Между сталью и пеплом

Тяжелый, долгий вздох вырвался из груди Франца. Его взгляд, всё ещё затуманенный пережитым блаженством и стыдом, утонул в синих глазах Дениса. Они казались ему теперь бездонным озером, в котором он рисковал исчезнуть навсегда. Его рука, почти сама собой, потянулась к тёмным волосам друга, спутанным и влажным от пота, и нежный жест этот был полон такой непривычной нежности, что сердце сжалось. Мелькнула мимолётная, абсурдная мысль о том, что им обоим не мешало бы помыться — смыть с себя следы крови, пота и этого странного, нового греха. Но на тихие слова Дениса он не ответил. Лишь губы его плотно сжались, а челюсти свело таким напряжением, что кости хрустнули. Он больше не видел перед собой просто друга. Что-то в самой сердцевине их отношений сдвинулось, переломилось. Или, может, эта трещина существовала всегда, а сегодняшняя близость лишь обнажила её, указав на их новую, пугающую принадлежность друг другу, которую уже нельзя было отрицать. Словно очнувшись, он потянулся за своими армейскими брюками. Натягивая их на всё ещё горячее тело, он снова ощутил тупую, ноющую боль в спине — старую рану, о которой в пылу страсти успел забыть. Кровь, к счастью, уже свернулась, но каждый мускул ныл, напоминая о суровой реальности. — Как ты? — спросил он через некоторое время, уже занимаясь перевязкой, и украдкой бросил взгляд на Дениса. Тот, видя его неуклюжие попытки, поднялся и быстро, несмотря на собственную боль в пояснице, оделся. —Дай мне, рукожоп, — прозвучало скорее с заботой, чем с упрёком. Он взял бинт, но, порывшись на полках, неожиданно нашёл старую, но укомплектованную аптечку. Удивлённо подняв бровь, он посмотрел на сидящего на кровати Франца. —А?.. Ну? Хорошо? А чего спрашиваешь? — в его голосе слышалась лёгкая досада, смешанная с беспокойством. Подойдя ближе, он принялся за дело с сосредоточенным видом. — Сейчас уж точно заражения не будет. Франц хотел было буркнуть что-то в ответ, возразить, но силы ему изменили. Всё, на что он был способен, — это скривить лицо в недовольную гримасу и покорно сидеть, ощущая на своей коже осторожные прикосновения. Денис, тем временем, туже затянул бинт, и в глубине раны что-то шевельнулось — старая, забытая пуля. — Да, пока это железо не сгниёт там, — скрипя зубами, пробормотал Франц. Поняв свою оплошность, Денис сжал губы. —А, бля, я и забыл про неё. Сейчас. Отец когда-то рассказывал ему теорию, но практики не было. Нервно обыскав аптечку, он нашёл пинцет. Нож, к счастью, не понадобился — рана была достаточно широкой. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Потерпи. Будет больно. Последовали несколько мучительных секунд, наполненных сдавленными стонами Франца, который, стиснув зубы, изо всех сил пытался не кричать. Он кряхтел, хрипел, его тело напряглось в тщетной попытке противостоять боли. Когда всё было кончено, и свежая повязка легла на рану, Франц с трудом разлепил веки. Боль по-прежнему ныла, но острая, рвущая плоть агония отступила, сменившись тупым, терпимым гулом. Он повалился на кровать, его взгляд упал на старинные часы. — Как же я устал... — прошептал он, и в этом шёпоте была вся тяжесть прожитого дня. Денис, убрав аптечку, посмотрел на него, затем на время. — Поспи пока. Я-то отоспался. Постою на стреме, — он пожал плечами, и в этом жесте была простая, безотчётная готовность защищать. На его лице, впервые за этот долгий день, Франц увидел не тень боли или страха, а что-то знакомое и давно забытое — доброту. И в ответ его собственные губы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. Она была такой же, как в те, мирные дни, когда они были просто двумя парнями, а не солдатами по разные стороны баррикад. Но этот хрупкий миг был разрушен резким, скрипучим звуком открывающейся двери. Мгновение — и с лица Франца исчезло всё. Осталась лишь собранность, холодная и опасная. Он сорвался с кровати, судорожно сунул под неё свою шинель, каску и сапоги — всё, что могло выдать в нём немца. Винтовка, стоявшая в углу, очутилась в его руках, и знакомый, успокаивающий звук перезаряжаемого затвора прозвучал в звенящей тишине. Денис, сердце которого ёкнуло от страха, послушно отпрянул от двери и прижался к указанной стене. Он смотрел на дверь, за которой могла скрываться любая опасность — свои, чужие, хозяева... В голове проносились обрывки мыслей, но одна, самая наивная и отчаянная, цеплялась сильнее других: он молился, чтобы за дверью оказались просто хозяева этого дома. Просто люди. Дверь с грохотом, от которого зазвенели стёкла, вылетела из косяка. В проёме, окутанные дымчатым светом, стояли