жажда тела

                           Неизвестно, сколько прошло времени. Но когда он уходил, была сакура и грязь. Теперь все застилал снег. Было тихо, как после бури.       Волк выбрался из-под земли в еловом лесу. Все молчало и ничто не шевелилось. За столь долгое время во тьме глаза жгла даже тусклая серость дня. Свинцовые облака неслись, подгоняемые веерами ветров. Снег толстым тяжелым слоем лежал на синей хвое и укрывал землю, не успевал хрустнуть под ногами, мокрел и таял, хлюпал. Не было ни троп, ни дорог. Пахло свежо и ничем. Ядовитые, влажные, жгучие серные запахи остались глубоко под землей.       Весь резервуар Асина был покрыт льдом. Не цвело ни травинки, только грубые корни прорывали каменные стены и безжизненно свисали вниз. От деревянного моста остались только торчащие щепки. Маленькая башня на краю обрыва все еще стояла, но лестница была раздолблена, а сторожка с обваленной крышей гнила под навесом снега. Все было пустым, ни следа человеческой жизни вокруг. Разозленный, Волк направился к развалинам замка.       Он поднялся наверх в жажде добычи. Но если ее не будет… от одной этой мысли его охватывал такой зверский голод, что жгло невыносимо, как огнем. Месяц шел за месяцем, и в Асина не осталось никого. Он убил всех, кто приходил, всех путников, тех, кто бежал, солдат, самураев, ронинов, бедняков и мародеров. Потом приходили новые войска, в те дни он не знал голода и всегда был сыт и доволен. Он разрушал их лагеря, сжигал их заживо, вдыхал горький запах их опаленных тел и крови, которая единственная казалась ему теплой во всем мире. Лето сменилось осенью, людей стало меньше. Случайные путешественники, рискнувшие пересечь Асина, были легкой добычей, но даже их смерть приносила удовлетворение. Потом не стало и их. Волку пришлось покинуть гору и отправиться в храм Сэмпо, но с тех пор, как он был там в прошлый раз, в живых почти не осталось монахов. Красный клинок разрубил узы бессмертия тех, кто нес в себе паразитов. Монах-настоятель, обратившийся в чудовище, задушил и отравил Волка, разбил его о землю и раздавил внутренности, но Волк убил его, и в конце концов, сколько бы насыщения ни принесла его смерть, он погиб и больше никого не осталось. Кроме маленькой девочки в дальнем храме. Ужас в ее глазах, ее мольбы, слезы и последний визг были первым истинным наслаждением, которое испытал Волк. Он стоял, искренне удивленный, над ее разрубленным телом, смотрел на кровь, пропитывающую белые одежды и чистые деревянные полы, на кровь, что капала с меча и пачкала его руки, и был… так счастлив, так доволен, так сыт, что вся его последующая жизнь стала только погоней за этим чувством, неповторимым, но таким прекрасным.        В поисках пропитания Волк ушел в долины. Кланы стрелков населяли скалы, как насекомые, и он истреблял их неделями, заглядывая в каждую щель, каждую пещеру, каждый тоннель. Когда их не осталось, он спустился в деревню Мибу. Люди там вылезали из-под земли и вставали даже после смертельных ударов, и он с таким упоением убивал их раз за разом, зная, что в конце концов попробует на вкус и эту, долгую, но окончательную смерть. Боль и страх не имели значения. Когда его сердце останавливалось от ужаса, наведенного ведьмами, он поднимался заново и снова вдыхал туман их отравы, ровно столько, чтобы за бешеным стуком и шумом крови в голове исчезал всякий звук и сбивалось дыхание, потому что так казалось еще слаще и гуще, удовлетворительнее. Но вскоре эта земля опустела и больше ничего не могла ему дать. Голодный, в тщетных поисках добычи, он ушел в дикие низины долин, где жили обезьяны, и питался ими. Он убил все живое там, распорол змея и выбросил его сердце в ядовитый кислотный пруд, думая, что хотя бы это даст ему намек на то самое чувство безграничного, тихого довольства, какое принесло убийство маленькой жрицы, но оно только подстегнуло жажду.       Асина опустела. Гора Конго опустела. Деревня Мибу опустела. Нечисти не осталось. Призраки павших не умирали и не истекали кровью, и Волк их ненавидел. Он ненавидел пустоту земель и пустоту живота. В отчаянном стремлении наполнить себя он спустился так далеко в Глубины, как мог, и бедствовал, истребляя мелкую живность, сгорая от неудовлетворенного желания.       