюрпризом. Хотя, кажется, в далеком прошлом наши родители очень дружили.       Отец улыбнулся своей шутке, словно натянул улыбку, и снова уткнулся в тарелку, ловко кромсая ножом отбивную, а у меня заныло в груди, как бывало уже не раз: я не могла заставить его любить себя. И находиться рядом — тоже не могла. Он не отталкивал меня, но и близко к себе не подпускал. Между нами всегда оставался тот шаг, самый главный, стирающий любые расстояния между родными людьми, который отец давно оставил за собой.       Если мачеха и заметила, как я сжалась на стуле, то виду не подала.       — Ох уж эти мальчишки. Ещё пару лет, и отбоя у Маши от них не будет, помяни мое слово. Сегодня друг, а завтра — кто-то гораздо больше, и хорошо, если обойдется без наломанных дров. Всё же ты подумай насчёт школы, Вить. Мы далеко, а свекровь со своим здоровьем за девочкой не присмотрит как следует. Я против не буду, пусть Маша живет с нами, учится. Нам вполне по силам поднять двух подростков.       — Даже не знаю, Люда.       — Ярик, сын, а ты что думаешь?       Сводный брат в это время держал в руке чашку с чаем, и его реакцию я угадала по побелевшим от напряжения костяшкам пальцев, сдавивших хрупкий фаянс.       — Мне всё равно.       Людмила Николаевна рассмеялась. С неожиданным раздражением, заставившим отца обернуться. Да, она куда лучше нас знала своего сына.       — Всё равно? Что ж, посмотрим насколько, — только и сказала, и больше мы к этому разговору не возвращались.

