Душа фиалерии

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

      Это — Новый Олух.              В пяти днях плавания к западу от Старого Острова и всего в одном шаге от конца карты. Тот самый, куда после всех бурь, пожаров и войн племя, именуемое Хулиганами, переселилось близко два века назад. Здесь ветер всегда с привкусом соли, крыши скрипели от влажности, а чайки орали даже ночами.              Зима медленно, но уверенно подкрадывалась, чтобы сменить красавицу-осень и подчинить природу своей воле. Это по подсчётам самого Тэхёна — на деле же она, по сути-то, никуда и не уходила. Температура воздуха на архипелаге измерялась не градусами, а слоями одежды. Если на тебе всего два — значит, лето. Если четыре — почти весна, а всё, что выше, означало обычный будний день.              Но, справедливости ради, стоило признать, что местная зима была таки мягче, не такая уж беспощадная и хитрая, чем там, где когда-то жила тэхёнова пра-пра. Она рассказывала, что у них даже водопады покрывались тонкой кромкой льда, а айсберги сменяли морских хищников и становились основной опасностью для моряков. Тэхён не забредал так далеко в лес, чтобы проверить здешние, считал это уделом смертников. В бухте тоже не видел надобности валять дурака — корабли на месте, а значит, и без него там отлично справлялись. Да и вьюга, по его скромному мнению, не та вещь, с которой стоило бы знакомиться лично. Она явно не отличалась дружелюбным нравом.              Погода ежедневно проигрывалась по одному и тому же сценарию. Каждый день — новый повод пожалеть, что вообще вылез из дома. Сначала меркло солнце, потом ураган, потом снег сбоку, а потом вдруг всё сразу. Но после зимнего солнцестояния снега станет ещё больше, а каждый, кто сунется в лес, подпишет себе добровольное путешествие в Хельхейм. Поэтому все, абсолютно все старались подготовиться заранее: ещё за одно полнолуние до наступления суровых морозов охотники уходили с палатками в ущелья и возвращались с олениной, мясом дикого яка и медвежьими шкурками; более сильные викинги укрепляли стены зданий, проверяя, не пробирается ли ветер сквозь щели, а портные спешно сшивали новые кожухи, меховые стельки и ковры на дубовые холодные полы.              Его семья же готовилась круглый год. К сожалению, вырасти носителем благородной фамилии лекаря-целителя в каком-то там поколении — Тэхён пропустил отцовские уроки истории — среди людей, для которых шрамы и синяки вовсе не недостаток, не досада, а гордость и украшение, оказалось самым неблагодарным занятием на свете. Выходных практически не бывало, а отдыхом омега называл те несчастные мгновения за котелком, когда он мог постоять со ступкой и, перетирая имбирь, наконец позволить призадуматься, помечтать о тишине и о том, как закончит свои дела и сбежит рисовать на облюбованный утёс. К счастью, эти два пункта отлично переплетались между собой.              В лечебнице, где он практически жил и только переночевать уходил домой, всегда было тихо, а за счёт того, что солнце сюда мало проникало, ещё и темно. Но Тэхён находил эту темноту по-своему уютной, полностью свыкся с ней и чувствовал себя абсолютно комфортно. Брат много шутил, что он самая настоящая летучая мышь — променял людей на растения и шикал злобно на кого-то, кто посмел поглумиться над его забавной привычкой разговаривать с ними. А как по-другому, если они лечат лучше, если чувствуют себя нужными и любимыми? Ничего они не понимали, глупые.              Внутри царил упорядоченный хаос. Воздух здесь навсегда пропитался дымом, полынью, сушёными ягодами и уставшими людьми. Главный зал был просторным, но невысоким — потолок уходил в балки, с них свисали лианами некоторые засушенные травы. Вдоль стен стояли деревянные столы и старые сундуки, в и на которых — десятки склянок из стекла и глины, стопки холщовых повязок, корзины с самым разным наполнением, какие-то непонятные камни, самим Óдином принесённые, о полезных свойствах и в помине никто не знал, но выбросить всё равно было жалко. У одного такого сундука даже было своё название. «Хорошая попытка, но нет» — туда складывали неудачные зелья, которые не сработали, но вкусно пахли. Именно оттуда Тэхён доставал духи из листьев горной мяты, настоя еловых шишек и пару капель молока из семян северного мака. Мини-подарочек, чтобы пациент не расстраивался. И совсем необязательно ему знать, что изначально такой «подарочек» был заготовкой для какого-нибудь скрепляющего.              — Постарайся лишний раз руку не нагружать, желательно вообще ею ничего не делать. Максимум омегу своего погладить. — Тэхён моментально поймал чужой вопросительный взгляд. У него не получилось скрыть возмущение безмолвным вопросом, поэтому он выдохнул тихим: — Да, даже ложку держать в левой.       Викинг перед ним, несмотря на свои размеры и внешнюю грозность, сейчас был похож на маленького озорника, которому родители не разрешили со скалы сигануть в океан. Ну а что говорить, если на них всех целебных мазей не напасёшься? Количество, которое он предусмотрительно попрятал в трельяжи кладовой, стремительно заканчивалось, и почему-то кроме него — ни отец, брат только изредка — этот запас никто не восполнял. В его глазах читалось искреннее непонимание, как за такими мышцами скрывался перелом. Он скомканно поблагодарил и, позволив парню проверить надёжность бандажа в последний раз, еле вытиснулся через слишком скромный для его параметров проём.              — Когда ж тебя хоть кто-нибудь соизволит погладить, м?              — Хён, пожалуйста, не тряси воздух без надобности, — угрожающе предупредил Тэхён, всем своим видом грозового облачка показывая то, что с ним шутки плохи.              Его брат и до этого тынялся без дела и по своей полезности выигрывал разве что календулу в горшке, и то, свои плоды та принесёт ближе к весне (из неё получается отличная мазь для заживления ран). В отличие от самого Чимина — от него всегда мало чего дождёшься. Он был похож на большого настырного москита, который уже битый час подряд заглядывал в каждый угол их уютной лечебницы и записывал, что есть, что нужно заменить, а что явно в дефиците. Только при этом не забывал время от времени заглядывать ему через плечо, за что сразу получал сердитый взгляд, комментировать все свои наблюдения и действовать на нервы не только самому Тэхёну, но и посетителям лечебницы.              Его можно было описать словом «чересчур». Чересчур для своего уязвимого положения — тридцать недель всё-таки, а продолжает носиться туда-сюда неугомонным ураганом, неизменно придерживая свободной ладонью круглый живот. Тэхён всё удивлялся его гиперактивности, а ещё отчаянному желанию вместо отдыха продолжать находиться здесь — в пропитанном посторонними запахами замкнутом помещении, с ежедневным стрессом и кучей работы. Он на его месте свалил бы при первой возможности и занимался чем-то более полезным, например, вынашиванием племянника абсолютно здоровым малышом. Но старший омега такой же лекарь, как и он сам, тем более с ещё большим на четыре года багажом опыта: Чимин без проблем мог и сам различить своё состояние и вылечить любой недуг тоже сам.              В общем, младший как задавал вопрос, так и самостоятельно отвечал на него. Если честно, предпочитал вообще вовремя заткнуться, чтобы не волновать чужую, ставшую чересчур ранимой натуру, и лишний раз помочь, даже если помощь тому не требовалась. Самому Тэхёну так было спокойнее.       — А то что? — Чимину до его угроз было как морю до капли дождя. — Вон как исхудал, даже не за что подержаться. Один скелет да кожа. Кроме ягод из палисадника ты хоть что-нибудь ешь? — продолжил невзначай допытывать он, совсем не замечая, как лицо брата покрылось мрачной тенью.              — Ем-ем, не переживай. Тебе грузить голову вредно.       Из младшего клещами всё надо вытаскивать. Вечно гордый, пытающийся кому-то что-то доказать. Колючий, как ёжик, которого старший тайно от мужа подобрал с сырой улицы и которому с недавнего времени начал отдавать приличную порцию своего ужина. Чимин нарочито громко фыркнул и, слава Óдину, больше не затрагивал эту тему. Вернувшись к списку, стал мурлыкать под нос заевшую мелодию.              Тэхён вздохнул. Он правда любил и ценил его, просто тот иногда, как он уже прежде говорил, «чересчур». Пока омега острым клинком точил уголёк, чтобы пополнить важные за день наблюдения в дневник, взгляд зацепился за плывущие за окном пушистые синие облака. Сегодняшний закат обещал быть воистину прекрасным: хоть солнце ещё было над островом, оно стремительно тускнело и отдавало свои краски небу. Будущий пейзаж уже маячил перед глазами готовой идеей, а мысль о том, чтобы побыстрее перенести его на шершавую бумагу, заставила зажечься пламя не только в карих глазах, но и в самом сердце.              