трое. Двое в потрёпанных гимнастёрках, третий — в гражданском, но все трое с автоматами наизготовку. Чёрные, круглые жерла смотрели на них, холодные и бездушные, как взгляд смерти. — Кто вы такие?! — прорычал гражданский, его голос сорвался на визгливую ноту. Он тыкал стволом в сторону Дениса, и в его глазах горела дикая, нецивилизованная ярость. — Руки вверх! Быстро! Сердце Франца на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что кровь прилила к вискам. Он увидел себя со стороны — жалкую, дрожащую фигуру с бесполезной винтовкой в непослушных пальцах. Страх, острый и тошнотворный, сковал его. Он не мог пошевелиться, не мог взвести затвор. Он просто стоял, надеясь, что этот кусок металла хоть как-то напугает их. Но их было трое. Трое вооруженных до зубов. И он понимал — любое движение станет последним. — Кто вы? Кто такие? — повторил вопрос один из военных, его взгляд скользнул по Францу с таким презрением, что тому захотелось провалиться сквозь землю. И тогда Денис сделал шаг вперёд. Сначала на его лице было лишь недоумение, но потом оно исказилось, превратившись в маску нездорового, почти истерического облегчения. Казалось, он ждал этого всю свою жизнь. —Я свой! — выкрикнул он, и голос его прозвучал неестественно громко, почти истерично. — Я воевал в Минске! Нас отбросили в лес, немцы раздробили нашу часть! Искал партизан, но... — он сделал паузу, и его взгляд, полный мучительной нерешительности, метнулся в сторону Франца, — но нарвался на фрица. Он произнёс это слово — «фриц» — и в ту же секунду почувствовал, как в груди у него что-то обрывается. Это было предательство. Чистое, беспримесное предательство. Так оно и выглядело, хотя на деле это было частью плана. И он видел, как глаза солдат, тяжёлые и подозрительные, впиваются в него, выискивая малейшую трещину во лжи, которую он только что породил. — Иди к нам! — раздалась команда, резкая и не терпящая возражений. — Руки, чтоб были видны! Денис поднял руки. Сделав несколько шагов, он вдруг почувствовал, как пол уходит из-под ног. В ушах поднялся оглушительный, всезаполняющий гул, мир поплыл, закружился в вихре размытых пятен. Паника, леденящая и всепоглощающая, сжала его горло, выживая воздух из лёгких. Голоса солдат доносились как сквозь толщу воды, обретая какую-то фальшивую, зловещую доброту. Он заткнул уши ладонями, пытаясь заглушить нарастающий адский хор. Это был его крик. Крик души, разрываемой на части. Солдаты переглянулись — «контуженный». И этот миг стал роковым. И Франц его не упустил. В его глазах, ещё секунду назад полных животного страха, вспыхнула ярость. Ярость обманутого, преданного существа. Этот взгляд, полный ненависти и боли, на мгновение встретился с растерянным взглядом Дениса, и в нём было всё: «Как ты мог?» Приклад его винтовки со всей силой, на которую он был способен, обрушился на голову ближайшего солдата. Тот рухнул беззвучно, как подкошенный. Что-то внутри Франца оборвалось в этот миг. Какая-то последняя преграда. Он, как в тумане, выхватил у павшего автомат, и его пальцы сами нажали на спуск. Очередь прошила гражданского и второго военного. Они не успели даже удивиться. Но третий, опомнившись, с рёвом бросился на него. Грубый удар в бок, и они свалились на пол, в клубах пыли. Это была уже не драка, а бойня. Два тела, сцепившиеся в смертельной схватке, избивающие друг друга с немой яростью. В глазах Франца стоял тот самый взгляд Дениса — взгляд предателя. Грохот выстрелов на секунду пронзил туман в сознании Дениса. Он очнулся, увидел Франца, прижатого к полу, и занесённый для удара кулак. И тогда сработал инстинкт, более сильный, чем разум, более сильный, чем долг. Он схватил автомат, пальцы сами нашли затвор, и почти не целясь, он выстрелил. Выстрел прозвучал оглушительно громко. Тело солдата дёрнулось и обмякло. И тут же в его голове взорвался голос. Не его собственный. Чужой, ядовитый, беспощадный. Ты предатель. Предатель своей Родины. Лжец. Тебе нет места среди своих. Ты хотел спасти его? Он презирает тебя. Ненавидит. Он использует тебя и предаст. Как ты предал своих. НЕТ! — ХВАТИТ! — закричал он, падая на колени и с силой вжимая ладони в уши, пытаясь раздавить этот голос. Стены закачались, пошли волнами. — Блять! Почему всё плывёт?! Сука, хватит, хватит, хватит! Он зажмурился, но волна ненависти — слепой, яростной, направленной на всё: на войну, на эти проклятые страны, на саму жизнь, которая не оставила ему места рядом с тем, кого он любил, — накрыла его с головой. Он вскочил, шатаясь, и его взгляд упал на полку с посудой. Первая кружка со звоном разбилась