Глава 5. Часть II.
6 января 2026 г., 17:13
Примечания:
Поздравляю всех с Рождество Христовым 😇🌷🤍 С праздником.
Новая глава будет 15-16 января. :)
POV Маша.
Конечно, платье не отстиралось, но грязь сошла. Вспомнив, сколько мачеха заплатила за него, я понадеялась, что дома смогу привести его в порядок, подключив в помощь пятновыводитель и стиральный порошок. Я знала, что Людмила Николаевна пользуется самыми лучшими средствами. Только бы она не заметила. Только бы не узнала о том, что здесь произошло! А там я справлюсь! У меня всё получится. Обязательно получится… Я уговаривала себя, а слёзы все капали и капали из глаз. И было так обидно за себя. За глупую растоптанную надежду и так не сказочно окончившийся для Золушки из Славянки праздничный вечер. Что так и не стал для неё волшебным. Вода послушно ударила в пол душевой и стала приятно-горячей. Я не собиралась вся окунаться под струи, но мне требовалось вымыть волосы и шею, прополоскать колготки, прежде чем снова надеть на себя. Я обрадовалась, увидев на полке кем-то забытый шампунь… Я вспенила его на волосах трижды, желая избавиться от запаха ненавистного пунша, желая снова увидеть их мягкими и чистыми. Как раз споласкивала лицо, как вдруг дверь раздевалки, а затем душевой громко хлопнула. — Света? Я обернулась и вскрикнула от неожиданности. Нырнула, отшатнувшись, под бьющие сверху струи воды, увидев на пороге вместо одноклассницы высокую фигуру сводного брата. Трусики и бюстгальтер на мне были шелковыми, почти прозрачными… Легко промокнув под водой, они тут же прилипли к телу. — Нет! — выкрикнула, обхватив себя руками, напоровшись на серо-голубые, горящие каким-то безумным блеском глаза, что делал их сейчас почти чёрными. — Уходи! Уходи, слышишь! — Не могу. Его взгляд опустился, а щёки покраснели. Где-то совсем рядом расхохотались его друзья, послышались шаги, и я вновь в ужасе вскрикнула, впившись пальцами в стену за своей спиной. В душевой не оказалось замка, в отличие от входной двери, и мне было чего бояться. Я не могла поверить, что Стрельцова впустила парней в раздевалку. Но в последний момент Яр обернулся и заблокировал дверь рукояткой рядом стоявшего полотера. Ручку тут же с другой стороны задергали. — Что, сдрейфила? — спросил с вызовом, но сам не выглядел ни довольным, ни смелым. И только глаза смотрели цепко, и тяжёло ходили желваки на натянутых скулах. — Уходи! — Я дал им слово, что увижу тебя. — Нет! Ты сумасшедший! Сумасшедший! — Иначе они сюда войдут. Слёзы катились градом, тихо смешиваясь с водой, что лилась и лилась — на плечи, спину, волосы… Появление Ярослава оказалось последней точкой терпения. Чрезмерным испытанием для моей выдержки. Я просто не могла здесь больше находиться. Крик сорвался с губ сам собой: — Вы все сумасшедшие, слышишь! Чокнутые! Пошел вон! Не хочу вас никого видеть! Не хочу! На что я надеялась — не знаю. Но, конечно, Яр никуда не исчез. Он тоже закричал, вдруг оказавшись близко. Вырвав меня из-под горячих струй воды и прижав сильными руками к стене: — Зачем ты сюда приехала? Скажи, зачем?! Кто тебя звал?! Этот город не для тебя! Школа не для тебя! Я не для тебя! Тебе здесь не место! Чем он думал, твой отец? Твою мать, чем?! Почему ты такая? Откуда ты такая… В дверь заколотили, и чей-то голос весёло и требовательно произнес: — Эй, Дрон, ты что там со своей сестричкой делаешь? Открой дверь! — Дрон, не шути! А как же спор?! — Да пошли вы! К чёртовой матери пошли вы! Я уже не верила, что этот ужас когда-нибудь закончится. Меня била такая сильная дрожь, что если бы не пальцы сводного брата, впившиеся в голые плечи, я бы осела на пол. Но он закончился. Этот кошмар всё-таки закончился, когда Яр снял с себя рубашку и набросил на мою спину. Достал из кармана телефон, сказал коротко, привалив меня к себе на грудь. — Мать, забери Машу, сейчас же. А после я, кажется, потеряла сознание. У нас у всех получилось, и бабушка ни о чем не узнала. И мачехе и отцу молчание далось непросто, а мне слова оказались ни к чему. Я скучала по ней и просто радовалась близости родного человека, пусть и безмолвствовала большей частью или спала. Лежала, смотрела в окно, любовалась её посветлевшим лицом, пока она всё говорила… говорила… О том, как хорошо себя чувствует, и о том, какой красивый у Люды с Витей дом. Какая интересная, ответственная для города работа. А ещё, что ей, видимо, так и не доведется увидеть сына невестки, потому как мальчишки всё время нет дома. «Ох, молодежь!» Не знаю, отправила мачеха куда-нибудь Яра или он сам ушел, но последнюю неделю моего пребывания в загородном коттедже Дроновых он дома не ночевал. После бала я два дня пролежала в горячке. С визитом Арсения Дмитриевича, семейного врача, стало ясно, что к травме ноги добавились ангина и бронхит, и меня вновь ждал постельный режим и приём лекарств. Да, я снова болела, подолгу молчала, но в этот раз знала, чего ожидать от города, не принявшего меня, и с нетерпением ждала отъезда домой. Отец редко приходил один, чаще с бабушкой или женой, но когда появлялся — нерешительно топтался у постели. Опускал ладонь на лоб, поправлял одеяло… Или просто садился на кровать и, неловко покашливая, спрашивал, что я читаю, когда заставал дочь сидящей в кресле у окна. Но чаще всё же оставался у жены за спиной, пока она в первые дни, наплевав на работу, хлопотала надо мной. Аккуратно спровадив бабушку смотреть её любимый сериал на большом плазменном телевизоре, спрашивала о настроении, гладила волосы… И обещала, снова и снова обещала, что всё у меня непременно будет хорошо. — Машенька, ты мне веришь? Я не верила, но кивала. И неизменно отвечала одно: — Пожалуйста, Людмила Николаевна, я хочу домой. Я так и не узнала, чем закончилась та школьная история, но хорошо помню поставленный голос мачехи, пусть из своей комнаты и не могла разобрать слов, в следующие дни телефонных звонков источающий металл. Даже не знаю, откуда в этой жёсткой и волевой женщине появлялась мягкость, когда она обращалась ко мне. Чем я, обычная девчонка, забытый ребёнок из прошлой жизни её мужа, это заслужила? Не знаю. Мачеха и падчерица. Ведь так не бывает? Но даже в последнее утро, что я гостила в её доме, она терпеливо доказывала обратное: — Машенька, может, всё же останешься? Ну их, эти билеты! Подумай, детка. Будет ещё поезд, обязательно будет, и не один. Мы найдем тебе хорошую школу, новых друзей, наймем преподавателей. Я знаю, ты очень способная… — Не надо, спасибо. — А Ольга Ивановна против не будет, я с ней уже поговорила. Что же до нас с Витей, так мы тебе только рады! Деточка, если это из-за Ярика, то обещаю, что он больше никогда… — Пожалуйста! Пожалуйста, Людмила Николаевна, отпустите меня! Я смяла в руках свой старый кардиган, не глядя на мачеху. — Нет, — ответила слишком поспешно больным горлом. Тут же, вздохнув, принялась дальше собирать сумку. — Не из-за Яра. Я сама так хочу. Она помолчала, давая мне время успокоиться. Или раздумывала о своем. — Где я упустила? Сначала Ярик, потом ты. Недоглядела, недостаточно уделила внимания. Ты прости, Маша, я не нарочно. Просто жизнь такая сложная штука, а мне так непросто всё досталось… Это было слишком, слёзы душили, и я, всё бросив, порывисто обняла её: — Людмила Николаевна! Вы самая хорошая на свете! Я очень, очень вас люблю! Отпустите… Это был день испытаний, и даже отец поднялся ко мне. Для прощания время ещё не настало — я так и не поняла, зачем он пришел. Долго смотрел на мои сборы — в спальне сводного брата после меня оставалось много рисунков и стихов, и я старалась убрать их, чтобы оставить комнату после себя такой, в какую однажды вошла. А затем вдруг окликнул: — Маша… Наверно, если бы я знала, что останусь, я