У него недавно получилось высушить красный из прокалённой глины для предзнаменующего холода заката — то, что надо. Самый подходящий оттенок, можно ещё добавить немного оранжевого, жёлтого, выжать из ягод пурпурный… Только бы успеть, краску же перед использованием нужно…              — На что засмотрелся? — Мягкий и, к сожалению, очень знакомый голос эхом разнёсся под крышей.              Тэхён чуть не порезался и еле сдержался, чтобы не ляпнуть что-нибудь нехорошее, потому что молодой человек перед ним нарывался на грубости лишь одной своей небрежной позой.              «Ну вот, — мелькнуло в голове. — если день и собирался сделаться хуже, именно этим он сейчас и займётся».              Минхёк — отдельный экземпляр племени Хулиганов. Если омега мог бы описать брата исключительно в позитивном ключе, потому что любил до безумия даже за все его странные замашки, то этот, в его понимании, нарывался на самые саркастичные прилагательные. Слишком хороший, слишком разговорчивый, слишком правильный. Всё время рядом, всегда улыбчивый, всегда старающийся быть полезным.              Идеальный сын идеального вожака. Рос достойный подражатель самому Стоику Обширному.              Он был симпатичным, да, даже чересчур — вечно лезущая на глаза солнечная улыбка, ямочки на щеках, всегда взъерошенные (единственное, что выбивалось из вылизанной картинки) тёмные вьющиеся волосы, этот вечно уверенный пронизывающий взгляд и манера говорить, будто каждый его шаг заранее был прописан где-то в легендах про викингов-героев.              И, как показала практика, Минхёк отличался ещё и своей настырностью. Он был из тех самых, кто никогда не понимал намёков и был способен обойти десять кругов ради того, чтобы доказать своё. Его настойчивость опасно граничила с природной упертостью. С ним просто невозможно было поругаться — в споре он не вспыхивал, а с холодным расчётом выжидал, миленько улыбался, и потом в итоге делал по-своему. Да так, что у тебя не оставалось ни единого аргумента, кроме протяжного, громкого и злого: «Да отвянь ты уже!».              И сейчас он стоял, уперевшись о деревянную балку с накинутым на плечи плащом, с соблазняющей улыбкой и приподнятым подбородком, осматривал словно заморское сокровище.       — Да так, задумался, — коротко ответил Тэхён, пряча рабочий клинок в свёрнутую в три слоя тряпку. — Можешь прикрыть дверь? Пускаешь холод внутрь.              Тэхён понадеялся, что тот захлопнет дверь и останется за нею, а он пополнит сегодняшние наблюдения:              «чай из зверобоя смягчает кашель», «мазь из жира и коры держится дольше», «у Чимина снова болит поясница, а он, зараза такой, не признается» …               …но Минхёк сделал всё с точностью наоборот.              — Ты уже освободился?              Омега повёл плечами, этот парень такой предсказуемый. Он едва ли заметно усмехнулся своим мыслям, прикидывая разворачивающийся сценарий их диалога.              — Нет, мне ещё настойку от кашля нужно разлить по банкам. Сам понимаешь, дело очень кропотливое. Займёт много времени.              — Звучит ответственно. — Он замер на месте, но не ушёл. Ему нравилось бить рекорды их маленьких разговоров и испытывать границы. Даже если эти границы самого омеги.              — Угу. Я тебе… э-э, обязательно скажу, если в моём плотном графике появится свободное окошко. А сейчас, прости, но мне нужно возвращаться к работе.              Омега на носочках развернулся и чуть ли не влетел в сияющего ярче ручейка на солнце Чимина. Он появился буквально ниоткуда, и теперь рассеивал темноту своей наполненной энтузиазмом очаровательной улыбкой.              — Тэхён, ты иди-иди, а я тут сам управлюсь, невелико дело.              Отдалённое подобие победы, появившееся на лице, после того как, по его мнению, у него получилось мягко отказать, исчезло падающей звездой, сменившись откровенным раздражением. В воздухе повисло напряжённое молчание. Минхёк первым опомнился и нарушил тишину.              — Так, получается, окошко появилось уже?              — Да, он совершенно абсолютно точно свободен! — У Тэхёна чуть глаза не выпали от безаппеляционности Чимина — вот так просто сдать его.              — Не хочешь тогда прогуляться к океану? Закат обещает быть особенным.              — Хён-а, тебе разве не нужна будет моя помощь? — Омега покосился на брата с самым умоляющим взглядом на свете, но тот внезапно стал великим слепым.              — Я беременный, а не больной, а это просто склянки и половник. Не тяжёлый, Тэхён, а самый обычный, — угрюмо заметил старший. — А ты давай иди и хорошо проведи время! И не волнуйся за меня, если что, попрошу Юнги помочь запереть тут всё.              Чимин больше не собирался слушать чужие возражения и, накинув на него свой меховой тулуп, двумя ладонями подтолкнул младшего на выход. Они с Минхёком неуклюжей кучкой вывалились из тёплого помещения.              — Хорошей прогулки! — звонко крикнул он напоследок, и Тэхён мысленно наградил его медалью за первое место в конкурсе самых неожиданных предателей.              — Ну что, пошли? — Минхёк снова сверкнул белозубой улыбкой и протянул ладонь в перчатке, но омега вежливо отказался, сославшись на нежелание отморозить руку.              Тэхён невольно зажмурился от резко ударившего в лицо холода. Мороз кусал щёки и кончики пальцев, заставлял жителей Олуха поплотнее кутаться в свои шубки и поскорее передвигаться по тропинкам, не замечая ничего и никого вокруг. Идеальная погода для прогулки, ничего не скажешь. Рисовать тоже резко перехотелось, хотя, возможно, на одном из его любимых мест — небольшом выступающем утёсе буквально в десяти минутах от деревни, можно было бы спрятаться от непогоды за могучими скалами. Он подумает об этом позже, если ещё не стемнеет.       — Чимин, значит, себе там греется, а я… — пробормотал Тэхён себе под нос, цепляясь ладонью за толстый ворот и закрывая им себе голую шею.              — Ты что-то сказал?              — Холодно очень, говорю.              — А, — понимающе протянул альфа, — просто иди ближе и не будешь мёрзнуть.              — Спасибо, но я предпочту обморожение.              Снег был рыхлым, скрипел под ногами. Он в который раз мысленно ругался на беспечность старшего брата — сколько раз он просил обратиться к местной портнихе с просьбой пришить этот чёртов капюшон? То, что это был его тулуп, он ни капельки не сомневался — отголоски родного запаха мяты мягко укрывали и с трудом, но пытались утихомирить бушующий внутри ураган. Тэхён вдыхал его как успокоительное. Сегодня настроение у него было одним из самых дождливых за последние дни. Возможно, на нём сказывалась стремительно приближающаяся течка, а, возможно, это был впереди идущий, не совсем приятный сердцу собеседник. В любом из случаев — состояние было плеваться ядом. Погружённый в нелепые мысли, омега споткнулся о небольшой валун и еле-еле смог удержать равновесие.              — Снова улетел куда-то на драконе, — хмыкнул Минхёк, слегка сбавив темп, замечая, что лекарь еле поспевал за его широкими шагами, а сейчас и вовсе чуть ли не упал. — Я считал дни, чтобы пригласить тебя куда-нибудь, но при этом не быть слишком навязчивым.       «У тебя не получилось.» — Тэхён понуро кивнул и уткнулся носом в шерсть на вороте. Он рассматривал кристальные снежинки под сапогами и вертел в голове мысль, каким таким образом можно перенести идеально-белый на жёлтую, местами даже грязную бумагу. А если… нет, кажется, никак.       — Скажи, — не выдержал альфа ещё одной долгой паузы между ними, — дело настолько во мне?       — Прости?              — Что мне сделать, чтобы ты хотя бы разок взглянул на меня?              Тэхён поднял равнодушные, готовые заморозить не хуже здешнего мороза глаза. Альфа перед ним выглядел так, словно действительно не понимал, какой была его самая главная ошибка — на что-то надеяться. На губах того играла расслабленная улыбка, в то время как взгляд отражал лёд взгляда омеги.              — Всё, доволен? — спокойно переспросил младший. — Можно обратно?              — Я не совсем это имел в виду.       