о стену. Потом тарелка. Он не видел, куда бросал. Он бросал в свою боль, в свой страх, в своё отчаяние. Это были слёзы, но не из глаз — из самой души, слёзы ярости и полного, абсолютного бессилия. Он схватил тяжёлый глиняный горшок, занося его, не видя цели. Франц, скинув с себя бездыханное тело, поднялся. Его лицо было залито чужой, тёплой и липкой кровью. Он, отряхиваясь, увидел Дениса. И летящий в него стакан. — Ай, чёрт! — крикнул он, и это был крик не столько от боли, сколько от отчаяния. Он ринулся вперёд, его сильные руки впились в плечи Дениса, он поднял его и начал трясти, пытаясь вытрясти из него того безумца, что поселился в его теле. — Очнись! Держать себя в руках! Сейчас на этот шум сбежаться вся округа! Денис вырвался. Его глаза были пусты, как у мертвеца. В них не было ни капли осознания. — Не подходи! — его голос был хриплым, чужим. — Или я выстрелю! Дуло автомата, всё ещё дымящееся, дрожало в его руках, направленное прямо в сердце Франца. — Я не пойду под трибунал! — это был крик загнанного в угол зверя. «...Но ты же там...» — донёсся до него голос, слабый, как эхо, но до боли знакомый. Голос Франца. — Франц?.. — прошептал он, и в его голосе появилась первая, робкая трещина. Он оттолкнул немца, тот отлетел к окну, едва удержавшись за подоконник. — Ты с ума сойти?! Уберать автомат! — голос Франца дрожал, в нём смешались страх, гнев и мольба. Его голубые глаза, полкие ужаса и неподдельной боли, впились в остекленевшие глаза друга. Он искал в них хоть искру, хоть намёк на того человека, которого знал. — Убрать автомат, дурак! Was machst du?! — он кричал уже на родном языке, потому что слова предавали его. И вдруг — будто пелена спала. Стеклянная пелена в глазах Дениса дрогнула, пошла трещинами и рассыпалась. Он увидел перед собой не врага, а Франца. Испуганного, окровавленного, живого. Пальцы его разжались. Автомат с оглушительным лязгом упал на пол. — Всё... всё хорошо, — прошептал он, и это была самая горькая ложь в его жизни. Он говорил это не Францу. Он пытался убедить себя. Потому что ничего хорошего уже не было. И, возможно, не будет никогда.

***

Стена, холодная и шершавая, на мгновение стала единственной опорой в шатающемся мире. Франц Майер оторвался от нее медленно, нехотя, каждый мускул был натянут как струна. Взгляд, полный липкой, неотступной тревоги, скользнул в сторону Дениса. Где-то в глубине души шевелился червь сомнения: а не выкинет ли этот русский опять какую-нибудь адскую штуку, что перевернет их и без того хрупкое существование кверху дном. — Взять себя в руки. Нам надо уходить, — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленного страха. Немец двинулся к темным силуэтам, распластанным на полу. В воздухе стоял тяжелый, медный запах крови, смешанный с пылью. Он принялся снимать с бездыханных тел одежду, и каждый прикосновение к холодной, уже восковой коже отзывалось в нем спазмом отвращения. Армейские сапоги, грубые гимнастерки, советская пилотка – все это натягивалось на него, как чужая, враждебная кожа. Этот маскарад был осквернением, пляской на костях, и его душа сжималась в комок от горечи и брезгливости. Но цепкая, животная любовь к жизни, грязная и безоговорочная, оказалась сильнее. Закончив с мерзким переодеванием, он с холодной, методичной жадностью принялся обшаривать карманы и нательные сумки. Пальцы наткнулись на жесткую кожу. Из сумки он извлек несколько листов – ценные бумаги, испещренные линиями маршрутов и условными знаками. План расположения штаба, периферийные точки… Словно карту из другого мира, он заполучил в свои руки. Схватив сумку через плечо, Франц подошел к Вишнякову. Тот стоял посреди избы, вкопанный в пол, как столб. Безумие или шок застыли в его широко открытых глазах. Франц схватил его за руку – кисть была холодной и безжизненной. — Денис... Одевайся и идем. Тебе повезло, что их было двое, – вновь заговорив на німецькому, в его голосе прорвалась усталая раздраженность, смешанная с отчаянием. Денис не шелохнулся. Он пытался изгнать из себя все мысли, создать в голове благословенную, пустующую тишину, вакуум, где не было бы ни страха, ни боли. Но этот хрупкий вакуум разбил Франц, резко вернув его из небытия в леденящую душу реальность. — А? Да, щас. Ответ прозвучал неожиданно четко, почти автоматом. И он начал двигаться, срывая с себя одежду и натягивая чужую, его движения были резкими, порывистыми, но точными. Выбор оружия был недолог. Винтовка лежала в руках привычнее, но он взял автомат. Выживание – это грязный компромисс. Пули, найденные в карманах, звякнули в его руках зловещей музыкой.