Животное в церкви

К чему существуют волки? От них - ничего, кроме бед. Бурый знал это наверняка. Там, на поляне, никто не заметил среди пней их серой шерстки. Все разбежались так скоро, он даже и понять не успел, кто куда. Кажется, мать и сестры юркнули за озеро, к холму. Братец - о, бедный - на мгновение со спины донесся его короткий визг, вперемешку с чужим утробным рычанием. Бурый унесся так скоро, что мог только догадываться о произошедшем. Все вокруг серело; где-то высоко над головой разламывались огромные скалы, и этот громадный треск заставлял сердце падать глубоко в кишки. Бурый скакал, все прибавляя темп и перемещаясь между стволами деревьев, то и дело царапая о них бока. На морду и тело начала литься влага. Ему казалось это преследующие его волки брызжут слюной на его бедное тельце. Он зажмуривался, издавал сдавленный стон, задыхался и бежал дальше. Как потом найтись? Он оставлял за собой кусты и равнины, ему уже не знакомые, но остановиться не мог. Ему нужно было жить. Капли воды с каждой секундой активней заливались ему в уши. Неужели сейчас откусят? Тут и там, под боком, нечто с явно большими руками ломало напополам видимо очень толстые деревья, рождая ужасающий хруст. Бурый никогда не слышал подобного, чего-то настолько пронзающего. Этот грохот отдавал в ушах и даже где-то в мозгу, забирая себе последующие секунды тишины. Казалось, будто весь лес за одно мгновение превратился в логово неведомого зверя, не выносящего покой, а с ним -  и одного маленького жалкого олененка, а от того желает запугать его до смерти. Чем заслужил Бурый такую враждебность? Он не знал. Сереющий лес и грохот сжимали ему черепушку, а вязкая земля пыталась заглотить его, не желая пускать дальше. В морду ему врезался небольшой комок тепла и сразу же исчез. Над верхушками деревьев нависала тьма, а олененок все бежал. Раз - и он занырнул в самую гущу высокой зелени; желтые травинки хлестали ему по глазницам. В ноздри залетали мошки. Он отчаянно прорывался сквозь сухую, шелестящую стену. Лишь страх гудел внутри. Кусты резко оборвались и рывком открыли перед Бурым ровное, душное от влаги пространство совсем без следов растительности. Он лишь секунды потоптал копытцами незнакомую твердую поверхность, пытаясь на чем-либо сосредоточиться. Тут же слева от него выпрыгнула гигантская змея с горящими глазами и завизжала на Бурого так отчаянно и громко, что тот в ужасе закрыл глаза, со всей мочи дернулся вперед, в неизвестное, пытаясь напоследок запомнить ощущение собственного тела. Он вдруг почувствовал всем нутром - все уже позади, ему не сбежать. Он не успел. Слабость заместо страха пробудила внутри смутное чувство облегчения. Змея протяжно взвыла, толкнув бурого в бок, видимо играючи. Все сгустилось в оленьем сознании, пропало и не ощущалось. Белесые и фиолетовые квадраты плыли и копошились под его веками. Лишь нога болела. Бурый поцарапал её о что-то в то мгновение, как рванул вперед. Он чувствовал эту саднящую боль, она пульсировала слишком уверенно для несуществующего тела. Бурый, дрожа и не открывая глаз, почувствовал, что стоит и ощущает твердь под копытами. Он открыл один глаз. Всюду плыл свет, и яркий поток покрыл все светлой пеленой. Открыл второй. Бурый отупленно, сам не веря ни глазам ни ощущениям, изумился. Он дернулся на месте, хотя теперь его никто не трогал. В минуты зрение его сфокусировалось, и он обнаружил себя вдруг в золотом лесу. Правда, это сложно было назвать лесом. Вокруг не было ни дерева, ни полянки, ни единой птицы. В сущности, вокруг него вообще не было ничего живого, разве что кроме него самого. Однако в этом он не был до конца уверен. Поразительная тишина стояла там. Ни стрекотания сверчков, ни уханья птиц, ни даже шелеста листов. И дождя с грохотом тоже не было. Он начал думать, что по всей