Конечная станция

Жжётся. Так сильно, что кажется, будто сейчас все внутренности сгорят дотла, оставив не тронутым одно и без того сломанное сердце, ведь тогда это было бы слишком лёгким концом для него. Вместо раздирающего крика наружу выходит смех, но вовсе не радостный, а напротив - жуткий и тревожный. Он не знает, что ему делать, поэтому лишь смеётся над тем, к какому концу он пришёл. Шион всегда смеялся. Разве что теперь ему не нужно было смеяться перед кем-то, сохраняя свой беспечный образ. Но оно всё равно жжётся, даже не думая отпускать. Этот огонь внутри - ненависть, медленно сжигающая всё на своём пути, самая страшная и доминирующая на другими человеческими чувствами ненависть ко всему. Шион испытывал её и прежде, но раньше это не было настолько невыносимо. Хотелось вырвать все волосы на голове, царапать собственное тело, биться головой и кричать, но теперь же было трудно хотя бы отвести взгляд. На что он смотрит? ..Дверь кабинета слегка приоткрылась, а за ней показался силуэт растрёпанных волос. В комнате горела лишь настольная лампа - её света было вполне достаточно для работы, поэтому остальная часть кабинета погрузилась во тьму, скрывая в себе черты лица зашедшего. Но Шион и без освещения знал, кто к нему пожаловал, ведь только его визит мог наполнить грудную клетку странным теплом и заставить натянуть улыбку. – Проблемы с отчётами, сенпай? – первый разрушил тишину Татсунами, зная, как его коллега не любил начинать разговор первый, да и к тому же в рабочих вопросах. – Ты как всегда прав.. – раздаётся неуверенный ответ, – раз ты ещё тут, я хотел бы попросить помощи. Ты не против, Татсунами? Ну как же он мог быть против! Это ведь Хару-кун, собственной персоной и с просьбой помочь в столь поздний час. Отказать такому бедолаге было бы очень жестоко. Хару-кун не справится без него, оставшись гнить в бездонной яме одиночества. Татсунами мило улыбается и рукой приглашает Хару с его кучей скучных бумажек за стол. Акинаши тут же благодарит коллегу за помощь и захватывает стоящий в углу комнаты стул, присаживаясь рядом. Так пролетело ещё пару часов работы. В компании Акинаши было не так тяжело, как одному, и Шион с особой радостью наблюдает, как Хару наконец-то закрывает папку с теми самыми скучными бумагами, а затем устало зевает, опрокинувшись всем телом на спинку стула. Атмосфера на удивление спокойная и Татсунами вовсе не хочет расходиться по домам сейчас, тем более возможность побыть наедине с Хару выпадает не так уж и часто. ..Хару должен остаться с ним, ведь только Шион знает, как ему будет лучше. – Хэй, сенпай, как вы думаете, что остаётся после смерти? Акинаши выпрямляет от неожиданного вопроса. Почему он интересуется такими вещами сейчас? Татсунами действительно любил размышлять на разные философские темы, но сейчас будто бы не слишком подходящая обстановка для этого. Но Акинаши только пожимает плечами и беззаботно отвечает: – Очевидно то, что ты создал при жизни. Почему ты спрашиваешь? Только стоило вновь взглянуть на Шиона и его лица уже не было видно, словно чёрно-красная дымка специально скрывала его, оставив лишь алые улыбающиеся глаза. Хару вдруг чувствует крадущийся холод по своей спине и нарастающую в только что такой уютной комнате опасность, будто всё вокруг так и кричало: "ты в ловушке". Шион же усмехается, поднимаясь со своего места, медленно шагая лисьей походкой прямо к Акинаши. Это был совсем другой человек, не тот, что всё это время работал вместе с Хару. – А если ты ничего не создал, прожив бесполезную жизнь трусливого существа? – но он этого не допустит. Только он сможет наполнить жизнь Хару смыслом. Только с ним Хару будет счастлив. ..Ложь. Нахлынувшие воспоминания с работы растворяются в густом тумане, возвращая в реальность. Этот крошечный кусок воспоминаний – очередная галлюцинация, вызванная этим местом? Точно, они ведь всё ещё здесь. Только он всё ещё здесь, Хару ведь умер. Всё случилось слишком быстро, закончилось не так, как должно, но уже ничего не исправить. Здесь лишь он, его ненависть ко всему и в первую очередь к себе – за то, что солгал в тот вечер на работе. Нужно ли было поступить иначе? Был ли другой выход? Вряд-ли. Уже ничего. Не. Исправить. Его не исправить, себя не исправить. И теперь Шион смеётся, как не смеялся ни в один другой день, даже как тогда, когда убил тех, кто стоял на пути Хару. Разве это всё важно, когда они наконец вдвоём? Пусть и не так, как изначально планировалось, но какая к чёрту разница? Шион с теплотой смотрит на бездыханное тело Хару, которого только что убил. Кровь до сих пор разливалась под ним, пятнами оставаясь на одежде Татсунами - её уже не отмыть, да он и не стал бы. Это ведь единственное, что осталось от Хару, последнее его тепло и доказательство того, что тот когда-то был обычным человеком. Шион должен быть счастлив, раз они наконец вместе, но радоваться совсем не хотелось. Наблюдать за чужой смертью ему не впервые, тогда почему же в груди так пусто? Неужто все жертвы были напрасны, если Хару закончил также? Нет, смерть других и смерть Хару - не одно и то же. Татсунами убил всех их лишь ради него, ради его счастья, ради их совместного будущего, которого нет. То, что сделано ради него - всегда хорошо. И теперь он исполнит своё обещание всегда быть вместе с Акинаши. Шион слишком долго был один. Интересно, понял ли Хару, хотя бы перед смертью, что он всего лишь беспомощный кусок плоти, ни на что негодный без своего коллеги? ..Уже неважно. Холодное лезвие ложится на бледное запястье, впиваясь глубоко в плоть и делая несколько порезов, из которых сразу же побежали кровавые дорожки. Ещё один глубокий порез, затем второй, третий, четвёртый. Он резал своё запястье до тех пор, пока горящая глубоко ненависть потихоньку не затихла, кажется впервые за много лет Шион больше не испытывает это проклятое чувство. Кажется, что впервые стало так спокойно и хорошо. Мысли больше не беспокоили, ничего больше не беспокоило. Это и есть их совместное счастье? В глазах темнеет. Последнее, что Шион видит перед собой - своего Хару, теперь навсегда его Хару.