бы никогда не осмелела настолько, чтобы задать ему этот вопрос. Но я возвращалась домой и верила, что очень долго не увижу его. — Почему ты меня не любишь? Папа, в чем моя вина? — Нет, дочка, это не так! Первый раз его голос прозвучал решительно, и на короткий миг мне захотелось ему поверить. — Я знаю. Я чувствую. — Нет, Маша, нет! Но обнять меня так и не решился. Только сказал непонятное и скупое, коснувшись ладонью затылка: — Ты когда-нибудь поймешь. Но не прощай меня, дочка, я не заслужил. И снова ушел, оставив меня одну. А я не хотела говорить с ним, первый раз в жизни не хотела. Я стояла у окна и смотрела на тёмную высокую фигуру меж заснеженных елей, всей душой желая забыть того, кто причинил мне столько боли. Он ворвался в дом, словно ветер. Быстрый и невидимый, такой же порывистый и по-зимнему колючий, как новогодняя пурга за окном, и стих за моей дверью. Горячие ладони легли на дерево, а мне вдруг показалось, что они опустились на плечи. Никто не сказал, но я знала, что в ту ночь именно он принес меня в дом. За неделю, что прошла с нашей последней встречи, я столько раз мысленно разговаривала с ним. Ругала, обижалась, не прощала… и вот теперь он снова находился рядом. Мой сводный брат. Я могла не видеть его, но чувствовала близость каждой клеточкой кожи, что так и звенела от боли. Он. Ярослав Дронов. Моя первая, разбитая вдребезги любовь. Когда он вошел в спальню, я стояла в стареньком платье, в котором приехала сюда, и в бабушкином кардигане. Я возвращалась в свой город и в свой настоящий дом, в привычную прошлую жизнь такой же провинциальной девчонкой, неяркой и неприметной, какой однажды уехала. Мне больше ни для кого не хотелось быть красивой. Отныне я хотела быть собой. Я не повернулась к нему, пусть сердце и застучало отчаянно, лишь бросила одними губами: — Уходи, — до поезда оставалось не так много времени… Я очень надеялась всё забыть. — Нет. Маша… Всего два слова, а как будто в пропасть сорвалась. Ударилась больно, и от этой боли не осталось сил молчать. Обида, что тлела внутри, вспыхнула, обожгла лёгкие, заставив повернуться к Яру и выкрикнуть в лицо, пусть больное горло и съело звуки, от силы крика почти лишив голоса. — Я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь! — и отшатнуться от ужаса, от силы прозвучавшего в комнате признания. От того, что от слова не отказалась. — Как ты мог рассказать?! Они смеялись! Ты смеялся! Мне было так больно! Ненавижу! В куртке нараспашку, с мокрыми от снега светлыми прядями волос и блестящим взглядом он выглядел каким-то безнадежно-потерянным и вместе с тем диким, точно ему нечего было терять. Он шел ко мне, а я отступала, повторяла вновь и вновь, а в ответ слышала… — Ты меня любишь. — Нет. — Любишь! — Ненавижу! — Любишь! — он подошел и поцеловал меня. Прижал губы к моему рту жадно, с отчаянием. Обнял совсем не ласково, так крепко, словно действительно хотел удержать над пропастью. С трудом оторвав губы, во время моего хриплого вздоха покрыл поцелуями щеки, нос, подбородок. Потребовал упрямо: — Любишь! Скажи! Скажи! Машенька… Он бы удержал меня, обязательно удержал. В руках сводного брата хватало силы удержать нас двоих над любой пропастью. Если бы не было поздно и если бы я уже не упала. Но какой бы тощей ни казалась Скелетина, у неё хватило сил, чтобы вырваться и отступить. Прошипеть с отчаянием в красивое лицо, потому что на крик дыхания не осталось. — Люблю. Да, люблю! И ненавижу! Никогда, слышишь, никогда не смей меня касаться! Никогда! Я не вернусь к тебе, не вернусь! Он стоял на перроне и смотрел, как, дернувшись, покатился вагон. Как медленно поезд отходит от станции, все дальше и дальше разделяя нас. Увозя меня от того, кого я вопреки всему любила всем своим юным сердцем. — Маша… МАША! Именно прищуренные серо-голубые глаза Ярослава я видела последними, когда думала, что навсегда покидаю город Новомосковск.* * *
Стих от Маши. Лирическое отступление. Тетрадный лист на подоконнике.
Тебе. Ты меня никогда не найдешь, Обо мне никогда не узнаешь. Ну а если вдруг повстречаешь — Отвернусь… и ты мимо пройдешь. Ты меня ни о чем не спросишь. Я тебе ничего не отвечу. Никогда, даже если захочешь — Не шагну, улыбаясь, навстречу. Не откликнусь на крик, не ищи! Для меня этот город увечен. Он для сердца — бесчеловечен! Никогда к себе не зови!.. Лишь однажды, возможно, вспомню, Заглядевшись в небесную просинь, Крепость плеч, и упрямый взгляд. И глаза твои… словно морская волна.***
5 лет спустя.
— Арно, прекрати, слышишь! Отдай телефон! Это глупо! — Нет! Я хочу как можно больше оставить себя твоей памяти и этому месту, иначе потомки не простят герою такой халатности! Меня же должны воспеть в легендах! А вместе со мной и тебя! — Чудак! Это несерьёзно! И потом, даже у легендарных личностей есть чувство меры! В конце концов, взгляни на часы, на экспресс опоздаем! — Только не у меня! Бррр… Как же я не люблю все эти меры и условности. Ну, давай, Мэри, иди сюда! Скажи объективу «чиииз», тебе со мной не справиться! Вот увидишь, будешь потом смотреть и с тоской вспоминать наше общее прошлое! Арно строит рожицу и обнимает меня за плечи. На самом деле это не глупо и не серьёзно, а очень даже весело — привычно дурачиться вместе, поэтому, глядя, как мой друг делает селфи с нами и с собой любимым на фоне фонтана Версальского дворца, я хохочу. Жаль, что это лето подходит к концу, я действительно буду по нему скучать. — Как есть чудак! — улыбаются Марсела с Фабьеном, наблюдая за нами. Они держаться за руки и переглядываются. Их парочке всего три дня, и они мило смущаются, когда Арно фотографирует их на мой гаджет. Снова снимает всех нас крупным планом. Отвечает запоздало: — Подумаешь, экспресс! Это же Иль-де-Франс, детка! Лучшее наземно-подземное сообщение в Европе! Доберемся! А фонтаны через пять минут отключат, и ку-ку! Когда ещё соберемся вместе! — легко отмахивается от купленных нами, лежащих в сумках, билетов до Парижа. Мы все вздыхаем и переглядывается. Характер у Арно Бонне легкий и заводной, хотя душа склонна к меланхолии, и он часто обижается. Ни у кого из нас нет желания с ним спорить, тем более что расставаться действительно не хочется. Вообще-то Арно классический танцор, красивый голубоглазый блондин из той серии типов, кто отпускает волосы до плеч, сводя девчонок с ума. За последний год, что мы не виделись, у него появился хвост и твёрдое убеждение, что на прекрасных дам его новая прическа действует убийственно. Особенно когда он на сцене танцует партию Париса или в маленьком парижском театре «Физика движения» современный постмодерн. Я знаю, что Бонне изумителен в танце, но мне он нравится просто так. Он осветляет пряди и красит ресницы черной краской, но я об этом никому не скажу — за два месяца проживания в одной квартире мы много чего узнали друг о друге. Правда, я о нем куда больше — Арно совершенно не умеет хранить секреты и часто сам способен ошеломить откровенностью. Да, по части доверия и душевного обнажения — мы разные, а в остальном… Из нас получились неплохие соседи и, хочется верить, друзья. Мы познакомились на сайте Версальской летней школы архитекторов, когда вместе искали партнера на съем квартиры. Я ещё не очень хорошо знала французский, плохо ориентировалась на местности и при переписке приняла его за девушку, а после отступать было поздно. Мы встретились, увидели друг друга, осмотрели жилье и решили попробовать. Сырные гренки, что заботливо оставила для нас хозяйка квартиры, мадам Симон, на крохотной кухне двухкомнатного таунхауса, понравились нам двоим, закрепив договор. Арно оказался из семьи инженеров и архитекторов. Его отец всё ещё был против увлечения сына танцами (хотя, признавая