Вновь подул ветер, и омежьи тёмно-каштановые волосы с удовольствием подхватили танец стихии. Две маленькие косички, в которые были вплетены несколько алюминиевых колец, постукивали по его лбу. От холода моментально покраснели щёки и нос. Тэхён не глупец, прекрасно понимал, о каком взгляде просил Минхёк. И от этого внутри только крепче сводило.              — А ты уверен, что тебе оно нужно? — прищурился он. Тон голоса всё ещё оставался пренебрежительным.              — Разумеется. Я же не просто так тебя позвал.              — Сомневаюсь, — покачал головой омега. — Обычно ко мне приходят за помощью.              — Может, и мне она нужна.              Его расслабленность действовала на нервы сильнее, чем жалкие попытки сблизиться. Складывалось ощущение, что у него всё под контролем, что он был уверен в том, что его внимание — это комплимент, а не пытка, и Тэхёну очень сильно хотелось пошатнуть эту мнимую уверенность. Если бы стереть подчистую его характер, вложить в грудь другие ценности и душу, то, возможно, Тэхён пересмотрел бы своё мнение насчёт него. Однако омега понимал, что от любого угольного карандаша всегда оставался бы след, а заниматься чужим перевоспитанием у него явно не находилось ни желания, ни даже маленьких его проблесков.              Он не ненавидел его, нет. «Ненавидеть» — слишком громкое слово для того, кому по большей мере было всё равно. Скорее… уставал. Уставал от его присутствия, от слишком громкого голоса, от того, как альфа всё время заполнял собой воздух. И запах его тоже не нравился — слишком обычный и понятный — древесный и грубый. С ним нельзя было просто постоять и помолчать. С ним не было комфортно.              — Тогда тебе к моему брату, — абсолютно спокойно сказал омега, словно самую элементарную вещь на свете. — Он с ума сходит от спасения всех подряд.              — А ты, значит, никого не спасаешь? — парировал альфа, хитро прищурившись, будто пытаясь проникнуть в голову лекаря и найти ответы на все интересующие его вопросы.              — Я не умею лечить головы, мне больше нравится изготовлять и вот этими руками вправлять кости. Двумя словами — слишком занят, чтобы заниматься чужими комплексами.              Между ними натянулась тонкая невидимая нить, которую даже самый острый нож не смог бы разрезать. Они замолчали, медленно двигаясь к краю деревни, откуда начиналась тропинка к импровизированному порту, а уже оттуда и к океану — рукой подать. Самым безопасным способом добраться к пляжу являлось спуститься по деревянному помосту. Но омега считал это очень-очень глупой идеей. Ведь даже отсюда было видно, как ветер гнал по воде крошечные льдинки.       — Ты бы хоть улыбнулся разок. Природа всё-таки старалась, — заметил Минхёк, когда они скрылись за ближайшим поворотом.              Тэхён, до этого действительно обращающий внимание только на то, чтобы не поскользнуться и не спародировать настоящего дракона, прямиком слетев до воды, не сдержал чересчур восторженного вздоха, когда поднял глаза с земли на небо. Домики викингов больше ничего не загораживали, и теперь вид можно было рассмотреть в мельчайших подробностях. Закат действительно выдался завораживающим: небо выгорело до медных и багровых оттенков и сейчас тонуло в пурпуре, а тонкие осенние лучи солнца цеплялись за горные склоны, делая их похожими на раскалённые кромки клинков. Впереди был застывший океан, спокойный настолько, что казалось, словно кто-то прижал к нему ладонь, вмиг утихомирив все волны.              Альфа улыбнулся, довольный его невольной реакцией. Природа здесь и в самом деле никогда не обижала своими видами. Они спустились чуть ниже, ровно настолько, чтобы чьи-то любопытные уши не дотянулись до личного, если таковому было суждено случиться. Минхёк предложил не спускаться прямо к кромке воды в целях безопасности, не рискуя срываться в бурю, Тэхён согласился. Они остановились где-то на середине помоста и, уперевшись локтями в холодные перила, оба решили, что и отсюда и корабли, и небо, и океан складывались в общую панораму не хуже, чем если бы они были внизу.               — Знаешь, тебе бы иногда стоило выходить за пределы лечебницы. Ты же живой человек, а не комнатное растение.              — Спасибо за совет, но я не жалуюсь. Я люблю сидеть в темноте и чувствовать себя комнатным растением. — Омега дёрнул уголками губ. Наконец-то наклёвывалось что-то более интересное, чем обмен любезностями. Минхёку, очевидно, тоже надоело молчать.       — Но ты ведь молодой, умный, можешь хоть завтра занять место отца в совете. Я знаю, что тебе предлагали… ну, учитывая ваши трудности в семье, — осторожно спросил старший и сделал вид, что любуется закатом — язык явно сболтнул лишнее.              — Чтобы что? — пустил истерический смешок Тэхён, вновь зажмурившись. Ветер по-прежнему толкал за собой, хлестал по красным щекам, стонал над фьордами, в то время как солнце уже клонилось к горизонту. — Получить больше насмешек или стать поводом для новых слухов, что возраст жмёт, а я единственный, кто всё ещё без потомства? Сам знаешь, омегам не место за столом переговоров. Мы слишком нежные и хрупкие натуры, от одного чёрствого слова ломаемся, а от крика и вовсе начинаем плакать.              — Может, ты просто боишься, что до тебя кто-то дотронется и ты не выдержишь.              — Не льсти себе, — издевательски бросил лекарь, выгнув бровь, — от твоего прикосновения я максимум простужусь.              Старший усмехнулся, но в его взгляде промелькнуло что-то другое — раздражение, а может, даже задетое самолюбие. Его глаза сузились, и он вдруг наклонил голову чуть вбок, как будто рассматривал зверька, который вот-вот кинется в драку.              — Знаешь, говорят, самые неприступные омеги потом оказываются самыми покладистыми. Просто нужно найти к ним подход.              Тэхён замер, и редкие пролетавшие снежинки вмиг неприятно прилипли к длинным ресницам. Его лицо всё ещё пыталось нацепить насмешливую тщеславную маску, но нельзя было отрицать, что слова альфы заставили испытать жгучий дискомфорт и моментальное отвращение. Он не поверил в то, что только что услышал.              — Подход? — переспросил почти без интонации. — Интересная теория. И ты, значит, решил проверить её на мне?              Альфа хотел что-то ответить, но омега выставил ладонь в паре сантиметров от его лица, разъярённым зверьком зыркая на него снизу-вверх — всё же Минхёк был многим выше него.              — Скажи честно, зачем ты это делаешь? Трёшься возле меня, приглашаешь на эти недо-прогулки, лезешь с разговорами, будто тебе есть до меня дело. Сближаешься с моим отцом, подмазываешься к брату — думаешь, они каким-то образом повлияют на моё решение? — Тэхён полностью повернулся к нему корпусом, звуча очень отрывисто и бесцветно. Не слова, а сплошной стук камней. — Чтобы потом хвастаться среди своих дружков, что у сына вождя новое достижение? Что укротил неукротимого?              — Я не такой.              — А какой? — грубо перебил его младший. — Другой? Особенный?              — Прекрати, — нахмурился альфа, пряча злость, которая была вызвана тем, что омеге удалось перевернуть его едкое высказывание против него самого. — Я отношусь к тебе с уважением, Тэ, и прошу в ответ того же.              — Я не игрушка, Минхёк. Не проверка твоего обаяния, не разменная монета и не повод блеснуть перед твоими друзьями. Меня нельзя пощупать и найти «подход». Кого угодно на Олухе, но не меня.              — Ты слышишь только то, что хочешь слышать, — предупреждающе сказал старший, сжимая кулаки в карманах. Воздух вокруг него пропитался тяжёлыми нотами — он просто чудовищно плохо сдерживал своё откровенное недовольство. — Не время показывать характер, Тэхён. Ты же знаешь, чему быть, тому не миновать. За нас уже всё решили, и я не вижу смысла препираться.              — Нет, — устало прозвучало в ответ. — Всё намного проще. Я предпочитаю игнорировать. И продолжу это делать, пока будет получаться. Я никого не трогаю и прошу лишь об одном — чтобы не трогали и меня. Неужели это так сложно?              Альфа хотел было что-то сказать в ответ, но все аргументы и доводы застряли в горле острой костью. Единственное, что удалось с трудом протолкнуть:              — Ты невозможный.              Тэхёновы губы скривились в свойственной ему победной ухмылке. Он уже жалел о потраченном времени, о том, что позволил себя так беспардонно выпереть из лечебницы и об услышанных словах. Надо было придерживаться принципа «игнорировать», как делал это последние дни.              — Вот именно, Минхёк. — Он развернулся и, зашагав в более быстром темпе, повторил уже себе: — Вот именно.       