***

      — Зотова, да не переживай ты! Ничего особо сложного от нас не требуется! Подумаешь — выйти, попрыгать, разогреть зрителей, прокричать речевку и разойтись по домам! Должны мы поддержать свою команду или нет? Это же чемпионат школы по баскетболу! Полуфинал года! Даже такая лентяйка, как я, это понимает! Где я и где физкультура, заметь — на разных полюсах планеты, а всё равно согласилась участвовать!       — Лентяйка? Лучше прямо скажи, Саймолова: «толстуха», — так будет честнее, — это сказала Арина Гудкова, подкрашивая ресницы у окна за нашими спинами, и Надя хищно ей улыбнулась.       — Да хоть пупс в квадрате, Ариночка! Может, я воспитываю в душе любовь к прекрасному и себе ненаглядной. Кому не нравится, пусть подавится! Меньше всего я намерена переживать по поводу своей офигенной фигуры и твоего отравления чёрной завистью. Промой кишечник, говорят, помогает.       Мы стояли возле дверей большого школьного спортзала и ждали тренера. Сегодня я узнала, что через неделю в школе состоятся соревнования по баскетболу среди старших классов, и в традициях девчонок каждого класса поддержать спортивным танцем своих парней.       В нашем классе было тринадцать девчонок, но тренер попросил остаться после уроков семерых, в том числе и меня, и я очень переживала по этому поводу. Не представляя, чего ожидать от подобной тренировки.       — А мне нравится, — хохотнул Ромка, подпирая стену плечом, и Надя сконфуженно охнула, оборачиваясь к парню.       — Морозов, снова ты! А ну растворился в забвении, призрак! Достал уже!       Даже я успела привыкнуть к перепалке между этими двумя, которая повторялась ежедневно, поэтому не удивилась, когда Морозов обиженно нахмурился.       — Это ты, Белка, достала. Вообще-то, я капитан команды, если ты забыла.       — Вот и командуй командой! Нечего в чужие разговоры встревать!       — И командую!       — И командуй! Ещё скажи, что это не ты виноват, что мы с Зотовой торчим здесь, как два австралопитека на пляжной дискотеке!       — Ну, я.       — Так и знала, что это твоих рук дело! А я тут распинаюсь перед Машей! Ну, Морозов…       — Да чего ты завелась-то, Белка? — возмутился парень. — Общий же вопрос! Или мне одному надо?       Кажется, Ромка обиделся всерьёз, и Надя, выдохнув, лишь махнула рукой.       — Да иди ты…       С нами стояла Света Стрельцова, высокая худенькая шатенка, с усыпанным веснушками лицом и курносым носом, и девушка, глядя, как я одергиваю на себе короткие шорты и длинную футболку, достав из сумки расческу, поднимаю волосы в высокий хвост на макушке, тихо заметила:       — А ведь Надя права, Зотова. Всё у вас получится. Это же не соревнования американских команд чирлидеров, подумаешь. Вот только Катьке Мизулиной вряд ли понравится, что ты с нами. Да и её подружкам тоже. Даже не знаю, почему они тебя так не любят. Если что, просто не обращай на них внимания, хорошо? Тем более что у тебя есть Надя. Уж она-то точно никому из них не по зубам!       Это была правда, и мы рассмеялись.       — Хорошо.       Это оказалось нетрудно — не обращать внимания. Я уже привыкла с косым взглядам симпатичной блондинки и смешкам за спиной. Она словно говорила мне: я знаю, какая ты на самом деле. Знаю, кто ты есть: жалкая бедная родственница в старом смешном пальто и бабушкином кардигане. Мне нечего было противопоставить этим насмешкам, кроме равнодушия, и я не позволяла невзлюбившей меня однокласснице пробить защитную маску.       У нас с Надей действительно получалось. К третьему дню тренировок болело всё тело и от бесчисленных прыжков дрожали ноги, с Нади пот лил градом, но мы выучили всё танцевальные движения и усердно повторяли их вслед за тренером — нанятой школой студенткой хореографического училища, — не на шутку расстраивая своими успехами Мизулину. Я бы и дальше выполняла взмахи ногами, наклоны и прыжки, как самая гибкая, выходила из мостика через стойку на руках, если бы не команда старшеклассников, с неожиданным шумом вошедшая в спортзал. Внимательные прищуренные, серо-голубые глаза сводного брата легко выхватили меня из толпы девчонок.       — Ну вот, олени с павлином пожаловали. Только Дронова тут и не хватало!       Я споткнулась и стушевалась. Сбилась с ритма, умоляя Яра не смотреть на меня. Что ему, других девчонок мало? Вот той же Катьки, что сейчас сама ему улыбалась, встречая высокого блондинистого парня загоревшимся взглядом. Или её подруг, что тоже не остались в стороне при виде парней, выгодно демонстрируя себя в танце.       — Зотова, что с тобой? Тебе плохо?       — Нет, Анна Сергеевна, просто устала. Можно я сяду?       — Хорошо. Отдохни пять минут, затем все вместе повторим выход на встречную диагональ! До конца тренировки осталось двадцать минут. Девочки, попрошу всех собраться и отработать урок по максимуму!       Мне пришлось пройти к скамейке через весь зал, и это было почти невыносимо. Я находилась от сводного брата на расстоянии десяти метров, а ощущала его будто бы в шаге от себя. Как будто Яр вновь держал меня за руку, глядя в глаза.       Не смотри на меня. Пожалуйста, не смотри.       «Я ненавижу тебя».       Я помню.       — Привет, Маша! Вот так встреча! — это был его друг, брат Кати — Николай, и, пробегая по залу, парень легко поймал меня за талию, закружив вокруг себя.       — Пусти!       — Не пущу! — засмеялся открыто, громко сообщая своему лучшему другу:       — Дрон, смотри, я победил! Как обещал, поймал самую симпатичную! Что теперь скажешь?       Старшеклассники ответили дружным смехом, но один из них точно молчал, и я леденеющим сердцем почувствовала панику.       — Пожалуйста, не надо, Коля! Отпусти! Яру это не понравится! — попробовала освободиться из крепких рук, но тщетно, блондин оказался куда сильнее меня.       — Почему это, Маша? Всё по-честному! Я Дрона предупредил, что обниму самую симпатичную, — и сдержал слово! А может, ты мне нравишься?       — Нет!       — Да!       — Отпусти.       — Какая ты неуловимая. Никак не подобраться в школьных коридорах, всё убегаешь. Кстати, не думал, что ты такая худенькая и лёгкая. Знаешь, Зотова, тебя легко носить на руках.       Парню было весёло, и он действительно поднял меня на руки, скользнув ладонью под голые колени, а я закрыла глаза, не зная, чего ждать от него дальше. Где-то возмущенно вскрикнула Надя, но Коля уже опускал меня на скамейку. Прежде чем уйти, он вдруг неожиданно серьёзно заметил:       — И запомни, Маша: Яр мне не командир, а Катька дура, что ревнует.       — Что?       Но он уже удалялся, направляясь к своим друзьям, оставив меня изумленно смотреть ему вслед.       Ревнует? Катя? Но почему?       Я медленно перевела взгляд туда, где в окружении парней стояли одноклассницы, и внезапно почувствовала, как сердце рванулось в груди, словно опаленное жаром. Застучало раненно у самого горла, заныло больно, перекрывая дыхание. Это произошло со мной впервые и так неожиданно, что я не смогла усидеть на скамейке и вскочила на ноги, обхватывая шею ладонями.       Не было ярости и не было зла в глазах сводного брата. Напротив, сейчас они лучились безнаказанным весельем и вовсе на меня не смотрели. У Яра в руках была Катя Мизулина, красивая девчонка, он обнимал её за плечи, и оба счастливо улыбались.       Кажется, изумление сковало не только меня, однако тренер-хореограф, сама ещё студентка, гораздо раньше своих подопечных взяла себя в руки.       — Ребята, одиннадцатый класс, что происходит? С ума сошли! Вы срываете мне репетицию! Немедленно освободите спортзал, или я вызову директора! Ваша тренировка начнется только через полчаса!       — Да ладно вам, Анечка, угомонитесь, — это сказал Ярослав, крепче притягивая к себе сестру друга, и рот у девушки открылся от удивления.       — Что?!       — Что слышала. Не переживайте, Анна Сергеевна, — он нехотя сменил интонацию, — мы просто поприветствуем девчонок и разойдемся. Правда, ребята? Как можно пройти мимо, когда у вас здесь так интересно. М-м-м. И костюмчики будут что надо, да? Короткие юбочки там, топики, то-сё…       Ребята захохотали, и кое-кто из одноклассниц поддержал смех. Я смотрела во все глаза на сводного брата, не понимая, что со мной происходит. Что меня так мучит?       Он ответил мне взглядом, на незаметный другим миг прогнав с лица улыбку и сжав рот в твёрдую линию. Опустив глаза, отвернулся, снова улыбнулся… и поцеловал Катю.       Коротко, в губы, на глазах у всех.       — Пошли отсюда, Маша, — верная Надя, оказавшись рядом, вовремя потянула меня к выходу, прежде чем я смогла увидеть, чем все это закончится. — Говорю же: олени, они и в Африке олени — бесстыжие, безрогие бабуины с павлиньим пером в заднице! Всё равно уже занятие сорвано.

***

Стих от Маши. Лирическое отступление. Тетрадь в клетку.

      Дождь стучит по крышам монотонно,       Город спит под серой пеленой.       Я одна среди его законов,       Среди улиц, скрытых мглой ночной.       Каждый шаг — как память, как упрёк,       Каждый взгляд — в былое, в забытье.       Почему сюда меня влечёт,       Если всё осталось далеко?       Где-то там, за линией дождя,       Есть другие города, другие сны.       Но лишь этот держит меня, зная,       Что вернуться — значит быть должны.       Тишина. Лишь капли по стеклу.       Дверь открылась. «Я пришла», — шепчу.