за последним талант, исправно оплачивал обучение), поэтому летнее время мой друг посвящал отцовской мечте и известной школе, так же, как я. Второе лето мы провели вместе, изучая один курс дизайна, стажируясь в одном архитектурном ателье, выполняя и защищая один общий проект на двоих, и не заметили, как летняя практика подошла к концу. А значит, пришло время прощаться и возвращаться домой. — Домой, Мэри! Домой! К чёрту архитектуру! К чёрту лекции и преподавателей! Да здравствуют пенные вечеринки в Ницце! У меня будет целых две недели, чтобы по-человечески оттянуться! Хотя по тебе, малышка, я буду скучать! Ты ведь ждешь возвращения домой, правда? — живо интересуется друг, и я спешу ему улыбнуться. — Правда. В моем случае не совсем домой, но я стараюсь об этом не думать. Пора взрослеть, Маша. Определенно, пора. А после — ключи в почтовый ящик, и прощай, Версаль! Все мои вещи вместились в рюкзак и сумку, что послушно катится за мной по перрону станции «Versailles Rive Gauche». Парни помогают нам с Марселой войти в экспресс и пробивают билеты до вокзала Монпарнас. — Обещай, что заедешь к нам пообедать! — требует непоседливый Арно, едва мы все располагаемся в креслах, а поезд разгоняется. — Моя бедная маман всё ещё надеется, что её сын одумается и превратится в доброго отца семейства — она будет счастлива увидеть рядом со мной девушку. Месяц назад у него случилась большая трагедия — Арно бросил друг, уехав с танцевальным шоу в Лондон, и он отчаянно требует моего внимания. Как-то он признался, что до встречи с Леоном встречался как с парнями, так и с девушками, но большое чувство помогло ему определиться. Он сказал о своей любви запросто, однажды за ужином разгрызая крылышко индейки, и я потом долго пыталась переварить услышанное. А когда устала, то просто махнула рукой. В том, что он «не такой как все» — Арно признался сразу, в первый день нашего знакомства, и это не помешало нам стать добрыми соседями и друзьями. В конце концов, я не собиралась копошиться в его личной жизни. — Ма-шь-яя, ну, по-жа-алуйста, — коверкает Арно русский язык, хлопая угольно-чёрными ресницами, заглядывая в глаза, и я киваю. До посадки на самолет у меня есть в запасе несколько свободных часов, Париж мы с Марселой давно исколесили в воскресных поездках… почему бы и не познакомиться поближе с добрым семейством Бонне? Тем более что я о них давно наслышана. — Но обещай, что представишь меня только как подругу и соседку! Никаких отношений и пыли в глаза родителям, они не заслужили! — Только друзья, Мэри, обещаю! Марсела с Фабьеном целуются, и парень украдкой смотрит на меня. Я тут же отворачиваюсь к окну, делая вид, что не замечаю его взглядов, но рука Арно уже обнимает плечи, а ехидный шепот ударяет в ухо: — Не завидуй, детка. Сама виновата. Если бы ты позволила, этот мучачо, что сейчас мнет Марселу, мог достаться тебе. Он хотел, я знаю. Я тоже знаю, но в который раз равнодушно отвечаю, предпочитая, чтобы меня обнимал Арно, а не кто-либо другой. Хотя и другу я никогда не позволяю ничего лишнего. — Зато я не хотела. Перестань, Арно! — снова смеюсь, когда Бонне, шутя, кусает меня за ухо и делает снимок. Ещё один, и ещё! Повторяет довольно, запуская пальцы в мои волосы: — Всё-таки я люблю тебя, крошка Мэри, и буду скучать. Не хочу, чтобы тебя увидел Леон, и вместе с тем хочу. Я ужасный мазохист, ты знала? Ясно. Я грустно вздыхаю. Он выставит наши фото в «Инстаграм» и на «Фейсбуке», в надежде вызвать ревность у бывшего друга. Он обещал мне, но не удержится. — Это не поможет, Арно, — намекаю, что поняла его расчёт. — Не сделает тебя счастливее. — Знаю. — Тогда зачем? — А если для меня? Разве я не стою твоей памяти, а ты моей? В моем телефоне вся память забита голубоглазым блондином Бонне и нашей совместной жизнью в маленьком таунхаусе. Рабочими моментами в архитектурном ателье, проектом и чертежами, так что здесь он лукавит. Но я решаю, что ещё один снимок ничего не изменит. — Только для тебя, — откидываюсь на сиденье, великодушно разрешая другу запечатлеть себя на фоне залитого солнечным светом окна парижского экспресса, и тут же отвлекаюсь на свой телефон, когда раздается звонок. — Алло? Алло? Но, как назло, поезд входит в туннель, и звук пропадает. — Что со связью? Никак не дозвониться! Голос из сотового звучит знакомый, родной. Когда дело касается этого человека, я готова заставить мир подождать. — Конечно, не дозвониться! Электричка ушла под мост! Но я здесь, не волнуйся, слышу тебя! — Успеваешь? Всё равно переживаю. — Вполне! Я уже на полпути к Парижу! Рейс только через четыре часа, так что даже успею купить тебе к ужину шоколадный десерт! — Не выдумывай! Я сама способна закормить десертами пол французской столицы! Лучше приезжай скорее! И через пару секунд обрыва связи: — Мия… — Мама… — Я уже говорила… — Не волнуйся, я возьму такси! — Не понимаю. Где это видано, чтобы рейс переносили на три часа раньше? Безобразие! А если ты опоздаешь? — Всё будет хорошо, обещаю! Я прилечу вовремя! Заканчивайте с отцом работу спокойно, я помню, где лежат ключи! — Ох, девочка, я скучаю… — Люблю тебя, мама! — И я тебя! Не сомневайся! Жду! — Бонжур, мадам! Я тоже люблю вашу дочь! — наклонившись ко мне, кричит Арно в трубку, но звонок уже окончен, и я отталкиваю друга прочь. Хлопнув по плечу, чтобы не дурачился, отворачиваюсь к окну. Нет, я не сомневаюсь. Больше — не сомневаюсь. Сегодня, после всего, что моя мачеха для меня сделала, так легко поверить в то, что я действительно её дочь а она мне мать. Любит, знаю. Без отсылок к «родной-неродной» и без оглядки на общество. Юлить и притворяться эта замечательная женщина, которую мне послала сама судьба, совершенно не умеет. Даже подростком я смогла это почувствовать. А после поняла, что и обещаниям её следует верить. «Все у тебя будет хорошо, Маша. Обязательно будет! Ты мне веришь?» Тогда, возвращаясь с бабушкой в наш северный городок Славянка — не верила. Когда неделю просидела дома, впитывая запах родных стен, стараясь забыть огромный город, не принявший меня, новый дом, школу и все со мной произошедшее — не верила. Когда вспоминала глаза её любимого сына в ту самую последнюю нашу встречу — не могла поверить. А после… А после узнала, каково это — быть кому-то нужным человеком. Людмила Николаевна, однажды приняв меня и подпустив к себе — больше уже от себя не отпустила. Мы продолжали общаться все время, пока я жила с бабушкой. Именно от неё я в ту первую зиму моего возвращения получила в подарок под ёлку телефон — не старенький отцовский гаджет, а новый современный телефон, по которому смогла звонить мачехе и по её просьбе отсылать фотографии своей «маленькой» провинциальной жизни. Именно она настояла на моем углубленном изучении иностранных языков и щедро оплачивала репетиторов, а после — частную художественную школу. Была на школьном выпускном вечере и провожала падчерицу за серебряным аттестатом, горделиво вскинув голову в сторону родителей. Именно мачеха забирала меня каждое лето на неделю к морю, часто оставив на отца все дела и заботы. С ней вдвоем мы однажды оказались в Италии, и я поняла, что на самом деле мир не такой уж и большой, каким кажется. А однажды пришел черед и «мамы». Смешно сейчас вспоминать, как я чуть не обмерла от страха, когда осмелилась. Я смотрю на мелькающий за окном экспресса пригород Парижа и улыбаюсь: сейчас кажется, что это было так давно. Первые летние каникулы вдали от дома, море, пансионат, и незнакомая женщина снова и снова удивленно рассматривающая нас с мачехой. Её нескромное любопытство у столика в летнем кафе, обращенное ко мне: — Скажи, девочка, это действительно твоя мама? Странно. Кого-то ты мне сильно напоминаешь… Я