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

             Разнеженный от ласки Чимин податливо отвечал на ленивые поцелуи Юнги, пока его юркие пальцы щекотали худощавый торс незатейливыми узорами. Их спальня была практически полностью погружена в глубокую темноту за исключением нескольких свечей, излучающих приглушённый тёплый свет. Именно он заставлял тени на бледной коже мужа сплетаться между собой в неторопливом танце, пока омега, оторвавшись от настойчивых губ возлюбленного и положив голову на его плечо, гладил подушечками выступающие рёбра.              — Юнги-хён… Ты уже спишь?              Альфа, уткнувшись носом во вкусно пахнущую макушку, пустил смешок в пушистые каштановые вихри, а затем ответил:              — Нет, а ты?              Чимин слегка поднял голову вверх, встречаясь с ним взглядом.              — Что случилось, лучик? — обеспокоенно спросил Юнги, заметив домиком сложенные брови и неестественно опущенные уголки губ. Он моментально пробежался глазами по любимому лицу, вниз по животу в поиске видимых и невидимых повреждений. — С малышом что?              — Нет-нет, с ним всё в порядке. Это со мной не всё в порядке, голова ходит ходором.              — Расскажешь?              — С Тэхёном творится что-то страшное. Незадолго до того, как ты пришёл ко мне помочь, он вернулся с прогулки с Минхёком…              — Так это же хорошо, разве нет? — Альфа крепче обнял одной рукой возлюбленного, в то время как другая мягко остановила процесс рисования на теле, переплетая свои пальцы с его.              — Да я тоже так думал, пока не подошёл ближе. У него было такое выражение лица… словно он плакал, понимаешь? Я пытался расспросить, как всё прошло, но он только молчал, а потом и вовсе ушёл.              — Может, у него свои причины были на то.              — А вдруг Минхёк сказал ему что? А если, не дай Óдин, ударил его?              — Не кипишуй, лучик, — губы альфы поддерживали разговор, в то время как сам он боролся с наваливающейся после долгого рабочего дня усталостью. — Не думаю, что Минхёк позволил себе и пальцем прикоснуться его. Он хороший парень, ему можно доверять, а Тэхён уже достаточно взрослый, чтобы дать отпор. Видал, как он чётенько топором в дерево бьёт?              Медленный и ритмичный стук мужчины чудодейственно вселял спокойствие и в него самого. Он прижался к его груди, уперевшись на неё мягкой щекой, и еле сдержался, чтобы не расплыться лужицей от удовольствия. Но тревожные мысли всё равно никуда не девались, напротив — казалось, заполнили всё его естество.              — Просто даже с топором он не из тех, кто покажет, если ему больно, — продолжил омега после недолгой паузы. — Упрямый до жути, всё держит в себе. Даже когда он ещё совсем крошкой падал и разбивал колени, всё равно улыбался и говорил, что всё хорошо. А потом разливал воду и папины настои по всему дому, потому что в темноте пытался их промыть.              Юнги вновь усмехнулся, поглаживая большим пальцем по его запястью.              — Кого-то мне он напоминает… Кого-то, кто сейчас со мной в одной постели.              — Я серьёзно, вообще-то, — обиженно свёл брови к переносице Чимин. — Он больше не крошка, но у меня всё равно за него болит душа. — Его голос стал ниже, теряя свой цвет. — Особенно за то, что вижу, как он ломается каждый день, но ничего не могу с этим поделать… Дом он избегает, со мной давно перестал делиться, хотя между нами никогда не было секретов, а с отцом вообще почти не общается. Он стал совсем другим… пустым, что ли? — Он поднял глаза, и альфа увидел в них первые кристаллики слёз. — Я скучаю по его улыбке, Юнги, уже почти год прошёл.              — Эй, перестань, всё образуется, вот увидишь, — спокойно отреагировал на подступающую истерику альфа, притягивая возлюбленного ближе. Сейчас его растрогать могло что угодно, и Юнги практически научился справляться с такими резкими проблесками самых разных эмоций. Не мог не — его папа сразу давал подзатыльник, если только краешком глаза уловил грустного зятя. Он явно любил Чимина больше собственного сына. — Потеря — совсем не то, что можно пережить быстро. И после всего того, что вы пережили, совсем неудивительно, что он закрылся в себе. Дай ему время.              — Я боюсь, что оно делает только хуже, — хмуро ответил омега, натягивая покрывало на свои обнажённые плечи. Хотелось спрятаться под ним от собственных пугающих накручиваний. Альфа совсем не жалел дров, желал, чтобы муж перманентно чувствовал себя в тепле и добре, поэтому исходящий жар от стен и прижатого к нему горячего тела сделало одежду липкой ненадобностью.              Чимин тем временем тихо продолжал:              — Он злится на всех: на отца, на Минхёка, на меня, на себя. А сегодня я видел, как он смотрел в сторону леса… будто хотел там просто исчезнуть. — Его голос окончательно перешёл на еле различимый шёпот. — Я чувствую, что он скоро что-то решит.              Юнги выдохнул и губами коснулся его виска, чтобы вскоре психануть, сгрести в охапку и начать успокаивать ещё и убаюкивающими качаниями.              — Ты не сможешь помочь, если будешь настолько тревожиться вместо него, понимаешь? Иногда нужно просто стоять рядом. И даже если очень хочется, всё равно не вмешиваться, а просто держать за руку.              — Но он же мой маленький брат… — отрицательно покачал головой Чимин, словно открыл простую истину. — Я должен попытаться что-то сделать.              — И ты делаешь, лучик, — ответил старший. — Ты постоянно о нём думаешь, беспокоишься, помогаешь, хотя не должен, — шуточно пожурил он. Состояние Чимина для него первоочередно. — И он это знает. Поверь, хороший, он уже не ребёнок. Найдёт свой путь. Даже если он проходит сквозь лес и бурю.               Омега зажмурил глаза, тщательно анализируя и как будто бы примеряя эти слова на себя. Сердце невольно наполнилось тёплым светом, а надежда затрепетала как маленькая птица, ожившая после долгого сна. Возможно, Юнги прав и стоит немного подождать? Он устало улыбнулся и оставил мягкий неуловимый поцелуй на груди мужа.              — Как у тебя всегда получается найти, что сказать?              — Просто я умею не паниковать, когда того не требуется. — Юнги провёл узкой ладонью по его спине, словно смахивая все лишние мрачности. — Если он ушёл в себя — пусть немного побудет там. Думаю, ему даже полезно будет.              — Только бы выбрался… — почти неслышно выдохнул младший. — Только бы не заблудился у себя в голове насовсем.              — Всё будет хорошо.              Тревога немного умерилась, Чимин успокоился, но, лишившись всех плохих эмоций как-то чересчур сразу, он как будто вместе с ними истратил и последние крупицы энергии — ещё немного повозившись, убаюканный правильными словами, родным феромоном возлюбленного и ритмичными покачиваниями, заснул почти что моментально.              За окном ветер вздохнул и, подслушивая их разговор, унёс эти слова прочь — туда, где Тэхён уже целенаправленно шагал в темнеющий лес.              Полная луна улыбалась ему словно гордая мать; тянулась к нему серебристыми тусклыми лучами, и, желая укрыть от ночной прохлады, подсвечивала чересчур знакомую тропинку. Она вела вниз, к подножью скалы. Наверное, он её и вытоптал, потому что никто, кого он знал, обычно не забредал настолько далеко.              Возможно, Чимин бы начал причитать. Что это опасно, безрассудно, неразумно, глупо — Тэхён даже вообразил в голове его голос, возмущённое выражение лица и руки в боки — совать свой красный от мороза нос в ночной лес. Возможно, в чём-то он был бы прав. Здесь и волки водились, и большие парнокопытные, и дикие кабаны, и омега мог поклясться, что как-то он видел медведицу с детёнышами на полянке, что делало её самым опасным здешним хищником. Но их стало куда меньше — племя Хулиганов филигранно вычищало всё живое ради еды и тёплого меха.              Память, предательница такая, снова увлекла за собой по лабиринту трагичных воспоминаний, которые он хотел кинуть в топку и смотреть как события из детства, когда ещё ребёнком он стоял по щиколотку в высокой траве и наблюдал, как дядя с его другом убили молодую самку оленя, превращались в пепел. Широко распахнутые глаза маленького омежки следили за тем, как тело сделало последний судорожный вздох, как кровь торопилась, бежала вниз, впитываясь в землю. Воздух насытился этим неприятным запахом, звенел от тишины, когда один из викингов небрежно вытер топор, усмехнулся со словами: «А этого малыша мы оставим, пусть подрастёт, наберётся жиру». Было непонятно и грустно, но ещё сильнее мерзко. Эта фраза навсегда отпечаталась отвратительным ожогом на сердце, и с тех пор он поклялся, что не съест мяса больше ни кусочка. Поэтому вопросы про ягоды из палисадника не казались уж такими шуточными.              