Point Blank

— А я уж начал думать, что ты, как обычно, позорно сбежишь, даже не поцеловав меня на прощание. Пожухлая сероватая листва, едва тронутая инеем ещё не достаточно морозной осенней ночи, с громким хрустом разлетается от штампованных ударов массивной подошвы, закручиваясь в замысловатые вихри на голой промерзающей земле. Беспокойная гладь темнеющей на горизонте бескрайней воды, протягиваясь по всему периметру суженных в темноте полей зрения, с силой бьётся о подножие скалы, монотонно стачивая породу в мелкую пыль. Барни останавливается в метре от чужого, наполовину насмешливо повёрнутого к нему силуэта и, вглядываясь в подсвеченную рассеянным лунным светом фигуру, тянется в карман собственной куртки, сжимая в потеющей ладони холодную гладь металла. Полгода назад ему бы хотелось, чтобы это был пистолет. Но теперь огрубевшие мозолистые пальцы, остывая на металле, натыкаются лишь на давно знакомые выпуклости собственных личных данных. — Зачем я здесь? Закончить то, что ты не доделал? Согретый закипающей в венах кровью воздух облаком полупрозрачного белого пара вырывается сквозь машинально стиснутые зубы вместе со сдавленным хрипом слов, причудливыми фигурами растворяясь на фоне плотной свинцовой темноты беззвёздного неба. Волевой, уже не такой идеально точеный, но всё ещё гордо вздёрнутый подбородок дёргается вместе с тихим ироничным хмыканьем, едва различимым за окружающим шумом, и падает на размеренно вздымающуюся грудь с таким же едва различимым смешком. Барни чувствует, как, оставляя на ладони ребристые отметины от острых краёв и вмятины от цепочки, жетон неосознанно сильнее сжимается в руке. Его доставили вчера утром. В маленькой чёрной коробке. С короткой запиской без подписи, но с тонким шлейфом чужого одеколона на плотной, чуть желтоватой бумаге. Без мольбы о встрече. Но с ясным приказом. Не надеждой. — Закончить то, что я не доделал? Я давно мог это сделать. Посылал дроны, наёмников... Нет. Я хотел посмотреть в глаза человеку, который называл меня другом. Своим братом. А потом дважды выпустил в меня половину обоймы. Интересно, ты самому себе уже признался, почему ты промахнулся? С резким громким хрустом переломившаяся напополам о чужое колено ветка, коротко вспыхнув, падает в костёр, тихонько потрескивая в такт с остальными. Конрад оборачивается к нему всем телом, широко разводя руки будто для крепких дружеских объятий, и улыбается так натянуто-широко, что Барни кажется, будто его лицо вот-вот треснет, шрамами располосовав кожу от уха до уха, как в комиксах. С громким свистом втянутый в лёгкие воздух комом негодования собирается в напряжённом горле, примешиваясь к горчащему на языке вкусу желчи. Барни делает шаг к костру. — Я не промахнулся. Я выполнил приказ. Подпрыгнувшая от резкого движения тонкая, нагретая теплом тела металлическая пластина ребром бьётся о ключицу, обжигая нервные окончания кратковременным приступом боли. Барни останавливается по другую сторону огня, хрипловатым отрывистым тоном захлёбываясь громкостью и торопливостью слетевших с губ слов. И, сжимая кулаки, поднимает глаза на расплывчато маячащий в алых языках беспокойного пламени силуэт. Тихонько позвякивая от каждого движения, болтающийся на цепочке жетон, металлической змеёй обернувший шею, кажется, душит его, затягиваясь всё туже. Жетон, на котором выбито не его имя. — Врешь! Чужой утробный рык, разрезая тишину, жаром костра в чужом дыхании обжигает лицо, заставляя отшатнуться. Конрад обходит его сзади, крепкими пальцами впиваясь в окаменевшие за столько лет физической нагрузки рельефные