замялась, а мачеха отмахнулась. — Мама, мама, — ответила женщине хмуро. — Идите себе с Богом, уважаемая. Дел у вас, что ли, нет никаких? Конечно, я понимала: она так ответила, чтобы незнакомка от меня отвязалась. Но на следующий день, заметив, что интерес женщины ко мне не пропал, я сама окликнула мачеху, когда та появилась на пороге кафе и остановилась, отыскивая меня взглядом. — Я здесь! М-мама… Вот так и пошло. Из Людмилы Николаевны — Мама, а из Марии — Мия. Скорее, удочеренный ребенок, чем падчерица. Мачеха говорила, что для неё это знак, не иначе. А вот какой — не признавалась. Лишь повторяла, пока я не привыкла, что был у неё один сын, а теперь появилось двое. И оба — любимые. Ещё долго я со страхом ожидала, когда же ей наскучит такая забота обо мне. Видела, как переживал отец, появляясь с женой на пороге бабушкиной квартиры, но, к счастью, до сегодняшнего дня так и не дождалась. И вот я снова возвращалась в её город, в Новомосковск, в её жизнь и в её дом, который покинула почти пять лет назад сломленной девчонкой, но в этот раз уже повзрослевшей девушкой, знающей истинную цену людской доброте. — Хватит прятаться, Мия. Ты больше не можешь жить одна вдали от нас с Витей, я этого не хочу. Да и Ольга Ивановна не хотела, ты ведь знаешь. Давай, не упрямься, девочка, возвращайся! Не захочешь жить с нами, подумаем о квартире. С тем наследством, что скопила твоя бабушка, и нашим с Витей вкладом — обязательно что-нибудь подыщем! Да, бабушка не хотела, я чувствовала, пусть и прожила полгода одна после её смерти. Нравилось мне или нет, но мама была права: что бы ни случилось раньше, пришла пора оставить обиды в прошлом и выйти из тени. Я стала частью жизни Людмилы Дроновой, её семьи… И я больше не сомневалась, что Яр меня забыл. Ещё в школе он был слишком эгоистичен и самоуверен для чувств, а теперь, со слов матери, и вовсе вёл свободолюбивую, неподотчетную никому жизнь. В чем бы я когда-то ни призналась сводному брату и что бы ни прочитала в его взгляде в ответ, мы были слишком юными, чтобы не наделать ошибок. Да, я возвращалась, но по-прежнему не собиралась претендовать на его территорию. Теперь у меня определенно было желание разграничить свою. Самолет идет на посадку, в ушах шумит, и я откидываю голову на подголовник кресла. Держу глаза закрытыми все время, пока шасси мягко не касается посадочной полосы, и все пассажиры, наконец, облегченно выдыхают. Хлопают в ладоши, щелкают ремнями безопасности, а уже через пять минут, улыбаясь, торопятся к выходу из здания аэропорта, легко забывая друг друга. Ну, здравствуй, город. Здравствуй, Новомосковск. Я тоже тороплюсь вместе с ними, качу сумку по тротуару в сторону стоянки такси, хотя знаю, что отец с мачехой вернутся домой не раньше семи часов вечера. А Ярослав, со слов его матери, и того позже. Перебегаю пешеходную разметку, смотрю на часы, не позволяя колючему холодку от ожидания скорой встречи со своим прошлым пробраться под кожу. Это всего лишь крупная вывеска с названием места прилета. Буквы, составленные в слово, и ничего больше. Город, где живет моя семья. Но я волнуюсь. Сколько бы ни прошло времени с тех пор, как я отсюда уехала, — я всё ещё помню, что однажды он не принял меня. Как хорошо, что сегодня, когда стала старше, я знаю: в мире существуют города больше и красивее, чем этот, и щедрее на тепло человеческих душ. Мачеха очень постаралась, чтобы это знание сделало меня сильнее. Конечно, я спрашивала у мамы о Яре. Иногда. Как учеба? Поступил ли в институт? Чем интересуется? Он был её сыном, и вдали от него, проводя время со мной, она скучала по своему упрямцу и нервомоту, как любя его называла. Огорчалась, когда редко звонил. Я никогда не интересовалась его личной жизнью и отношениями. Не знала, знакомил ли он мать и отца с девушками. Встречался ли с Катей, что так ему подходила. Дружил ли с её братом. Однажды закрыв страницу, я запретила себе возвращаться к воспоминаниям, что причинили мне в юности столько боли. Про меня Яр не спрашивал никогда. На «мою» тему в их разговорах мачеха наложила табу ещё в тот последний день моего пребывания в её доме, когда в первый раз ударила сына по лицу. Я была уверена, что, будучи такой же упрямицей, как он, она до сих пор не отказалась от своих слов. И неважно, что ему, возможно, уже давно нет до меня никакого дела. До смешной Скелетины, что однажды призналась ему в любви, а затем бросила в лицо, как сильно ненавидит. В любом случае, вся эта история давно осталась в прошлом двух подростков. Мы стали взрослыми, и я надеялась, что на этот раз сможем не осложнить жизнь друг другу. — Девушка, вам куда? — В Лесной. — Это весь багаж? — Да. — Отлично. Поехали? — Постойте! А сколько вы хотите… — Договоримся! — Ну, поехали! И вот уже за окном мелькает дорога, таксист включает радио, и я, сделав звонок мачехе, всматриваюсь в незнакомый пейзаж. Удивляюсь, в какие сочные краски первые дни сентября раскрасили город. Ключ лежит в траве у декоративного камня, у самого края ворот. Я не забыла, как они отпираются, и легко захожу во двор, вкатывая следом сумку. На долгую минуту останавливаюсь у края красивой, засаженной розами клумбы, чтобы окинуть взглядом дом, в котором живет мой отец и в котором мне на некоторое время предстоит остаться, пока не подыщу себе съемное жилье. До чего же здесь всё изменилось! Или это я запомнила Лесное белым, в снегу, тогда как сейчас едва отполыхало лето? Даже ели вдруг оказались незнакомыми и высокими, туи — пышными, а ведь я так часто в ту зиму любила смотреть на них из своей комнаты. Точнее, из окна спальни сводного брата. Тогда между елями на заднем дворе стояли широкие деревянные качели, которые вечером так красиво освещал фонарь, а сейчас… Я замечаю качели у новой, затененной декоративным виноградом беседки, оставляю сумку и иду по аллейке, чтобы увидеть задний двор… А сейчас на месте качелей стоит мотоцикл. Черный, хромированный и дорогой, насколько я могу судить, совершенно не разбираясь в этом виде техники. Вряд ли игрушка отца. Скорее Ярослава. Интересно, каким он стал — Яр? Наверняка остался таким же красивым парнем, по которому сохнут девчонки. Я никогда не искала его в социальных сетях, не просила у мачехи показать фотографию. Много раз хотела, но всегда останавливала себя, напоминая, чьим был тот побег пятилетней давности. Тогда я сбежала без надежды на возвращение, с разбитым на осколки сердцем. Я так долго выздоравливала, что боялась даже воспоминания о пережитой боли. Нет, я так и не решилась. Во дворе дома, в распахнутом настежь гараже замечаю автомобиль. Небольшую тёмно-синюю «Мазду», что вполне себе может принадлежать отцу. Я ничего не знаю о его пристрастиях и могу только предполагать, чья это машина, помня, что мачеха во всем предпочитает надежную классику. До сегодняшнего дня этот мир всё ещё оставался для меня чужим. Имела ли я право в него вторгаться? Не знаю. Сейчас я уже находилась в нём, мне осталось сделать всего лишь шаг. Я поднимаюсь на крыльцо и вхожу в дом, воспользовавшись ключами. Переступив порог, заношу следом сумку и рюкзак. Оставив вещи в маленькой прихожей, снова, как во дворе, задерживаюсь в холле, чтобы окинуть его удивленным взглядом. За эти пять лет дом изменился и стал только уютнее. Даже не верится, что он когда-то пусть недолго, но был и моим тоже. Сегодня он больше не кажется мне таким мрачным и незнакомым, как в мой первый приезд. Я медленно прохожу холлом и останавливаюсь на пороге кухни. Ловлю себя на том, что улыбаюсь. Ещё осторожно, но искренне чувствуя радость, как будто действительно вернулась домой. Это кажется странным, и я спешу вымыть руки прямо здесь, потому что устала с дороги и потому