Усталость и злость от собственного бессилия невольно собирались в уголках медовых глаз, и он не дал им покатиться по щекам, вытерев чересчур резкими движениями. Ему просто необходимо было проветриться, уйти как можно дальше от деревни, где даже собственный дом казался самым опасным капканом. Слёзы сейчас вот совсем ни к чему — во-первых, они застилали взор, во-вторых, лучше прыгнуть со скалы, чем реветь из-за какого-то дурацкого альфы.              Ещё и голова от непрерывного стресса трещала так, что хотелось забить в лоб ржавый гвоздь, и никакое лекарство, даже его собственного приготовления, не справлялось с пульсирующими висками. Тэхён списывал это на привыкание организма — за последние пять месяцев юноша плотно присел на подобные настойки, потому что банальные советы, которые он вычитал в папиных дневниках по типу «если мучает головная боль, приляг, выпей кружку воды или чай с мелиссой, по возможности сделай холодный или тёплый компресс…» уже читались и воспринимались как откровенная насмешка. Но от этого понимания легче, конечно, не становилось.              Здесь не было концентрации запахов, раздражающих чувствительные рецепторы. Наоборот, в нос забивался аромат свежести, сырых камней и влажных опавших листьев. Не было шагов соседей, только треск веток под собственными ногами, стрекот сверчков и редкий свист ветра, проскальзывающего сквозь густые иголки хвойных. Юный лекарь шёл меж стволов, вглядываясь в темноту ветвей, где могли притаиться самые опасные хищники. Но он понимал животных не хуже, чем растения, знал, что те создания вовсе неглупые — доверятся своим инстинктам, тем, что шептали ни в коем случае не приближаться к людскому поселению.              В этот раз он решил не просто погрустить, но ещё и полезным заняться. Омега крепко держал самодельный светильник за его извивистую железную ручку, в то время как на поясе неизменно висела потрёпанная использованием и годами сумка, а в глазах — ничего, кроме немеркнущей тоски. Знал безопасную дорогу назубок: до первой рассечённой молнией многовековой сосны, затем налево и прямо до величавой реки.              Тэхён остановился и, дивуясь собственному везению, подцепил ножницами несколько побегов лунолиста — редкого серебристого цветка, что рос исключительно у подножия водопадов и светился приятным холодным блеском. Он чем-то был похож на обыкновенную лилию: лепестки напоминали вытянутые язычки, но вспыхивали разве что не привычным пламенем, а необычно-синим. Из них и варили действенный настой, снимающий жар и лихорадку. Воистину прекрасное, созданное природой и поцелованное самой луной растение.              Омега аккуратно сложил срезанные цветы в холщовый мешочек, вдыхая спёртый воздух полной грудью. Пахло наступающей грозой, хотя на небе не было ни одного облака — они скрылись вместе с солнцем за горизонт. Он нахмурился своему странному наблюдению и, не придавая тому особого значения, не спеша пошагал в ещё одно место, которое смело мог назвать третьим домом.              Путь оказался длиннее, чем обычно, потому что снег подтаял, и земля под ногами стала вязкой. Идти приходилось медленно и, особенно зная свою удачу, осторожно, ведь поскользнуться на ровном месте и упасть мордашкой в болото не хотелось — от слова совсем. Потом объясняй всем излишне глазастым, откуда в ушах грязь и почему одежда в таком состоянии. День стирки на Олухе считался праздником по важности ничем не хуже Праздника Урожая.              Любимое укромное место — спрятанная от внешнего мира под толстым слоем воды неглубокая пещерка — встретило его привычным полумраком. Вход был узкий, но за ним открывалось небольшое пространство, укрытое от зябкой прохлады. Скалы нависали над ней и угрожали своим видом: чёрные, опасные, острые, но Тэхён их совершенно не боялся, наоборот, находил в них спокойствие и защиту от ветров. Он наткнулся на пещеру совершенно случайно: будучи ещё жаждущим приключений озорным подростком, попал под неожиданный ливень, шепча под нос молитвы как минимум не промокнуть до нитки и как максимум не умереть. Лило в тот раз как из ведра, настолько, что на расстоянии одного метра деревья смешивались с небом и размывались в большое тёмно-зелёное пятно, поэтому дойти домой в целости и сохранности стало тем ещё испытанием.       Укрытие нашлось за шумом водопада. Тогда оно казалось страшным, бездонным, невозможным найтись из-за количества камней, а теперь — по-своему уютным. Здесь ему нравилось думать о своём, не отвлекаться на шум деревни, когда он находился в процессе заготовления ингредиентов — травы всё всегда чувствуют, и чем спокойнее ты всё делаешь, тем лучше будет эффект. Он обустроил пещеру под себя, сложив в углу старую ступку, пару фляг, деревянную коробку с самыми личными вещами и разложив тряпку, на которой постоянно сушились какие-то ягоды. Даже притащил старое одеяло, чтобы можно было приходить сюда и просто… на самом деле Тэхён не знал, зачем его принёс — несмотря на свою безрассудность, ночевать на холодных камнях в дремучем труднопроходимом лесу ему не казалось хорошей идеей.              Тэхён даже сам не заметил, как дошёл. И вновь удивился своему обретённому таланту в мгновение забываться и выполнять будничные действия совершенно бессознательно. Просыпаться лишь тогда, когда ложка неприятно скрипела по пустой тарелке, когда Чимин раздражённо щёлкал пальцами перед самым носом, потому что «Тэ, ты снова летаешь в облаках», или когда пациент жмурился и цедил сквозь зубы «больно». Омега покачал головой самому себе. Явно не талант — настоящее проклятие. Ненасытная пустота, которую с недавних пор он носил в сердце, широко раскрывала пасть и утягивала всё глубже и глубже: все эмоции, чувства и воспоминания таким сумбуром летели мимо радости, печали, страха — на самое-самое дно, где абсолютно всё застывало в слоях апатии. На душе была неизмеримая синяя пустошь. Мелководье, в котором отражалось пасмурное небо. И в его центре стоял один он, окружённый холодом, страхом и… одиночеством.       Юноша достал мешочек с сокровищем травника, расстелил по каменистому полу тряпку и разложил на ней срезанные побеги. Лунолист в темноте потерял своё серебро, но красота крайне необычного цветка по-прежнему завораживала и заставляла хотеть провести пальцами по ребристым граням. Как человек с чувством прекрасного, ему было жалко срезать и топить белоснежный цвет в кипяченой воде, но как опытный лекарь он очень тяжко вздыхал и принимался обрывать лепестки. Полезные свойства растения было сложно чем-то заменить.              Монотонные движения приносили ожидаемое спокойствие. Светильник примостился на плоском камне, и теперь тени, подсвечиваемые на омежьем личике, рисовали на нём мягкими тёплыми красками. Пахло грозой всё сильнее, как будто прямо над головой низко нависли тучи и обещали тотчас же заплакать — Тэхён списал это на своё внутреннее состояние. Может, им тоже хотелось вместе с ним за компанию.              — Здесь кто-то есть?              Омега, молниеносно схватив светильник, повернулся в том направлении, откуда донёсся резонирующий, подобный раскату первого грома, звук. Сначала приглушённый, но достаточно слышимый, чтобы он поверил, что ему не послышалось.              А потом ещё один, похожий на короткий сиплый вздох — как раз такой, чтобы он начал молиться всем известным богам.              Пламя тихо трепетало, и тень от его руки застыла на стене — тоже боялась пошевелиться первой. Он проморгался в надежде отпугнуть слуховую галлюцинацию. Не получилось — теперь к звенящей тишине он, наоборот, только сильнее невольно прислушался.              И услышал.              Сердце окаменело. Замедлило свой темп, молотком стуча о грудную клетку, грозя разбиться страшной смертью о рёбра. Напряжение проникло в каждую его клеточку, и юноше показалось, что если он просидит вот так ещё хоть секунду, то свалится без сознания.              — Кто здесь? — повторил он и не узнал потерявшего цвет собственного голоса.              Потому что чётко уловил глубокое дыхание. Не своё. Принадлежащее кому-то ещё.              Чужое.              