В конце концов он забыл свет, забыл людей, забыл Асина — все вытеснил голод. Он начинал гореть и чувствовал, как деформировалась плоть. Отчаяние охватывало его, и оно было так сильно, что дало ему краткий просвет памяти. Он заставил себя вернуться наверх, и теперь вокруг была зима и пустота — снова. Он выискивал следы на земле, любые следы, хоть человека, хоть дичи — все одно, только бы удовлетвориться на миг. Снег лавинами скатывался в сугробы, пока он перепрыгивал с ветки на ветку дерева. Прошло много времени, или должно было пройти, земли Асина пустовали, кто угодно, разбойники или путники, должны были соблазниться и прийти. Так он успокаивал себя, пытаясь сохранить крохи рассудка.       Никчемные по сравнению с горячим зудом жажды, облегчение и радость вспыхнули в нем, когда он заметил глубокую колею в снегу, явно проделанную ногами человека. Эта колея вела к зарослям возле скал, где цвели кусты шиповника и ардизии. Волк затаился в траве и подкрался к краю скалы, чтобы заглянуть вниз. Два человека в белых мехах собирали ягоды в плетеные корзины. Волк потянулся было к красному клинку, но остановил себя и заставил ждать. Он хотел узнать, где их лагерь. Он хотел больше.       Они говорили, и он слушал. Надо управиться скорее. Свет понемногу уходит. Дел было много. Остальные ждут. По глубокому снегу, проваливаясь в сугробы, они вернулись на тропу, ведущую к замку, и направились вверх по горе. Волк, таясь среди еловых ветвей, следовал за ними. Все внутри него небывало обострилось и сосредоточилось, и он осматривал скалы и дороги в поисках тех, кто мог жить здесь, охранять эти места, и тщательно продумывал свой маршрут, чтобы ни единым шорохом себя не выдать. Зачем, он не знал. Он хотел увидеть жизнь, и чем больше сразу, тем лучше, и тогда, может быть, насыщение от смерти будет обильнее, а он был голоден, очень голоден, так долго.       Путники шли мимо обломков деревянных ворот и обрушившихся каменных стен, пока не вышли к поляне возле замковых ворот. Когда Волк покинул Асина, чтобы спуститься в Глубины, поле кишело трупами, наполовину поглощенными грязью. Вокруг торчали стрелы и копья, на солнце блестел металл доспехов и клинков. Теперь все укрыл снег и замел до чистоты. Зрелище это не вызывало в Волке никаких чувств. Но то, что по этому полю ходили люди, то, что ими были переполнены руины привратной башни, заставило огонь вспыхнуть под его кожей. Он видел тусклые отблески свечей в окнах, силуэты за деревянными досками, приколоченными в местах сильнейших разрушений. Он видел караульных с ружьями на крышах и большие костры во дворе.       Он решил напасть резко, неожиданно, сверху, чтобы никто не успел сбежать. Он сожрет их целиком, всех как есть. Поэтому он начал с караульных. Они стояли на разных частях крыши, чтобы обозревать скалы и окрестности. Волк, крадучись, цепляясь за края черепиц, сбросил с сверху одного и вонзил клинок в спину другого. Затем через окно пробрался на верхний этаж, где лежали запасы еды. Потом, по лестницам, ниже, где спали женщины и дети. Их крики пробудили зиму ото сна. Кровь выплеснулась в воздух и окрасила стены, лужами растеклась по полу и проникла в щели меж половицами. Одна мысль о том, что где-то внизу она испачкала кого-то капля за каплей, вселяя страх, наполняла Волка удовольствием. Когда на лестнице на него набросились двое с клинками, звон стали прозвучал как песня природы, всего правильного и замечательного. Он столкнул одного вниз ударом ноги и снес голову другому, чувствуя на лице тепло чужой крови. Выстрел в спину не разозлил его. Разрыв мышц и костей отозвался не болью, а возбуждением, потому что означал новые жертвы. Мужчины приказывали женщинам бежать, но Волк не собирался упускать никого, ни одного. Все жизни здесь принадлежали ему. Когда Волк вонзил в одного из нападавших клинок, тот плюнул кровью ему в лицо. Вместо того, чтобы отпрянуть, Волк вцепился зубами ему в шею и оторвал кусок жилистой, дрянной на вкус плоти. Но кровь была теплая и пахла приятно, даже если остывала быстро. Опьяненный наслаждением, он едва услышал рев за спиной, и меч, вонзившийся в спину, заставил его упасть вперед, прямо на мертвое тело. Нега объяла его, и прежде чем пришла смерть, его губы дрогнули в подобии улыбки.       — Этот монстр мертв? — услышал Волк сквозь смерть.       — Кажется, так.       Потом жизнь вновь заструилась, огонь опалил кровь, и он поднялся, вздыхая полной грудью. С лезвия красного клинка капала кровь. Волк подарил ему еще.       На улице его поджидал стрелок. Волк отразил пули и рассек его одним взмахом. Кровь была такой горячей, что от снега шел пар. Поддавшись искушению, он опустился на колени, зачерпнул горсть розового снега и, сжав его в кулаке, поднес к уху, просто чтобы послушать, как он, мокрый и тающий от крови, хрустел. Потом он отправился за теми, кто бежал.       Когда вновь воцарилась мертвая тишина, он обошел окрестности. Вокруг лежали мертвые тела, костры с горелым мясом мелкой дичи догорали. Двери в маленькую башню напротив привратной были закрыты, и он распахнул их в поисках спрятавшихся. Внутри было темно. Среди десятков свечей только несколько продолжали гореть. Свет проникал сквозь высокую дырявую крышу над потолочными балками. В центре стоял грубый алтарь, украшенный старыми синими тканями с золотой вышивкой. На алтаре лежало что-то обернутое множеством бумажных офуда.       Волк приблизился и протянул руку. Офуда обожгли пальцы, и он, не обращая внимания на вспухающие волдыри, схватил их и разорвал. Обнажилось скрытое талисманами лицо. Это была голова. Белая и мертвая, с подгнившей черной линией разреза на шее. Все бесцветное, кроме густых темных голос, губы синие, впадина рта черная с сохлой кровью. Волк обожженными пальцами убрал волосы в сторону, озаренный трепетным удивлением.       «О, — подумал он чистым и сытым разумом, — это ты». Из далеких окрестностей памяти крошечной искрой вспыхнуло имя… Асина. Гэнитиро Асина. Волк не помнил, кто такой Гэнитиро Асина, но знал, что они боролись до крови, до смерти. Какое-то особенное чувство пришло с этим именем.       Голова не сгнила, не вся, и совсем не разложилась. Глаза были слегка отрыты, бесцветно-серые и безжизненные. Но ведь это неправда. Волк ощутил предвкушение. Это еще не смерть, а только проклятое благословение. Где-то там должно было бродить тело.       Его отвлек шум. Взяв голову в руку, он зашел за алтарь и увидел трясущегося от страха юношу. В его глазах блестели слезы и ужас.       — П-пожалуйста… — выдавил он.       Волк подвигал челюстью, вспоминая, как говорить.       — Где тело? — медленно произнес он.       Юноша посмотрел сначала на голову, потом на Волка, задыхаясь от рыданий. Ответа не было. Волк пронзил его мечом и насладился последним судорожным вздохом, после чего ушел.       На улице он снял старое оборванное хаори, расстелил на снегу и положил на него голову, затем запеленал и привязал за рукава к оби. Она была тяжелая. Нужно было отыскать тело. Волк направился к развалинам замка Асина, что лежали впереди.       Прежде это были его угодья. Туда всегда приходили люди, и ему было чем заесть голод. Шпионы, солдаты, бродяги — людей хватало. Все хотели Асина, даже когда от нее не осталось ничего, кроме имени. Война стала его самым большим пиром. Потом Асина забылась, он начал изнемогать от голода и был вынужден покинуть замок, чтобы найти пропитание в других местах этой земли.       От замка остались обломки и щепки. Уцелели только некоторые стены. Все сгорело, и главная башня стала похожа на разложившееся тело мертвеца — вся покрытая дырами и костями своих бесполезных остовов. Все было черным от огня и пепла, но теперь, под снегом, выбелело, как сглаженное пудрой лицо покойника или его забальзамированные останки. Вместо лестниц зияли дыры, воды рва покрылись коркой белого льда, мосты и ворота были разрушены.       Но там были люди. Много людей. На этот раз Волк решил, что они могли сбежать. Пусть разбегаются. Он сможет выживать дольше, если будет отлавливать их постепенно. Все равно из Асина им не уйти.       