что ужасно хочу выпить кофе. Включаю чайник, достаю из рюкзака и выкладываю на стол парижские гостинцы. А ещё меня вдруг потряхивает, потому что я, кажется, слышу на лестнице чьи-то шаги. Это девушка. Высокая незнакомка с белой гривой спутанных волос, вошедшая в кухню в накинутой на голое тело мужской футболке, босиком, явно не ожидавшая в это время здесь кого-нибудь встретить. Она спотыкается об меня, пусть и находится в пяти шагах. Застывает на пороге, испуганно оглядываясь через плечо. Бормочет, неловко обхватывая себя руками, чтобы прикрыть просвечивающую сквозь тонкий белый хлопок полную грудь: — Э-эм, привет. Мне бы воды. Может, минералки? Она хмуро здоровается, с подозрением разглядывая меня, но в данном случае это я гостья, и я стараюсь ответить ей как можно приветливее: — Здравствуйте. Наверняка что-то есть в холодильнике, — хотя в душе чувствую нарастающую неловкость за свое неожиданное вторжение в чужой мир. Мачеха не упомянула, что Яр с кем-то живет, и я не могу её винить. Возможно, просто не успела предупредить сына и его девушку о моем приезде. А возможно, не посчитала нужным. Она по-прежнему здесь хозяйка, и это видится вполне очевидным. Незнакомка проходит к холодильнику, открывает дверцу и берет в руки две бутылки воды. Направляясь к выходу из кухни, снова оглядывается, чтобы ещё раз смерить меня удивленным взглядом. — Я тут ни при чем, слышишь? Он всегда выбирает кого-то другого, вот и всё, — замечает, пожав плечом, прежде чем выйти из комнаты, но я уже отвернулась к плите, сжав в пальцах банку французского кофе, и закрыла глаза. «Всегда выбирает кого-то другого». Как глупо и вместе с тем ожидаемо. Вот только я не была бывшей девушкой Ярослава, блондинке не стоит беспокоиться на мой счёт. Чайник свистит — громко и протяжно. Вздрогнув, я не сразу выключаю горелку. Притянув чашку ближе, бросаю в неё растворимый кофе, наливаю кипяток, стараясь не рассыпать сахар из-за внезапно появившегося в руке напряжения. — В следующий раз воспользуйся кофеваркой. У нас чудо-машина, тебе понравится. Рассыпала. И ложку уронила. Но силы всё же хватило на то, чтобы взять новую. Я столько раз представляла себе нашу встречу с Яром. Думала, как это произойдет. Буду ли я спокойной? Будет ли он равнодушным? А возможно, останется привычно циничным и злым? Я не знала, насколько время его изменило или оставило прежним. В своих мыслях я была холодной, отчужденной, смешливой… разной, но только не ранимой. Никогда ранимой. Я не собиралась снова подпускать его близко. Так как же так получилось, что он вдруг оказался под моими щитами, даже меня не спросив? Пальцы так и прикипают к чашке, а голос пропадает. Спина застывает колом, чувствуя тепло чужого, мужского тела, почти прижавшегося ко мне. — П-прекрати. — Что именно прекратить? — Всё это. — Я просто стою рядом. Он не просто стоит, и я не просто застыла. Едва ли прошла минута с нашей встречи, а мы снова чувствуем друг друга кожей, и плевать, что я смотрю в окно, а он — в мой затылок, что так и горит под его прищуренным взглядом. — Маша… — каждый звук достигает цели, отзываясь маленьким взрывом в душе. — Да, — я всё-таки отвечаю, так же тихо. — Неужели это ты? — Я. — Здравствуй, Эльф. Я молчу. Мне кажется, что его руки сейчас коснутся плеч, как уже случалось однажды на этой самой кухне, и я стремительно оборачиваюсь, пытаясь сохранить за собой хоть последний барьер. Упираюсь взглядом в крепкую грудь под накинутой рубашкой, забыв, какой он высокий. И только теперь медленно поднимаю глаза. — Здравствуй, мой сводный брат. Я оказываюсь к нему очень близко, но он не отступает. Не поднимает рук, да это и не нужно. Прошло пять лет, но когда наши взгляды встречаются, я точно так же, как в ту памятную первую встречу, не могу сделать вдох. Смотрю в серо-голубые, до боли знакомые глаза, что так часто снились мне, с изумлением встречая выползающую из спящих уголков души тоску. Зазвеневшую опасным звоночком в сердце. Понимая, что в эту самую минуту теряю себя. Глупая! Когда-то эти глаза опалили меня ненавистью, а сейчас… Я готова к чему угодно, но только не к тому, что читаю в них. Ярослав всегда был красивым парнем. Уже в подростке за привлекательным лицом и дерзким изгибом губ, за прямым взглядом, который остро глядел из-под рваной светлой чёлки, и упрямо натянутой линией скул в нем угадывалась сила. Просыпающееся в сильной личности мужское начало. Сейчас же оно читается в каждой черте его лица, в запахе незнакомой женщины на теплой коже, в развороте крепких плеч стоящего прямо передо мной молодого блондина мужчины, у него отрасли волосы и он собирает их в короткий хвостик. Я смотрю на твёрдые губы, что однажды целовали меня так, словно хотели отнять жизнь… На прямой, широкий нос, на скулы и подбородок, тронутые светлой короткой щетиной, и думаю о том, как некстати мои волосы схвачены в узел на затылке. Им бы сейчас лечь на шею и скрыть пятна румянца, выступившие низко на щеках. Спрятать вздымающуюся на коротком вздохе грудь. Думаю, а губы раскрываются, и Яр тут же прикипает к ним взглядом. Смотрит, тяжёло дыша, пока где-то в комнате его ждет девушка. Ждала. Потому что незнакомка уже сейчас, кажется, покажется на пороге кухни. Я даже слышу её шаги… — Я не знал, что ты приедешь. Извини. Иначе никогда бы не привел её сюда. — Это твой дом и твоя жизнь. Ты не должен передо мной оправдываться. — Да, моя чёртова жизнь. — Она сказала: ты всегда выбираешь кого-то другого. Другую. — Всегда. Иногда возвращаюсь, но никогда не обещаю себя. Никому. — Я подумала, что она твоя девушка. — Нет. Она неплохая девчонка, но мне плевать на неё. Да и ей на меня тоже. Просто секс, я привык так жить. Это предсказуемо и всё равно оказывается неожиданно больно услышать. Мне приходится напомнить себе, что нас давно разделило время. — Я не хочу знать. Это не моё дело. — У тебя кто-то есть? — А вот это уже не твое дело. Девушка, одетая в джинсы и топик, входит в кухню и замирает на пороге. Проводит рукой по волосам, что-то говорит Яру, а мы продолжаем смотреть друг на друга, почти соприкасаясь телами. — Кто это? — повторяет вопрос, и когда мне уже кажется, что Ярослав собирается оставить его без внимания, он просто отвечает: — Эльф. Просто «Эльф» и никакой сводной сестры. Как будто сам по себе ответ вполне полноценен и логичен. Шутник. Неужели я и сейчас в глазах другой девчонки в этом доме не стою даже собственного имени? — Чёрт, кажется, я не вовремя, — грустно улыбается незнакомка. — Яр, надо понимать, что вечер окончен? Это она? — Да. Янка, подожди меня в машине. — Окей. И снова вдвоём. Только теперь я чувствую, как мой взгляд твердеет, а губы смыкаются. Время не только Яра сделало сильней. Я отчаянно стараюсь взять себя в руки. — Мог бы и сказать, что я твоя сестра, а никакой не Эльф. Смешно. — Я так не думаю. — Тогда забавно, что ты выбрал именно это прозвище, чтобы представить меня девчонке, с которой у тебя просто секс. Я помню, как часто в этом доме звучало другое прозвище. Почему бы не вспомнить и его? — Потому что ты для меня всегда будешь Эльфом. Я тоже помню. Всё. Как жаль, что однажды ты запретила мне себя касаться. Я страшно хочу тебя обнять. Рука почти не дрожит, а взгляд наконец уходит в сторону, когда я беру чашку с кофе и подношу ко рту. Делаю глоток. Следом ещё один, горько обжегший сухое горло, чтобы ответить ему в лицо как можно равнодушнее: — Не думаю, что это хорошая идея… И всё. Это всё, что я успеваю сказать. Чашка с кофе оказывается в руках Яра, затем на столе, а затем он притягивает меня к себе, обнимая так крепко, что не вздохнуть. — К чёрту! К чёрту запреты! Я не могу сдержаться! Эльф, как же я рад тебя видеть!***
POV Ярослав.