Подступающая паника неприятным липким холодком прокатилось по загривку, мурашками рассыпаясь по коже, а во рту появился привкус чего-то горького и необъяснимого — на языке крутилось дурное, очень дурное предчувствие.              Пламя от тлеющей свечи в светильнике резко качнулось, и омега зажал ладонью собственный рот, чтобы не закричать: на него смотрели два огромных глаза. Круглых, неестественно цвета и узкими зрачками — омега никогда таких не видел, почти люминесцентных, глядевших на него прямиком из глубины пещеры.              «Может, по пути сюда я упал и приложился головой?»              Ему очень хотелось списать это на закружившуюся от усталости голову, что не могла по какой-то причине различить обычный солнечный зайчик от глупой предательской фантазии, в которой его уже убили, а тело уродливыми кусками разбросали по лесу. Но нет. Глаза продолжали внимательно его разглядывать, переливаться, и Тэхён понимал, что это не просто разыгравшееся воображение — в темноте сверкало настоящее, живое, осмысленное свечение.              Его сковал колючий ужас. Словно его действительно скинули со скалы в ледяную воду, а он, вовсе не умеющий плавать, пытался ухватиться за недостающий кислород и выплыть на поверхность, захлёбываясь собственным страхом. Всё внутри кричало истошным: «Беги! Не оглядывайся! Ну же, чего застыл, беги скорее!».              И в следующую секунду светильник с громким лязгом приземлился на землю.              Он вскочил, споткнулся о собственную сумку и рванул к выходу. Шум в ушах грохотал так, что заглушало всё вокруг. Бежал, не разбирая дороги: по скользким камням, топча прекрасные цветы лунолиста, по мокрой глине и заросшим корням. Невольно позволил той фантазии увеличиться в масштабах, обрести над ним вверх: теперь ему казалось, что вот-вот и он обязательно услышит за собой шаги. Что чудище из пещеры с дивными глазами где-то было уже рядом, оно обязательно гналось по его душу. Вгоняющие в панику глупые мысли заполонили всё нутро и заставили потерять бдительность: он раз поскользнулся и грохнулся коленом, но тут же вскочил, чувствуя, как щиплющая боль подгоняет сильнее. Вновь упал — на этот раз прямо в лужу. Грязь облепила одежду, тяжело повисла на ногах, но он не остановился.              Интуиция бежала вровень с другими чувствами, подталкивая на правильную тропинку, туда, где лесной мрак становился светлее. Когда бесконечные ветки и макушки деревьев сменились привычным пейзажем чистого звёздного неба и крыш под ним, он, кажется, только тогда осознал, что всё ещё жив. Добежав до домашнего заборчика, он остановился и моментально согнулся пополам, дрожащими ладонями вцепившись в колени. Дыхание рвалось судорожно — лёгкие словно сковало железными цепями. Хотелось их выплюнуть вместе с событиями последнего вечера.              Омега ощутил холодок, иголками вонзающийся вдоль позвоночника: ему явно не привиделось. Он же не сумасшедший какой-то, не умалишённый. Но почему тогда не заходит в дом, а выглядывает чудище из леса? Круглые глаза из пещеры до сих пор смотрели прямо на него, не моргая. А их поразительный оттенок, наверное, самый красивый из тех, которые он только видел на свете, впился в память обжигающим клеймом. Подобный цвет получался путём смешивания красного с синим, и что Тэхён, несомненно, знал — не рождался просто так и уж наверняка не мог принадлежать случайному животному. Уж точно ранее неизвестному. Но разве виду людскому не всё уже было известно?              Тэхён снова боролся с желанием задохнуться. В голове так много вопросов и мало ответов, что этот галдящий раздражающий комок хотелось вытряхнуть через ухо.              Слишком много за один вечер для одного него.              Луна продолжала спокойно освещать весь Олух, и в её холодном серебряном свете очень хорошо можно было различить одинокие силуэты спящих домов викингов. И один маленький, с выпрыгивающим как у воробушка сердцем, в царапинах и ссадинах на коленях, весь в грязи, с дрожащими руками и пустым взглядом, в котором только что поселился новый удушающий страх.              

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

             В голове у Чонгука беспрестанно звучало слово «безысходность». Для существа, полагающегося на собственную силу, точность инстинктов и выносливость, это было сродни концу света. Один такой уже наступил год назад, но к этой пропасти воспоминаний он даже и близко не хотел подходить, концентрируясь лишь на том, чтобы собрать крупицы собственной воли и не упасть заново в обморок. Затылок всё ещё нещадно ныл после последнего раза, когда всё перед глазами зарябило, и он с глухим звоном приложился о камень. И совсем не совестно за собственные мысли: часть альфы, та, которая напиталась ядом, не унималась с вопросами. Иронично, но стоило ли упасть таким образом, чтобы виском?              Хоть тело и впало в энергосберегающий режим, голова, в отличие от него, упрямо не хотела молчать. Где он? В пещере стоял сумрак — сюда не очень-то просачивался дневной свет, но судя по теням, солнце было высоко в небе. Столько незнакомых запахов… Вокруг смешивалась хвоя и что-то очень сладкое, даже пудровое. Как он сюда попал? Последнее, что он помнил, как его застала очень страшная и неожиданная буря, настолько суровая, что даже могущественные крылья вроде его не смогли противостоять порывам ледяного ветра и унесли в неизвестном направлении. Насколько сильно отдалился от назначенного маршрута? А если это уже и есть Тайный Мир? Почему тогда пахнет человеком?              Чонгук лежал на спине и даже не пытался посмотреть вниз, не мог заставить себя двигаться. Малейшее движение разносилось жестокой болью, эпицентр которой находился где-то внизу. Ощущение было такое, словно все нервные окончания и жилы стянули колючей проволокой и постоянно тянули вверх. В чуткий нос забилось что-то горькое, остающееся на языке неприятным металлическим привкусом. Он прекрасно чувствовал ядовитый ржавый капкан, впившийся в левую ногу надёжным врагом, и снова не шевелился, чтобы не заорать от того, как острые изогнутые зубчики глубже впивались в упругую плоть. Ему меньше всего сейчас нужно было, чтобы по звуку или распространившемуся запаху ослабшего зверя его нашли какие-то неразумные здешние хищники или ещё хуже — люди.              Он ощущал себя заложником собственного налитого свинцом тела. Его лицо было мертвецки бледным, всё затекло, жутко ныло, испачканные влажные длинные пряди рассыпались на лбу, прилипли к выгоревшим глазам и осунувшимся скулам, но сил не хватало даже на то, чтобы тряхнуть головой и избавиться от будоражащей нервную систему лишней щекотки. Хотелось просто подняться, сделать шаг к воде, попить и смыть липкую запёкшуюся кровь, но стоило хотя бы представить движение — тело рефлекторно дёргалось и вновь впадало в вязкую тьму. Аконит, чем был пропитан капкан, действовал чересчур эффективно. Он медленно поднимался по венам холодной склизкой змейкой, пытаясь сжать и намотать их на кулак. И от этого внутреннего холода становилось чернее, чем от самой рубленой раны.              Держаться в человеческом облике становилось практически невозможным. Он чувствовал, как Ночная Фурия недовольно фыркала, бесновалась, носилась туда-сюда с рвением перенять контроль. И выталкивать внутреннего альфу вниз, туда, откуда он обычно не высовывал свой любопытный носик и не вмешивался, Чонгук не видел смысла. Тот всё равно возьмёт верх: тело уже ходило судорогами, мышцы под натянутой кожей непроизвольно сокращались и перекатывались, а шрамы на лопатках привычно лопались. В случае угрозы его главной задачей всегда стояло — несмотря ни на что, защитить их обоих.              Он слегка повернул голову, и мутный взгляд наткнулся на маленькую холщовую сумку, брошенную у входа. Из неё выглядывал перемазанный сухой землёй блокнот, там же блестели рабочие ножнички, и рядом разлились лунными каплями необычные цветы. Чонгук таких ни разу не видел. В метре от них размазалась по камням потухшая свеча, валялось железное основание под светильник. Он смотрел на эти предметы слишком долго, надеясь, что они растворятся в воздухе. Но нет, они оставались на своих местах и мозолили глаза. Мужчина зажмурился, пытаясь выжечь из воздуха это пугающее предчувствие. То есть это был не дурацкий кошмар?              