A-ți lua inima în dinți

Когда живёшь достаточно долго, постепенно теряешь способность удивляться. Монохромно-серые дни монотонно растягиваются по линии жизни: никакого конца, только не имеющее смысла начало. Джаспер не жалуется, разумеется. Он умеет развлекаться или, во всяком случае, развлекать себя. Нельзя позволять течению времени отнимать у существования вкус, цель, смысл. У всего должен быть смысл. Какой смысл был в том, чтобы позволить какому-то мальчишке с одним из самых тупых имён, которые Джаспер слышал за последние пару десятков лет, забраться в его голову — неизвестно. Если подумать, за сто лет у него в мозгах накопилось столько бесполезного хлама, что любой, попытавшийся залезть в его мысли, тут же утонет, захлебнётся в бесконечном потоке воспоминаний и предсказуемо связанных с ними сожалений — самых разных вариаций действий и исходов событий, которых никогда не было и не будет. Хорошо, что Гай в вопросах телепатии недостаточно подкован. Джасперу бы совсем не хотелось, чтобы он утонул. Ему его почти по-человечески жалко, будто в нём за всё это время ещё осталось что-то человеческое. Пока они едут домой, сидя в слабо освещённом салоне его автомобиля, он слегка наклоняет голову, опирается подбородком о ладонь. Притворяется, что не чувствует, как за его движениями с напряжённым вниманием следит пара голубых глаз. Приходится заставить себя тут же отбросить машинальную, непрошеную мысль о том, что ему понадобится всего три секунды, если вдруг он захочет вырвать их. Он никогда этого не сделает. Это только рассуждение, доведённое до автоматизма. Привычка рассматривать самые разные варианты. Издержки повторяющихся годами разочарований. Джаспер хорошо знает, что с людьми можно иметь дело. В конце концов, он и сам когда-то был человеком. Но доверять людям нельзя. Рассуждая объективно, доверять нельзя никому. Он всегда ждёт ножа в спину, поэтому в любую секунду готов ударить первым. Гай со своей стороны выглядит так, будто всегда ожидает удара. Напрягается всем телом, прислушивается к чужим мыслям, смотрит всегда слишком внимательно, боится лишить себя возможности увернуться. У Гая взгляд побитой собаки: всем жаль, но никто не готов забрать себе или запомнить надолго. Жаль, но недостаточно для того, чтобы полюбить по-настоящему. И это разжигает уже почти забытое любопытство, заводит в каком-то извращённом, даже для того, кто прожил более века, смысле — когда хочется постараться скрыть мысль не только от других, но и от самого себя, сделать вид, что ничего не было. Джаспер хорошо умеет делать вид. В действительности он не любит ходить вокруг да около, быть терпеливым, позволять кому-то рыться у себя в голове. Приходится постоянно быть начеку — вынужденная плата за приятную компанию. Стратегия предельно банальна: позволять видеть одно, тщательно закрывать другое. Задача, в общем-то, не слишком сложная. Главное — только сконцентрироваться. Не закрывать сознание, а позволять ему держаться в одной конкретной точке достаточно долго, чтобы воображение могло выстраивать чёткие, стройные образы. Определить заранее, что чужому любопытному взгляду видеть можно, а что — нет. Он вспоминает, как обрабатывал Гаю рану на днях. Подбрасывает это воспоминание ему прямо под нос, как подбрасывают кость послушной сторожевой собаке. Позволяет поверить, будто на эту мысль он наткнулся самостоятельно и совершенно случайно, несмотря на то что все декорации сцены были заблаговременно расставлены по своим местам с точностью до каждого миллиметра. Лоб рассечён, капля крови стекает от виска и практически доходит до глаза, пока Джаспер не стирает её ватным диском. Ощущение такое, будто кто-то умудрился расплавить рубины. Запах привычно металлический, холодит и слегка покалывает ноздри, и так хочется-хочется-хочется узнать, какая эта кровь на вкус. Попробовать хотя бы каплю — просто из интереса. Отшатнувшись, в настоящем времени Гай только невольно сглатывает, шумно выдыхает, ладонями упирается в собственные колени, будто пытаясь стереть с них грязь от чужих излишне обогащённых деталями воспоминаний. — Что-то не так? — взгляд прямой, любопытство практически искреннее. Детали, детали, детали. Джаспер никогда ничего не упускает, впивается пристально в лицо напротив, старается уловить даже самые незначительные, на первый взгляд не важные изменения. Хочется внимательно рассмотреть это выражение, запечатлеть каждую чёрточку в памяти. До того, как появились камеры, это была вынужденная мера: чтобы что-то осталось в твоей голове, приходилось напрягать внимание и память, смотреть не отрываясь, пока образ не отпечатается на сетчатке незримым клеймом, — и даже тогда воспоминания оставались субъективными, недостоверными, почти эфемерными. Теперь достаточно пару раз провести пальцем по дисплею смартфона, чтобы изображение осталось в памяти до тех пор, пока не захочется его выбросить. Джаспер не мог избавиться от устойчивого ощущения, что, чтобы запечатлеть Гая таким, какой он