— Как же я рад тебя видеть! Действия опережают мысли, и вот уже я обнимаю ту, что, казалось, потерял навсегда. Не веря в происходящее. Не в силах поверить от хмеля, гуляющего в голове, в такое будничное, пусть и удивленное, сказанное Янкой: «Яр, там внизу девушка. На кухне. Одна. Ведёт себя так, как будто бы вернулась домой…» И всё. Не помню, как оказался рядом. Она. Эльф. В этом доме. Снова. Один взгляд на стройную девичью спину, и сердце стучит, шалея от радости, а руки просятся жить своей жизнью. — Ты что, пьян? Три слова, что отрезвляют похлеще крепкой пощёчины. Не пьян, но и не трезв. Выпитый в последний час спиртной коктейль всё ещё гуляет в крови. Как всегда, моя чёртова жизнь под завязку полна неожиданных сюрпризов и нужных моментов. — Маша… Но она уже отстраняется, спокойно снимая с себя мои руки. Говорит, поднимая лицо, пуская на губы скупую улыбку. Вполне дружелюбную, такую, какой могла бы одарить случайного знакомого, однажды мелькнувшего в жизни. — Да всё нормально, Яр, просто неожиданно такое услышать, помня нашу первую встречу. Я тоже очень рада тебя видеть, несмотря ни на что. Ты извини, — обходит стороной, чтобы остановиться в паре шагов, коснувшись ладонью виска, — не знала, что ты дома и тем более не один, иначе предупредила бы звонком в дверь. Неудобно получилось. — Что? — Извинись за меня перед девушкой, пожалуйста. Кажется, я её смутила. Какая, к чёрту… Я вспоминаю блондинку, пять минут назад сползающую по мне, и мир тут же бледнеет. Янка. Сама запрыгнула в машину, попросив подвезти. Сама с обещанием заглянула в глаза, провела губами по шее, засмеялась игриво: «Дронов, меня ждет до боли скучный вечер. Спаси, а? Последний год в универе, не дай девушке «сдохнуть от скуки», — сославшись на сволочной день. И я снова взял то, что предложили. Всегда брал, если хотел. Такое уже случалось между нами. Заскочить на час домой и разбежаться, получив удовольствие, — почему нет? Взрослый мир, твою мать, и момент откровения. Сейчас рядом с Эльфом я вдруг чувствую себя грязным. Смердящим от секса и запаха случайной женщины, который сидит на коже. Чем я думал, когда обнимал своего Эльфа? Просто крышу сорвало, едва увидел… Она всегда была лучше и чище меня, всегда. Я чувствовал это ещё подростком. Светлая девчонка с ясными синими глазами, что умели смотреть в душу. Вот и сейчас смотрит так, словно знает всё о моих мыслях. Снова напряженно улыбается, опускает ресницы, а мне уже не хватает её глаз. Маша Зотова. Моя сводная сестра. Пять лет назад эта девчонка ценой моей собственной ненависти вырвала у меня сердце, и вот она снова здесь, чтобы одним своим появлением заставить его биться как сумасшедшее… Сказать хочется гораздо больше, чем следует говорить при первой встрече тому, кто однажды уже потерял к тебе доверие. — Этот дом и твой тоже. Жаль, что я не знал. Ничего не знал о тебе. Маша… На этот раз у меня не получается к ней подойти. Её натянутая спина говорит без слов, что девушка не хочет, чтобы к ней прикасались. Она отвечает приветливо, но поспешно, ясно давая понять, что даже после стольких лет совсем не расположена к беседе. Не удивительно, если вспомнить, как мы расстались и какой сволочью я показал себя в нашей прошлой жизни. — Тебя ждут, Яр, а я устала. С утра сегодня на ногах — поезд, перелет, дорога. Если позволишь, я всё же выпью кофе. Ты не волнуйся, — она подходит ближе, чтобы вернуть в руки чашку с горячим напитком, но тут же отходит к столу. — Я уже не та беспомощная девчонка. Спасибо Людмиле Николаевне, она помогла мне перевестись в ваш университет и приняла под свой кров. Теперь осталось найти работу и снять жилье. Не хочу осложнять тебе жизнь, я всё понимаю. Не понимает. Но… неважно. После стольких лет безнадежного ожидания она здесь, и это главное. Я тоже делаю себе крепкий кофе и следом за ней сажусь за стол. Если она и удивлена, то виду не подает. — Угощайся, — вдруг показывает на какие-то пирожные, аккуратно разложенные на блюде. — Раз уж ты не спешишь, попробуй. Очень вкусные профитроли. Как думаешь, твоей маме понравятся? Мы сидим на расстоянии вытянутой руки и встречаемся взглядами. Не отпускаем друг друга, внимательно разглядывая лица. Я не видел своего Эльфа пять лет, она стала просто красавицей. Какие уж тут, к чёрту, профитроли. »…Я люблю её! Ты меня слышишь! Люблю!» — очень смелое и до злобы упрямое, брошенное в лицо матери. С вызовом и ненавистью на весь мир, отнявший у меня Эльфа. И плевать, что слёзы в глазах, а отчим смотрит волком. Я не могу и не хочу бороться с болью, раздирающей грудь. Хлесткая пощёчина по лицу. И ещё одна. И ещё. Такой силы, что на ногах не устоять. У матери всегда была твёрдая рука и железный характер. Она знала, как наказать меня. А я знал, что заслужил. — Дурак! Себя вини, Ярик! Ты постарался на славу, чтобы сломать эту девочку. Никогда не спрашивай меня о Маше! Никогда! У тебя нет права знать о ней! И не будет, уж я постараюсь. Не сейчас, так точно! Лучше моли Бога, чтобы этот ребёнок вернулся к нормальной жизни и простил всех нас. Где ты был со своей любовью, когда её распинали?! Что тебе стоило принять её?! Может, я тебя обделила в чем-то?! Убирайся с глаз, видеть тебя не хочу!» Да, я не имел и не имею никакого права знать, но я страшно рад, что она вернулась. — Я не думаю, а уверен, что госпоже директору понравятся эти профитроли, — отвечаю честно. — И твоему отцу тоже. Она подбирается в плечах и чуть хмурится. Смотрит на меня с осторожным ожиданием, прежде чем сказать. — Яр… — Да? — Наверно, даже лучше, что мы одни. Пока не вернулись родители, я хочу, чтобы ты услышал от меня. Это насчёт Людмилы Николаевны… То ли я налил кофе в слишком маленькую чашку, то ли во мне внезапно проснулась жажда от близости Эльфа, но на третий глоток напиток заканчивается. Я отодвигаю пустую посудину прочь, оставляя пальцы лежать рядом с девичьей рукой. Смотрю на губы, что под моим взглядом мягко смыкаются, рассказывая о том, как повзрослела их обладательница. — У тебя удивительная мать, и я её очень люблю. Очень. Сейчас у меня нет человека ближе, чем она. Поэтому хочу, чтобы ты знал: я называю Людмилу Николаевну мамой. Это важно для меня. Надеюсь, ты не будешь против? Она внимательно смотрит из-под длинных ресниц, словно ждет осуждения с моей стороны. — А разве я могу? — я действительно не удивлен. — Уверен, у вас это взаимно. Когда-то мать чуть не спустила с меня шкуру за то, что тебя обидел. Постой, — я вдруг понимаю то, что следовало понять сразу: — Значит, Ольга Ивановна… — Да. Полгода уже. А разве отец не говорил? — Нет. Мы не близки с ним. Совсем. С того самого случая. Эльф, послушай… — Да? — она поднимает упавшую было голову, но тут же спохватывается: — Яр, — просит серьёзно, убирая ладонь со стола к себе на колени, — перестань. Ну, какой я Эльф? Смешно же звучит. Но мне так не кажется, и я вновь ей это повторяю. Признаюсь, глядя в глаза: — Я ничего о тебе не знаю. Ты изменилась. Синий взгляд в ответ смотрит предельно честно. — Ты тоже, Яр. — Скажи, ты когда-нибудь спрашивала мать обо мне? — Да, иногда. Но ничего о личном. И вдруг неожиданное: — А ты? — Нет, никогда. — Я так и думала, — правда или мне слышится в её голосе разочарованный вздох? — Глупости это всё. Она встает из-за стола, поднимает чашки и споласкивает их в раковине. Двигается привычно, как будто делала это только вчера. Оборачивается через плечо, пока я смотрю на неё, всё ещё пытаясь поверить, что она не видение. — Яр, тебя по-прежнему ждут, а я устала. Иди к девушке. Если скажешь, где мне можно расположиться, я буду очень благодарна. — В моей комнате. Её плечи так и застывают. — У тебя удивительное чувство юмора, — она произносит это тихо и холодно, отворачиваясь, однако я слышу. — Не смешно. — Согласен. Но в соседней комнате ты сама не захочешь быть. И в спальне для гостей тоже. — Почему? — Там не мешало бы сменить постель. — Мне всё равно. — А мне нет. — Послушай, Яр, на самом деле это большой дом… Я поднимаюсь из-за стола и направляюсь к выходу. — Брось, Эльф. Я же знаю, что ты скучала по своей комнате. Останавливаюсь на пороге кухни, чтобы обернуться и ещё раз увидеть её глаза. — По нашей комнате. Правда? — задаю вопрос, вдруг отчаянно желая услышать от неё только один ответ. И она отвечает: — Правда. Янка курит и молчит всю дорогу. Хоть не лезет с расспросами — и то хлеб. Я сейчас не настроен ни к откровению, ни к благодарности. — Куда тебя подбросить? — спрашиваю девушку, выгоняя «Мазду» на центральный проспект, и слышу в ответ адрес. Ну, домой так домой. — Послушай, Яр… Я останавливаю машину у высотного