Усталое сознание путало границы реальности. Сквозь пелену видел тёплый свет, обрисовывающий тонкий силуэт и пушистые кудряшки. Тогда он лежал смирно, затаив дыхание, и боялся привлечь к себе внимание. Он не доверял людям уже очень давно, не делил их на плохих и хороших — они сразу без разбора воспринимались как самая большая опасность. Мужчина предпочёл любую хищную тварь риску встретиться с представителем одного из них. И всё же та тень… была слишком маленькой и хрупкой. Это делало чонгуков кошмар ещё хуже, ведь неизвестность, как правило, всегда оказывалась страшнее враждебности.              В тот момент альфа был слишком слаб, чтобы как следует отреагировать и напасть первым, наоборот, всеми силами пытался слиться с пещерой. Он помнил, как собственный самоконтроль вскоре дал ощутимую трещину, и лёгкий рык сорвался сам, низкий и хриплый, больше похожий на болезненный стон. А потом ещё один. И тогда сон рассыпался, воздух вдруг резко налился густым, тяжёлым, пропитанным паникой оттенком. Свет моментально исчез, а вместе с ним и силуэт.       Этот обрывок памяти ударил под дых сильнее, чем очередной спазм в ноге. Всё его бесстрашие моментально испарилось. Как он нашёл его? Он видел его… в каком виде? Что он теперь сделает? Расскажет? Приведёт остальных? Охотников? А если они уже на пути сюда? Сколько у него есть времени? Каждый вопрос резал по нервам клинком, и внутри всё сводило от осознания: он не владел ситуацией. Даже не знал, что именно потерял — безопасность или хотя бы шанс на неё.              Дракон внутри уже не просто вежливо просился, он взвыл в требовании взять контроль.       Сейчас угроза была самая настоящая, и она сладким, почти незаметным флёром легла на рецепторы. Феромон человека — омеги — не оставлял сомнений. Человек был здесь совсем рядом. Настолько близко, что мог коснуться его совсем беззащитного, мог убить, пока альфа накапливал силы, борясь с жизненно-необходимым сном. И эта предательская мысль отозвалась острым холодом. Тревога в груди скрутилась готовой напасть ядовитой гадюкой, и, хоть мужчина не мог назвать её причины, ведь в пещере кроме него никого не было, он знал, что не сможет обрести покой, пока отсюда не выберется. Отгрызёт лапу, чтобы смертельный аконит перестал ползти по венам к сердцу, но сотрёт любые о своём существовании следы.              Сумка вновь привлекла внимание, от неё его разделяло несчастных несколько метров. И судя по наполнению, в ней могло бы быть что-то полезное. У Чонгука не осталось времени на размышления: он оттолкнулся от земли, чтобы сесть, моментально хватаясь дрожащими ладонями за кружащуюся голову в попытке удержать её на месте. Вздох сорвался с сухих губ раньше, чем он успел подумать. В ушах звенело так, что приложиться виском обо что-нибудь острое — уже не казалось такой бредовой идеей. Осталось только каким-то образом дотянуться, даже если придётся унизительно ползти.              Но в следующий момент он понял, что не сможет удержать. Вторая ипостась начала буквально рассыпаться под весом боли. Яд давил на сознание, а страх ускорял превращение.              И всё в итоге треснуло от напряжения.              Ночная Фурия недовольно зарычала на него за такую беспечность. Сначала тихо, осторожно, давая шанс справиться самим. Но когда боль усилилась в три раза, она рванула вверх огненной вспышкой, разбивая хрупкие стены человеческой формы. Чонгук не любил процесс превращения, ведь хоть оно происходило быстро, ощущение было такое, что тело рвётся напополам. Он снова не сдержал стона, впившись пальцами в землю, когда спина неестественно выгнулась, рёбра привычно раздвинулись, а холодная кожа покатилась волной.              Когда всё внутри наконец хрустнуло и устаканилось, громоздкий тяжёлый хвост неуклюже ударился о камень, а родная ипостась привычно легла плотным панцирем, Чонгук вновь почувствовал, как мир стал плыть и смешиваться в тёмные разводы. Где-то глубоко в животе неприятно тянуло — яд продолжал свою работу и рассекал внутренности ледяными лентами. Он завалился набок, прикрывая глаза. Снова то самое стеклянное пустое, знакомое каждому дракону состояние, когда инстинкты вроде всё ещё держали тело на месте, но разум уже сдался, готовясь сорваться в пропасть. Эти симптомы ни с чём нельзя было перепутать. Превращение всегда забирало много энергии, а с допингом в виде аконита вместо тела оно оставило совсем пустой сосуд. Долго он не протянет.              — Чудище… ты ещё здесь?              Мягкий голос ударил по чутким перепонкам сильнее, чем ожидалось. Точнее, совсем не ожидалось. Чонгук вздрогнул, моментально открывая глаза, хоть наполовину был уже не здесь. Внутреннее эхо качнулось, и он тут же сообразил, что это не новый выкид сознания — оно не могло настолько сильно издеваться над ним, просто не могло. Кто-то действительно аккуратно жался к входу пещеры и держал в ладони светильник — брата-близнеца тому, что недалеко валялся разбитым.              Он вернулся. Почему? Зачем? Увидел его… и всё равно пришёл?              Человеческий силуэт перед ним откровенно дрожал — от страха? холода? злости? — и нервно покусывал губы. Омежье присутствие вновь насытило пещеру, и от этого внутри что-то тревожно перевернулось. Он пугал куда сильнее жуткого сна. Тот был иллюзорным и призрачным. А застывший у входа человек — точно существующим. Ночная Фурия боязливо прижалась к стеночке: он не один, на него смотрели. На него настоящего. Оценивающе пробегались заинтересованным взглядом и держались за ремешок ещё одной сумки, больше похожей на мешок, наверняка готовясь в любой момент вытащить оттуда оружие.              Всё, это точно конец — он не сможет защитить ни себя, ни напасть первым.              Парень сделал пару крохотных шагов внутрь, и Чонгук дёрнул шеей в попытке произнести хоть один звук, предупредить или попросить не подходить, но из горла вырвался только тихий влажный хрип.       Тэхён не мог поверить своим широко распахнутым глазам. Перед ним лежало полуживое доказательство всем теориям и мифам. Середина ночи сжала его в крепких удушающих тисках. Тогда, вернувшись домой до смерти напуганным, он долго смывал прилипшую грязь, а потом испепелял тёмные балки потолка. Не притворялся, что собирается уснуть. Только стоило чуть-чуть попытаться, как перед веками вспыхивали два светящихся глаза, глядевшие из самой глубины пещеры. Темнота в комнате сгущалась, приобретала очертания чего-то очень страшного, издевалась. Он моментально зажмуривался, когда фантазии обретали и звук — ему буквально слышалось чужое рычание из пыльных углов комнаты. Пришлось вцепиться ногтями в одеяло и вслух объяснить себе, словно маленькому ребёнку, что монстров под кроватью не существует, а страх нагоняют не что иное, как ветки, жалобно скребущиеся о ставни дома.              Отсчитывая удары, он уговаривал сердце биться помедленнее, иначе рецепт на настойку от нервов пришлось бы выписывать самому себе. Не помогло. В итоге омега сдался и, накинув на себя домашний кардиган, спустился по скрипучим ступеням в старую забытую часть дома, где уже давно никто толком и не появлялся. Домашняя библиотека пахла пылью, плесенью и старыми чернилами. Он долго рылся среди набросков, фолиантов, натюрмортов и чертежей, пока пальцы не наткнулись на тяжелую, временем потасканную книгу с выцветшей надписью: «О существах древних». Потрескавшаяся кожа обложки послушно скрипнула под его пальцами. Великаны, духи ветров и морей, валькирии, тролли, ундины… наездники на драконах. Только вот о самих драконах — ни словечка. Лишь небольшая приписка, не несущая особой смысловой нагрузки:              «Драконы ждут, когда мы научимся жить в мире. Да, люди верят, что они исчезли, если вообще когда-либо существовали. Но мы на Олухе знаем правду. И сохраним эту тайну до тех времён, когда драконы смогут вернуться в наш мир…»              Тэхён больно прикусил щёки. Перечитал фразу ещё пару раз, но, к сожалению, буквы не сложились в иной, развеивающий мифы смысл. О таинственном существе, которое он видел ранее — а он не сомневался, что это был дракон — свидетельствовали пустые пожелтевшие страницы. Вряд ли подобное мог написать не осведомлённый в этом вопросе человек. Но искать того, кто когда-то держал это перо, равнялось выискиванию иглы в стоге сена. Все подлинные легендарные рукописи, написанные самим легендарным Рыбьеногом, по рассказам стариков, сгорели вместе со старым Олухом.              