видимости оказался в какой-то пещере. И пещере огромной. Она уходила далеко в высь и оканчивалась маячащим в высоте небом, но не блестящим и шевелящимся, а плоским и совершенно неподвижным. Внутри пещеры все горело огнем и жгло сотней маленьких солнц, а из стен цвели словно маленькие пестрые полянки, из них торчали травинки абсолютно разных, замечательно ярких цветов. Оглядевшись, олененок понял, что сквозь все стены пещеры в той или иной степени прорвалась цветная трава. Линии её роста были четкими и оканчивались по одной и той же границе, словно их тщательно каждый день подрезали, чтобы они совсем не разрослись. К тягучей тревоге внутри груди прибавилось замешательство. Оно не облегчало ситуации, но спустя какое-то время олень почувствовал, что наконец может вдохнуть. В пещере пахло не то расплавленной смолой, не то мхом, не то горящим гнилым деревом. Искр в воздухе витало столько, что похоже действительно пещера просто начинала подгорать изнутри. Эта мысль проскочила в оленьей голове и затухла сразу же. У него больше не было сил на борьбу - он готов был принять то, что само слишком хочет случиться. Потому стоял тихо и все смотрел вокруг. Наверно, это светлячки летают над странными вытянутыми пнями. Иначе он не мог и предположить даже, чем были эти маленькие огни. Только светлячки эти сидели так смирно, почти не шевелясь. Неужели они тоже напуганы? Внутри что-то иссохло до спазма. Как хотел он сейчас приложить свой нос к мягкой щеке матери. Весь этот страх, вся надорванность его существования, которую и вызвала борьба за это существование, ощущалось таким отвратительным куском неподвластного. Зачем подобное испытывать? Для чего задумана была та жизнь, в которой чувствуешь подобное? Ему не с кем было разделить боль от этих мутных, но давящих мыслей. Вдруг ему пришло в голову - может, хотя бы светлякам пригодилось бы его тепло? Бурый наконец продвинулся вперед по пещере, лишь на пару шагов. Тропинка под ним, тянущаяся вперед, совсем не поддавалась его копытам, подобно мягкой земле в родном лесу. Она была жесткой и звонкой. Она отталкивала тебя, когда ты наступал на неё, а не принимала внутрь с теплом. Вокруг тропы были повалены деревья - только изуродованные, совсем без шероховатой коры. Белые стенки пещеры отсвечивали мирно и сладко. Между тем, сколько бы олень не поднимал головы, он не натыкался на солнце. Что же тогда отражалось от стен? Облаков он тоже не мог разглядеть. Вид этого блеска тянул к себе, а тишина вокруг казалась ему столь прекрасной, столь нужной в этот момент, что он зашагал вглубь пещеры активнее. Все словно исчезло, и он сам тоже. В то же время он точно знал, что он есть. И знал, что может выдохнуть наконец и, возможно, даже насладиться. После случившегося ужаса он имел на это право. Право на самого себя, расслабляюще пустого. Эта пустота казалась самой родной, она была тем, в чем бурый так нуждался. Золотые пни, оказавшиеся совсем близко к нему, тоже блестели. Все было здесь прелестно. Олененок стал рассматривать неясные пятна на пне, и тут до него дошло, что это его собственное отражение. Он уже видел его как-то раз в озере. Никак не мог он решить, волноваться ему или нет из-за того, что он резко раздваивался, что отражение ему подражало. Начинал ли он нести большую ответственность, сразу за двоих? Удивительно, но сейчас он не ощущал никакой ни ответственности, ни даже тревоги. Светлячки, парящие над пнями, застыли в воздухе и растворились в нем. Светляки были бестелесные, странные, как и все тут. Он понял, что сейчас он подобен им, и ему стало еще приятнее внутри. Бурый тоже рассеивался в пространстве вокруг, но продолжал светить изнутри осознанием происходящего момента. Над золотым пнем, из стены торчали проросшие короткие травинки, цветастые и, что внезапно было обнаружить для