дома, моя недавняя подруга ещё не успела закрыть за собой дверь, а мне уже не терпится сорваться с места. — Да? Она наклоняется и задумчиво смотрит. Снова молчит. — Ну что ещё, Янка? — не выдерживаю её грустного взгляда. — Только не говори, что я тебя бортанул. Мы выбрали неудачный момент, вот и всё. Ты знала, что этим всё закончится. Всегда заканчивается, иначе бы не села в машину. — Не в том дело, Дронов. Я всем довольна, ты был на высоте. Просто… Я думала, это шутка. — Что именно? — Татуировка. Надпись на твоей груди. Мне казалось, это шутка. Ну, типа фетиша или подростковой заморочки на тему эпичного фэнтези. Мало ли, кто на чем двинулся. А оказалось… — Загорская, тебе не о чем поговорить? Я и так сказал слишком много. — Мне интересно, Дронов. Всё это время мы с девчонками считали, что ты перечитал Толкиена. Думали, нашел хитрый способ избежать отношений. Ты никогда не вешал лапшу на уши, это верно, но и не объяснял… — А разве должен был? — Ну, мне же сегодня сказал. — Хорошо. Она существует, теперь ты знаешь. И я однажды двинулся, это так. — Без надежды на выздоровление? — Без. — Когда ты успел? Твой Эльф — совсем молоденькая девушка, а я помню татуировку с первого курса. Дронов, ты что, попался, как юный Ромео? — Иди к чёрту, Янка! Блондинка хлопает дверцей и смеется. Требовательно стучит в окно, когда я трогаюсь с места. — Ну, что ещё? — стекло ползет вниз. — Попрощаться хотела. Только ядом не плюйся! Ты мне кое-что должен, Яр, теперь я знаю твою тайну! Должен, но сегодня я все долги прощаю. И я тоже ей улыбаюсь, понимая, на что она намекает. — Обойдешься! — отвечаю, после чего всё-таки уезжаю. Сейчас вечер, и город шумит. По телефону мать сообщает, что они с отчимом на подъезде к дому, и я приезжаю на набережную. Мне не хочется отнимать у Эльфа её встречу с родителями. Не знаю, откуда она прилетела и где жила, но ожидание свидания с матерью так и горело в её глазах. «Как думаешь, твоей маме понравится?» «Я хочу, чтобы ты знал: я называю Людмилу Николаевну мамой». Мамой, надо же. Странное чувство, когда родной человек впускает в свое сердце кого-то ещё. Когда кто-то другой, не ты, становится для него необходимым и важным. Нет, это не ревность, больше нет. Это удивление и гордость за мать. За то, что она смогла, в отличие от меня, стать для Эльфа близким человеком. Смогла до конца быть честной, не делая выбор между сыном и падчерицей, но принимая сторону слабого. Сильная и справедливая Людмила Дронова. Не мачеха — мама. Я всегда знал, что она с первого взгляда полюбила девчонку. Так же, как я. Вот только у меня не хватило смелости в свои семнадцать лет принять первое чувство. Не хватило, пока это чувство не растоптало меня, наказав за трусость. Я одет легко — в тёмные рваные на коленках джинсы и белую рубашку. От реки тянет сыростью и неожиданным покоем. Возле бетонного парапета гуляют парочки, на набережной шумят фонтаны, бегает детвора… Собираются группами трейсеры. Уже сентябрь, но мне отчаянно хочется окунуться в реку с головой, чтобы отрезветь окончательно. Потому что мысль об Эльфе, о том, что она снова рядом, — пьянит. — Эй, парень! С ума сошел? Это тебе не городской пляж! Здесь зона культурного отдыха горожан и стоянка прогулочных катеров. Ты что делаешь?! Постой… Поздно. Я ныряю с набережной вниз головой, с облегчением встречая холод реки, что принимает меня в свои объятия. Хорошо. До чего хорошо! Но здесь действительно не пляж, и мне приходится сделать сотню широких гребков, чтобы выбраться на берег. А после сидеть на речном парапете, обсыхая под лучами заходящего солнца, понимая, что в глазах прохожих я наверняка выгляжу городским сумасшедшим.***
POV Маша.
Дома. Я дома. Нужно привыкнуть к этой мысли. Мачеха выразила её достаточно ясно, не поленилась повторить, чтобы я приняла этот факт как должный и успокоилась. Я действительно дома. — Ты, Мия, сначала обживись, отдохни, начни по-человечески учебный год, а потом уже и о квартире подумаем. Сколько можно — на расстоянии да на расстоянии. Хочу побыть с тобой рядом подольше, ведь не чужая ты мне. Ну, рассказывай! Как жила-была? Что видела? И я рассказываю своей названой матери о версальской школе, об успехе архитектурного проекта, о Фабьене и Марселе, об Арно… Она хочет знать всё! Сидит за столом, внимательно слушает, а сама вздергивает подбородок от гордости и радости, когда я улыбаюсь и признаюсь, что у меня всё получается. Я знаю этот её жест. — Вот и отлично, моя девочка. Вот и отлично. Отец заваривает чай, но я прошу кофе. Он странно смотрит на меня, а мачеха смеется. — Чему ты удивляешься, Витя? Любовь к пряникам и чаю давно осталась в Славянке. Я знала, что этот мальчишка-танцор сделает из нашей девочки настоящую француженку! Погоди, вот увидишь: утром придет черед круассанов и сырных гренок! Это правда. Ни один уважающий себя француз с утра не сделает лишнего движения, предварительно не выпив чашечку кофе, а то и не одну. А уж крепкого или нет — неважно. Любовь Арно к мягкой «Арабике», чёрному шоколаду и вишневому бисквиту за два совместно проведенных лета давно передалась мне. — Маша, а может, не надо, — неуверенно возражает отец. — Не уснешь ведь. — Усну, пап. Ещё как усну. Мы с Арно весь прошлый день убирали квартиру, а ночью с друзьями отмечали успешно завершенный курс и мой отъезд из Франции, так что я едва держусь на ногах. Хочется побыть с вами, вот потому без кофе и не обойтись. Когда проходит время и я всё же начинаю зевать, мачеха оставляет отца и сама провожает меня на второй этаж. Увидев дорожную сумку, пеняет мне, что не купила для себя достаточно одежды в Париже. Купила, конечно, купила, даже кое-что для неё, но мой ответ: «Слишком дорого, мама», — всё равно не впечатляет женщину. Она никогда не стесняла меня в средствах и сейчас настаивает, чтобы я непременно завтра же пополнила свой гардероб новой одеждой и всем необходимым для учебы в университете. — Хочу, чтобы ты у меня была лучше всех! — вот так просто заявляет, заставив меня рассмеяться и расцеловать её в обе щёки. — Ну, зачем мне… Но я знаю, что сделаю так, как она хочет. Стану лучшей, если только это принесет моей названой маме радость. — Мия… — мы поднимаемся по лестнице и останавливаемся в холле второго этажа. Я замечаю, как мачеха вдруг напрягается во взгляде, хотя старается сказать непринужденно: — Не знаю, девочка, когда вернется Яр и как пройдет ваша встреча. Он часто возвращается поздно, а то и под утро, не посвящая нас с Витей в свои дела, но должна предупредить, что так и не сообщила сыну… — Мы уже виделись, мам. Мой ответ удивляет мачеху. Она тут же обеспокоенно спрашивает: — Сегодня? — Да? — Когда это? — Как только я приехала. — И что же? — смотрит настороженно. — Как он тебя встретил? Не грубил? — Нет, что ты! — спешу её успокоить. — Конечно, нет! Мы ведь не маленькие уже. — Вот и я надеюсь, что оба повзрослели. — Он был здесь с девушкой, неудобно получилось. Сама понимаешь, они не ждали меня. Кажется, я обоих смутила. — Вот только не Ярика! — хмыкает мачеха. — Его сам чёрт голой задницей не смутит! Я давно на него махнула рукой, хотя он при нас ничего такого себе не позволяет. Впрочем, это я виновата, девочка, не предупредила о твоем приезде. Не хотела, чтобы он знал, не заслужил. Увидев спальню для гостей, смятые простыни на двуспальной кровати и сброшенную на пол подушку, хмурится. — Вот же засранец! Я эту комнату только вчера для тебя приготовила. — Ничего, мама, посплю в другом месте. Она кивает и отводит меня в комнату, где когда-то жил Яр, а теперь пришла очередь расположиться мне. Снова друг от друга через стенку. Как раньше. — Переночуешь сегодня здесь, а завтра я его заставлю за собой убрать. Взял моду — девок по комнатам водить! Как будто у него своей спальни нет! Пора с этим прекращать. — Мия, — задерживается на пороге, прежде чем уйти. Гладит меня по плечам, голове. Голубит, смягчаясь во взгляде, так, как могла бы ласкать своего ребёнка настоящая мать. — Если только тебе что-то не понравится в этом доме, сразу говори мне. Не молчи, слышишь? И я спешу её успокоить: — Не переживай, мама. Я уже выросла и успела тебя полюбить. Вряд ли сегодня меня напугают слова твоего сына о ненависти. — Вот и хорошо! Пусть знает, что у меня не один. Теперь почувствует на собственной шкуре. Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я снова остаюсь в этом доме за закрытой дверью, как уже случалось однажды. Смотрю на кровать, на которой спал Яр, на которой сама когда-то лежала, понимая, что, спал он тут с кем-то или нет, я всё равно усну без задних ног.***
POV Ярослав.