Там, где когда-то стояли ворота, грелись у костра двое мужчин в мехах.       — Зима станет еще сквернее, — говорил один. — Я боюсь того, чем она кончится.       — Лучше такая зима, чем та, которая ждала нас в Акита. Дальше от войны…       Волк прервал их, рывком вонзив одному меч в спину. Другой успел лишь схватиться за катану, прежде чем Волк развернулся и нанес ему смертельный удар. Костер зашипел, когда кровь брызнула на поленья. Волк, не таясь, направился через мост к замку. Караульные на постах, заметив его, вскинули танэгасимы, но не стреляли.       — Чужак! — раздался крик, затем сигнальный свист. Из замка повалил народ, все закутанные с ног до головы от холода, вооруженные мечами, взметающие ногами снег.       — Назовись! — призвал человек, стоящий во главе отряда. Волк поставил ногу на первую ступень лестницы. — Назовись, или мы будем стрелять!       Он сделал еще шаг. Они не стреляли. Вожак вышел ему навстречу с обнаженным мечом. Волк отвернул хаори, вытащил голову за волосы и показал ему. Тот резко замер. Люди вокруг него зашевелились.       — Где тело? — спросил Волк.       — Ты хоть понимаешь, что натворил? — после долгого молчания произнес мужчина. — Демон земель Асина… теперь свободен!.. — Он поднял меч. — Немедля опусти это.       Волк прижал голову к себе и потянулся к красному клинку за спиной. Раздался выстрел, пуля пронзила его бок, но раньше, чем его настигла боль, отсеченная голова вожака покатилась по ступеням. Со всех сторон на него набросились. Сверкнула сталь. Клинок бессмертных покрылся красным огнем, и один взмах оставил на каждом нападавшем глубокие опаленные раны. Волк схватил одного из них за горло и выставил перед собой, прикрываясь от выстрелов. Тот закричал — не от пуль, пронзивших тело, а от того, что огонь пылающего костяного протеза расплавил его кожу.       Волк упивался кровью, чувствуя себя наконец живым. Не только удовольствие от насыщения кипело в нем, но и небывалая страсть, и он резал, рубил, рассекал, и снег таял от огня под крики, звон стали и грохотание выстрелов. Туманы красного клинка обращались в пламя и сжигали все на своем пути, заставляя людей бросать мечи и падать в снег, пытаясь спастись от жара. Один из них побежал, и Волк крюком вцепился ему в ногу и подтащил обратно, оставляя на снегу красную линию. Хныканья и крики боли удовлетворяли не меньше, чем кровь.       После бойни, стоя на крыше, он видел множество следов. Оставшиеся люди разбежались и затаились, но Волк найдет их потом. Его живот требовал еще и еще, но теперь, когда появился новый смысл, он готов был терпеть голод.       На Асина опускалась тьма. Месяц размытым тусклым ореолом показался за белесой пеленой облаков. Все покрылось синью густеющего вечера. Волк, опускаясь на залитые кровью ступени, взял в руки голову и вгляделся в нее. Глаза слегка косили прямо на него, раскрытые шире, но все такие же неподвижные.       Волк опустил пальцы в холодную кровь на камне и размазал ее по губам Гэнитиро, почти ожидая, что тот попробует ее на вкус. Разве это — свидетельство битвы — не должно вдохнуть в него жизнь? Но губы не дрогнули. Волк вдавил кровавые пальцы ему в щеки и под глаза, зная, что он видел. Затем наклонился, слизал кровь и вцепился в его рот зубами.       Любая смерть была хороша и желанна перед лицом неугасимой жажды. Но ничто не могло сравниться с ее вкусом тогда, в уединенном храме Сэмпо. Белые одежды, кровь на золоте, высшее блаженство. Он думал, в мире не осталось ничего, способного подарить ему то же чувство. Но эта близость, тянущая его изнутри, влекущая к этой опороченной голове, внушала ему такое могучее желание, которое по силе близилось к самому суровому голоду, испытанному им в Глубинах, где он пребывал наедине с тьмой и мелкими тварями, в которых едва ли теплилась жизнь.       Он найдет тело, вернет ему черный клинок, и они сойдутся в битве. Их мечи отведают их крови, и Волк будет счастлив.       Он снова замотал голову в хаори и отправился в путь.