мышцы, и, прижимаясь грудью к чужой спине, словно электрическим разрядом электрошокера, горячими влажными губами касается сломанного в одной из схваток хряща. — Ты врёшь себе и мне! Ты не смог убить меня тогда потому, что промахнулся. Потому что твоя рука дрогнула в последний момент. Почему, Барни? Потому что я был твоей самой большой слабостью? Настойчивый, сдержанный шёпот, давно заготовленным набором реплик льётся в уши тягучей сладкой патокой, растекаясь по телу предвкушающей дрожью. И горьким ядом капает с чужого, змееподобного языка гребаного искусителя, оглушающим осознанием ударяя по опустевшей черепушке. — Мы были одним целым. Один разум в двух телах. Ты просчитывал каждый мой ход до того, как я его совершал. А я читал тебя как открытую книгу. Ты думаешь, такое просто исчезает? Ногти, полулуниями кровоподтёков оставаясь на смуглой, блестящей в свете луны коже, вгоняются глубже с каждым новым произнесённым словом, удерживая Барни на месте. Сильнее вжимаясь в чужое тело, Конрад, всё ещё касаясь чужого уха горячим прерывистым дыханием, пробирается под воротник чужой куртки, пальцами оглаживая выпуклый силуэт, скрытый тонким хлопком. Барни закрывает глаза. — Это было давно. Всё изменилось… Отрывистый, булькающий в горле вздох дрожащим на губах возражением вырывается из груди неуверенным обрывком фразы и, подхваченный ветром, тонет её концовкой в бушующем на горизонте тёмном море. С громким, замершим в груди очередным вздохом, щелчком цепь, обрываясь, соскальзывает вниз по груди, металлической пластинкой оставаясь в чужой ладони. — Ничего не изменилось! Ты всё так же бежишь от себя. Только тогда ты бежал ко мне. А теперь — в никуда. Контраст холодного воздуха по сравнению с теплом чужого крепкого тела и звук надсадного крика судорогой связывают внутренности в тугой крепкий узел. Горько усмехаясь на конце фразы и продолжая сжимать в руке снятый с Барни жетон, Конрад, отходя на шаг, снова отворачивается лицом к огню, расплываясь силуэтом на фоне алого пламени. Барни сжимает кулаки. И, коротко выдохнув, бьёт точно в цель. — Заткнись! Чего ты от меня хочешь?! Полный ярости и отчаяния крик, заглушённый звоном в ушах и звуком ломающихся костей, эхом разносится по округе, теряясь в чернеющих пенящихся волнах. Грузное, крепкое тело с тихим отрывистым вздохом и приглушённым звуком падает на промёрзающую землю, откатываясь от массивных подошв. Прижимая трясущуюся ладонь к окровавленному лицу и машинально размазывая кровь по бледнеющей от шока коже, Конрад поднимает на Барни блестящие от брызнувших от удара слёз глаза. — Правды. Всего один раз. Я хочу, чтобы ты признался, что для тебя я был не просто солдатом в твоём отряде. Что я что-то значил для тебя. Что ты предал не наёмника. Два гребаных раза пытался убить не меня. А нас. Сплевывая кровь на холодную землю, тихо, пронзительно и абсолютно трезво произносит Конрад. — Скажи это, и я оставлю тебя в покое. Навсегда. Пара секунд зрительного контакта. Снова короткий отрывистый вдох. И Барни, сжав кулаки, не в силах ни произнести это вслух, ни нанести удар, отшатывается. — Вот и всё. Всегда честный Барни Росс. Не можешь солгать даже себе. А теперь живи с этой правдой. Живи с нами. С тем, что ты даже убить меня не смо… Выплевывая слова в чужую спину, с горьким торжеством и бесконечной усталостью прикрывает глаза Конрад и, осторожно облизывая подсохшую на губах кровь, не замечает, как чужой силуэт, срываясь с места, в несколько шагов оказывается рядом с лежащим на земле Стоунбэнксом. Губы Барни на вкус отдают текилой, металлом и пеплом.