олененка, сложившиеся во что-то ему знакомое. Перед ним были два глаза, совсем как у него, как у его матери и у всех его братьев оленей. Однако из травы на него глядел совсем не олень. И уж точно не волк. Бурый не мог понять, что за урод впечатал в него свой взгляд, такой настойчивый. Эти глаза затягивали, овладевали смотрящим и лишали его движения. Они прощали все. Даже то, чье появление в своем поле зрения совсем не контролировали. И как мило это было с их стороны. Бурому стало вдруг очень хорошо, и он неспешно, но уверенно зацокал дальше. Он шел мимо пней с огоньками, проходил мимо полотен травы, и каждое из них провожало его этими мокрыми, чуткими глазами. Они лоснились и казалось, что именно от них исходит этот сладковатый запах горящего мха. Бурый осматривался вокруг, и ласковое чувство, незнакомое до сего момента, охватывало его все больше и больше. Ему захотелось привести сюда свою мать и сестру. Правда, так и не стало ясно, что же тут вообще нужно и можно делать, но казалось, что ничего в сущности и не надо. Лишь ходить да смотреть было достаточно. И спешить ему тоже пока не хотелось. Все было на своем, наставленном по странному закону месте. Здесь было лучше, чем в лесу, и даже лучше, чем на поляне у обрыва, с которой открывался вид на весь лес и сочно текущую реку. Сидя на поляне, весь вид захватывал, но был таким далеким и самодостаточным, что оставлял внутри лишь желание заткнуть морду подальше в землю. А здесь, несмотря на свою причудливость и чужеродность, все было рядом, все приглашало к себе, конечно, не давая при этом никаких ответов. Но странно просить ответов на вопросы, которые сам для себя совершенно не можешь определить. Олень подошел к высокому серебристому выступу посередине скалы. К нему вели небольшие ступеньки, а поверхность его побрякивала маленькими льдинками. Все, проросшее и живущее в этой удивительной пещере, существовало застывше и при этом сливалось в настоящее царство самого лучшего, томного чувства. Как оно умудрялось воспевать его, не издавая ни единого звука, Бурый не мог знать, но от этого восхищение его не слабело. Идея уйти даже на секунду не посетила его головы. Бурый глядел на сверкающее убранство, а потом склонил голову и прикрыл глаза, но не от усталости, как оно обычно бывает, а от совершенно другого чувства - от удовольствия. Олень стоял неподвижно и втягивал душистый воздух ноздрями. Вдруг в мирном царстве что-то лопнуло. Нечто надорвалось с громким хлопком, который эхом долетел до каждого угла пещеры. Олененок упал на бок, издав громкий стон в ужасе от звона в ушах и повсюду. Копытами он без сил скреб землю из камня; бок невыносимо прожигало каким-то страшным шмелем. Бурый чувствовал, как силы покидают все его тело и растекаются под ним же теплой вязкой лужей. Он хрипел и не мог понять, что же случилось. Лишь видел он цветное, твердое небо высоко над ним, скрывающееся за тьмой. Тучи заволокли его практически полностью. «Значит, это точно было небо». Олень больше не шевелился. Грохот наконец сошел на нет. – Ты что, с ума сошел – палить в церкви? – рыжий мальчишка кричал на своего юного друга, держащего охотничье ружье слегка подрагивающими руками. – Я подумал, что это волк. Он так склонил голову, да и издалека не видно! А это олень, так еще и без рогов. Вот же черт. – Мы в церкви! Ты идиот. – Хватит орать. Не дай бог, нас кто-нибудь услышит. Отец убьет меня. – мальчик переложил ружье в левую руку и перекрестился. – Вроде никого нет. – Он точно не заметил, как ты взял ружье? Блин, нам правда нужно уходить. – рыжий заметно нервничал. Пряди его прилипали к белому детскому лбу. – Да точно. Он вырубился на диване. Все, все. Уходим. Охота не ждет, ха. – стоя у выхода, он последний раз взглянул на алтарь и с явной досадой произнес: – Вот если бы это был волк!