Не помню, когда наступил вечер. Фонтаны смолкли, набережная опустела. Вспыхнувшие в сумерках фонари осветили компанию молодежи у пристани, одинокие парочки у парапета и несколько речных кафешек невдалеке, призывно замигавших неоновой рекламой. Редкий момент тишины. Совсем скоро здесь начнется ночная жизнь. — Эй, красавчик, ты там не уснул? Угости девочек сигаретой! В приспущенное боковое стекло автомобиля стучат, я открываю глаза, понимая, что надолго отключился от мира, оставшись наедине с мыслями. Опустив стеклоподъемник, улыбаюсь двум незнакомкам, запуская пятерню в распущенные волосы и включая двигатель. — Не курю, девушки, и вам не советую. От ещё влажной одежды пахнет тиной и рекой, я вдруг чувствую острую необходимость оказаться дома. — Ого, парень, а ты действительно симпатичный! — тут же замечает одна из девушек. Щелкнув зажигалкой, прикуривает оказавшуюся в руке сигарету. — Случайно не одинокий? А то встретить богатого, да ещё и одинокого, сейчас такая редкость. — А я, значит, богатый? — Ну, судя по тачке, не бедствуешь, — хихикает своей догадке. — Новая игрушка, сразу видно, и дорогая. Может, пойдешь с нами в клуб за компанию? Сейчас как раз «Парадиз-бар» откроется. Будет весело. Заодно и коктейлем угостишь, если не жлоб. А хочешь, покатаемся? — Ну, допустим, не жлоб. А что дальше, девочки? — задаю нескромный вопрос, разглядывая ночных акул, что с наступлением темноты уже вышли на охоту. — Какие перспективы? Девчонки переглядываются. Урчащее, пропахшее тёплой кожей нутро «Мазды» манит не меньше, чем лежащий на соседнем сиденье бумажник, обещая нескучную ночь. — Всё зависит от твоих возможностей, красавчик. Это верно. Честный ответ. Вполне приемлем для мира, где все продается и покупается. Вот только мне хочется услышать совсем иное. — А по любви, значит, нет?.. Я хочу по любви. Давно хочу. Так как насчёт чувств? Меня самого удивляют слетевшие с губ слова, не удивительно, что незнакомки озадаченно хмурятся. — Ты что, чокнутый, что ли? — неуверенно переминаются, стоя на каблуках, не понимая глубины шутки, подозрительно похожей на правду, и я спешу согласиться, вспомнив худенькую пятнадцатилетнюю девчонку в смешном пальто и шапке, однажды вошедшую в мою жизнь. — Пожалуй, да. Хорошего вечера, девушки, — желаю на прощание, включаю фары и, наконец, срываю «Мазду» с места. — И щедрых вам клиентов. Мать не спит. Сидит в гостиной у телевизора, что тихо бубнит вечерними новостями в пустоту, закинув ноги на кресло, положив голову на высокую диванную подушку, читает. Увидев меня, пересекающего ей навстречу холл, вскидывает брови и откладывает книгу на колени. — Ты что, сын, под дождь попал и не просох? Так погода вроде бы сырости не обещала. Что случилось? — Нет. В реке искупался, так получилось. Где Маша? Госпожа директор даже не делает вид, что удивлена. — Вот сразу с порога: где Маша? Что ты ещё хочешь знать? — Мать, не начинай. — И не думала даже. Мы говорим тихо, отчима в гостиной нет, и взгляд у матери скорее осуждающий, чем по-настоящему сердитый. Конечно, ей всё известно, но я всё равно чувствую, что должен сказать: — Я не ожидал, что она приедет, иначе никого бы не привел сюда. Ты знаешь. Да, знает. Я не скрывал от матери свою боль. Она помнит, чего ей стоило отрезвить меня после отъезда Эльфа и как долго заживали порезы на запястьях, которые я медленно, снова и снова, упрямо сжав рот, всё глубже наносил себе лезвием, отказавшись с кем бы то ни было говорить. — Ну, извини, Ярик, что соломку под задницу не подстелила и передок белой манишкой не прикрыла. Может, и лучше, что Маша увидела все своими глазами. То, как именно ты живешь. Ведь это правда. — К чёрту, мам, — я останавливаюсь и смотрю в дорогие сердцу глаза. Которым, как бы ни хотел, — не соврать. — Ты же всё понимаешь! — Я — да. А ты-то? Что понимаешь ты? — Ничего не изменилось. С той самой последней минуты — ничего. — И сколько тебе понадобилось времени, чтобы это понять? — Я всегда это знал. Только не говори, что так не бывает. Мать долго молчит, разглядывая меня. Встает с дивана, откладывает книгу в сторону, чтобы снова повернуться и посмотреть в лицо. Ответить спокойно, с твёрдой уверенностью, что её услышат. — Для тебя, возможно, и не изменилось, Ярик, но не для Маши. У неё теперь своя жизнь, свои друзья и своя территория, независимо от того, где она живет. Я хочу, сын, чтобы ты с этим считался. Красивый ты у меня парень, горячий и, надеюсь, не дурак. Не навороти дел, иначе больше шанса не будет. Так или иначе, я все равно приму любой выбор Маши. Мать желает мне спокойной ночи и уходит, укорив на прощание за комнату и неизвестную подружку. С материнской горечью в глазах треплет макушку, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать её в щеку. Я знаю: она привыкла вставать рано, чтобы удержать под жёстким контролем разрастающийся с каждым днем холдинг, сегодняшний день давно подошел к концу, и чувство вины за то, что заставил себя ждать, находит горький отголосок в душе. Сколько раз я испытывал её нервы на прочность, когда днями не приходил домой, не давал о себе знать? Заявлялся пьяным с дружками, а то и в обнимку с очередной девчонкой, на которую утром не мог смотреть?.. Не сосчитать. Пора бы уже дать Людмиле Дроновой возможность выдохнуть. Или убраться к чёртовой матери со своими проблемами с её глаз! Конечно, Эльф так и не вошла в мою комнату, решив расположиться в соседней. Не стоило и надеяться, что после всего она легко примет от сводного брата такую щедрость. Наверняка мое предложение, после всей той ненависти, что я когда-то вылил на неё, показалось ей глупой шуткой. Злой шуткой, если уж быть до конца честным. Я подхожу к двери спальни, за которой она спит, и прислоняюсь плечом к стене. Руки сами тянутся к карманам в поисках пачки сигарет, и не найдя её там — сжимаются в кулаки. Я бросил курить год назад, но сейчас, слыша в тишине холла собственное лихорадочное биение сердца, мне хочется унять его парой крепких затяжек. Продрать горьким дымом пересохшее горло и снова, как пять лет назад, хрипло повторить её имя. Тихо, в ночь, как повторял сотни раз в ту зиму, не в силах себе простить. Она уехала, мать раз и навсегда запретила задавать вопросы о Маше, и я не спрашивал, зная, что не имею права. Но не было дня, когда бы ни вспоминал своего нежного Эльфа. То, как осторожно касался её, в редкий миг смелости отпуская на волю свои чувства. Ладонь ложится на дверную ручку, мягко щёлкает, открываясь, собачка замка, и я захожу в спальню прежде, чем успеваю дать оценку тому, что делаю.