есть сейчас, безделушки вроде телефона явно будет недостаточно: слишком много всего, что так легко упустить из виду. Приходится полагаться исключительно на собственное зрение. У Гая глаза слезятся, верхние ресницы слиплись, сердце бьётся чуть чаще, чем обычно. Он старается дышать тише, как можно скорее выровнять непослушное дыхание перед ответом: — Нет, просто задумался. — Не нужно читать мысли, чтобы понять, что это очевидная ложь. — Правда? О чём? Может, поделишься мыслями? Он передёргивает плечом, отыгрывает напускное безразличие, пока взгляд скачет по мелким деталям окружения лишь бы не наткнуться на него вновь и избежать встречи с чужим сознанием. Тянет время, прежде чем снова попасть в ту же ловушку. В Румынии бы сказали: «a cădea în aceeași capcană», в Америке бы сказали, что Гай — идиот. Джаспер бы сказал, что Гай очарователен. — Может, позже, — прочищает горло, почти давится в попытках ответить как можно скорее. — Как угодно, я не настаиваю. В фантазиях Гай куда более податливый: смотрит прямо в глаза, не отводит взгляд, не прячется. Сам тянется ближе, подставляет шею так, что пульс отдаётся прямо в кончики пальцев, как повторяющиеся удары током. Джаспер сбрасывает это почти физически ощутимое электрическое напряжение, проводя ладонью по его пушистым волосам. Запускает пальцы в непослушные мягкие кудряшки, пока Гай, всё ещё не отрывая от него взгляда и приоткрыв рот, едва слышно выдыхает: «Пожалуйста». Гай жалкий и милый одновременно. Он бы мог свернуть ему шею, если бы захотел, он бы мог выпить всю его кровь прямо здесь и сейчас, он бы мог подарить ему целый мир. — Ты плохо просишь. Совсем неубедительно. Если чего-то хочешь, то нужно выражать свои желания более конкретно, понимаешь? — Прошу, — тянется ещё ближе, подставляя голову под ладонь, говорит чётче, почти всхлипывая, — пожалуйста, укуси меня. — Будет больно, — предупреждает он. Не дожидаясь кивка, наклоняется ближе так, что от дыхания на коже Гаю на секунду становится щекотно; хочется съёжиться, машинально отстраниться, но сдвинуться не выходит. Сперва он только прикасается губами к ключице, затем ведёт кончиком носа по шее выше, всё ещё держа ладонь на его затылке, прикусывает мочку уха — только пробует на вкус. Успокаивает. От Гая пахнет пылью и дождём, поездками в лондонском метро, жизнью, чем-то давно забытым и утраченным, но в действительности очень важным. Он практически не дышит, не говорит ни слова, будто боится спугнуть момент, но всем телом показывает, как сильно хочет большего. Слегка вздрагивает, льнёт даже к незначительным прикосновениям, будто внезапно прибившаяся уличная кошка, просящая лишь о том, чтобы её погладили. И Джаспер гладит. Он не отказывает: ведёт ладонью вниз от затылка к шее, слегка прикусывает кожу над пульсирующей венкой, затем проводит по ней языком. Забирается руками под серую хлопковую футболку, холодными пальцами ведёт прямо по хребту сверху вниз так, что Гая невольно передёргивает, прежде чем он снова прижимается ближе. — Ну давай же, попроси ещё раз. — Хватит. — Гай дышит рвано, прижимается спиной к спинке кресла, глазами впивается в лицо напротив так, будто может испепелить взглядом. Видение, оборвавшись внезапной репликой, тут же рушится, будто растворяется в воздухе. От него остаётся только едва уловимый сладковатый аромат и покалывание в кончиках пальцев. — Прошу прощения? — Это мерзко, — тут же отрезает он. Реальность даже лучше, чем вымышленные образы. Джаспер прислушивается к учащённому сердцебиению, ловит каждый вздох, готовый разобрать всё это на ноты, чтобы написать единственную в мире симфонию, от которой можно внезапно задохнуться. — Разве? Мне казалось, тебе нравится. — Это не я. — Мне ведь не стоит напоминать о том, что не ты один способен читать чужие мысли, правда? Прежде чем забираться в чужую голову, стоит спрашивать разрешения, знаешь? Там бывает неуютно. Таким дискуссиям не учат в юридической школе, о них не пишут в книжках на полках библиотек, где Гай проходил практику, не рассказывают на лекциях, и он ожидаемо капитулирует: шумно выдыхает, сдаётся. Теперь он не трёт ладонями ткань собственных брюк, а только обхватывает ими свои локти, как будто стараясь найти внутреннюю опору. Затем, устремив взгляд в окно, едва слышно произносит: — Я прошу прощения. Этого больше не повторится. — Говорит мягко, почти неслышно, будто извиняется, смотрит растерянно куда-то в сторону, пытаясь скрыться от изучающего взгляда. И кажется, будто становится тяжело выпустить воздух из лёгких, потому что этот образ так удивительно, почти художественно накладывается на тот: хрупкий и непрочный, отчаянно нуждающийся в ком-то. Отчаянно нуждающийся в нём. Джаспер залезет в его голову и сердце, проберётся в самые глубинные мысли, когтями острыми впьётся в душу и пустит там корни, обовьёт его целиком — с ног до головы, как плющ, — потому что Джаспер действительно умеет развлекать себя, а Гай — самое интересное развлечение за последнюю сотню лет.