Омега аккуратно поставил две свечи на пыльный стол и уселся за ним. Пока в его голове всё рушилось и строилось заново, в следующее мгновение он действительно нашёл себя рисующим рядом с подписью. Большая округлость, вытянутая форма глаза, узкий зрачок. Пальцы совсем не слушались, плавные линии всё время съезжали, обретали острые углы. Но продолжали упрямо выводить узор. Уснул прямо так — лицом в раскрытой книге, с размазанным по лбу и щекам углём, со впитавшимся в волосы запахом свечного дыма. А уже утром в отражении умывальника видел злого взъерошенного воробушка, который по своей глупой невнимательности залетел в кучку пепла. Пока он, шипя от холодной воды, отскребал с раздражённой кожи чёрные разводы, мысли собирали бинты, микстуры и инструменты в ещё одну сумку и упрямо топали обратно в лес.              Рабочий день протекал бесконечно долго и нудно. И хоть на все вопросы и реплики Чимина он, как обычно, привычно кивал и умилялся чужой неуклюжестью, сам омега превратился в собственную тень. Дополнительной тревоге способствовало и то, что довелось услышать краем уха. Дозорные где-то возле ущелья нашли следы обожжённой земли, охотники вернулись с волнующими новостями — ночью они увидели диковинную синюю вспышку в небе, а позже обнаружили несколько неестественно сломанных деревьев. А теперь все вокруг передавали данную весть словно самую скандальную сплетню. Тэхён ненавидел такое, и в итоге сам не понял, как уже к вечеру оказался на знакомой тропе: рядом с тем же ущельем, с новым светильником, старым отцовским охотничьим ножом, который тайком стащил со стены, и маленьким мешочком соли на поясе — на случай, если придётся иметь дело не с чудищем, а Бестиарем.              Тэхён знал, что когда-то его слепое порочное любопытство доведёт до того, что однажды он не вернётся домой.              Сотни книг, которые он проглотил ночью в тотальной бессоннице и бесконечных попытках собрать крупицы хоть какого-либо объяснения, не смогли рассказать ему то, что он сейчас видел воочию. Ладони моментально вспотели, сердце завелось как ненормальное. Волшебный взгляд отпечатывался в сознании, находил его сначала в купальне, потом в собственной спальне, а теперь он и сам шагнул к нему навстречу. Точно бесстрашный или просто пустоголовый. Но сама мысль о драконе захватывала дух во всех его самых хороших и плохих смыслах: что-то невероятно могущественное и по-своему притягательно-страшное, сотканное из силы, порождения самой молнии и скорости, развеивало его скептицизм и убеждения, что истории пра-пра были не больше, чем детскими сказками.              Живое многострадальное существо каждым болезненным вздохом писало свою историю.       Тэхён судорожно глотал воздух, стараясь успокоиться, чтобы здраво взглянуть на ситуацию. Зверь смотрел на него так, как будто готовился напасть в прыжке. Любой адекватный человек уже бы сбежал с криками о помощи, но его точно духи пригвоздили к месту. Дракон перед ним выглядел не менее напуганным, хоть и, без сомнения, кровожадным в своей осознанной злости. И омега только сейчас заметил собравшуюся лужицу, рассеявшуюся по земле густыми чёрными каплями. Там же угольками рассыпались маленькие чешуйки. Из разорванной плоти торчали ржавые уродливые, созданные людскими руками зубцы.              — Óдин, — воззвал к создателю едва слышно, впиваясь в открытую рану ещё одним капканом. Чонгук рефлекторно накрыл лапу крылом. — Где это ты так?              Существо предсказуемо не ответило, продолжая буравить его опасно суженными зрачками. Их цвет с ночи потускнел, что вполне очевидно — он потерял много крови, с каждой секундой слабея. Омега прикусил больно щёки, как делал это всегда, когда волновался, суетливо пытаясь выбрать на вопрос «что делать?» наилучший вариант. Сказать вождю? Нет, они бы собрали всех охотников, притащили железо и сети, пришли бы явно с одной целью. Здесь больше не осталось никого, кто вспомнил бы, что драконы — не враги. Сказать брату? Нет, он бы не поверил. Или ещё хуже, испугался бы и проболтался. Просто уйти? Сделать вид, что ничего не видел? Он вновь посмотрел на лапу, где железо почти вросло в тело, и грустное осознание врезалось в мозг острой стрелой: если уйдёт, на следующий день здесь останется только запах трупа.              — Я… ничего тебе не сделаю, — слетело с губ раньше, чем он успел подумать. Это была попытка успокоить дракона или себя? — Позволь мне подойти, я могу помочь. Ты ведь слышишь меня, да? — прошептал. — Если я уберу это, будет больно. Очень. Но ты… ты не выживешь, если оставить.              Снова никакого ответа. Только редкий сиплый вздох.              Чонгук проследил, как омега умостился перед ним на коленях, очевидно подумав, что раз существо никак не реагирует, значит, позволяет. На самом деле Чонгук чувствовал, как снова теряет эту видимую границу между двух миров. Фраза парнишки разошлась пространством, но до него слабо дошёл её смысл. Такое маленькое действие, как держать глаза постоянно открытыми, тоже приносило неслабый урон. Цепляющаяся за хвост смерть придавила к земле толстой плитой.              — Я думал, что потерял её, — неразборчиво продолжал ради своего же успокоения шептать омега, медленно подтягивая к себе сумку, которая для Чонгука моментом ранее оказалась совершенно недостижимой. Рядом с собой поставил светильник. — Сложно расставаться с любимой вещью, знаешь ли?              Мужчина разрешал, потому что банально не мог пошевелиться. Искренне думал, что перед ним совсем юный мальчишка. Только храбрец или глупец мог так безрассудно поступать, абсолютно не страшась собственной гибели. А она бы была — Чонгук чувствовал, как слабеющая Ночная Фурия предупреждающе клацала клыками — ей бы ничего не стоило перегрызть эту тонкую глотку.              — Пожалуйста, не дёргайся, мне нужно попытаться освободить тебя.              Дрожащие пальцы не слушались хозяина, рыская в сумке нужный инструмент. Драконьи глаза опасно сузились до нитки, оставаясь начеку. Маленький клинок — очень удобная вещь, чтобы поточить уголёк или, например, тонким острием поддеть замочек капкана… Тэхён даже о таком не фантазировал, его жизнь была скучной и ограничивалась стенами лечебницы, она явно не готовила к подобным ситуациям. Конечно, бывало, что он освобождал оленей из незамысловатых ловушек, но такого сделанного с умом и явным намерением покалечить железного монстра он видел впервые.              Когда омега вытащил ножик из сумки, и на его металле заплясали огни, дракон тут же рванулся молнией: мощная шея дёрнулась, мышцы под чешуёй угрожающе натянулись, а рот приоткрылся. Воздух завибрировал от низкого полузаглушённого болью рычания. Тэхён предсказуемо застыл. Сотканный комок истеричного страха закричал внутри так, что в висках взорвалось белым. Он судорожно поднял руки, показывая открытые ладони.              — Он не для тебя. — Его лицо приняло земляной оттенок из-за поглощающего его кошмара. — Не бойся… пожалуйста, мне нужно снять капкан, иначе ты… умрёшь.              Он медленно, очень медленно повернул клинок так, чтобы блеск лезвия не был направлен в дракона, и положил его на раскрытую ладонь. Ему неиронично казалось, что, если он дёрнется или сделает малейшее что-либо, что может спровоцировать, от пещеры не останется ничего, кроме пепла.              «Смотри, вот он, вот он, я ничего не прячу. Пожалуйста, не трогай только».              Чонгук тяжело дышал, не сводя предостерегающего взгляда. Быть убитым столь слабым человеком, который даже нож в руке держал столь неумело и неуверенно, должно быть, очень стыдно. Но он давно принял свою судьбу: возможно, за всё содеянное в прошлом такой вариант смерти для него станет самым достойным.              Тэхён тихонько выдохнул и приблизился к лапе.              — Убери, пожалуйста, крыло.              Как много слов «пожалуйста». Тэхён саркастично улыбнулся собственной мелькнувшей шутке, что дракон перед ним наверняка едва ли различает понятия вежливости. А ещё явно их языка, но дотрагиваться самому к обтянутым эластичной кожей мышцам без разрешения, ему казалось добровольным согласием на смерть. Но, к его удивлению, тот послушался, и слегла приоткрыл рану. Тэхён посмотрел в его большие глаза — те перестали быть только пугающими, теперь в них плескалось ещё сомнение и звериная осторожность.              «Он слышит и… понимает?» — Лекарь мысленно отрезвляюще пошлепал себя по щекам. — «Соберись. Не время играть в гляделки, хотел бы прикончить, сделал бы это давно».              Такие мысли успокаивали его внутреннюю бурю. Капкан действительно был ужасен. Ржавчина смешалась с кровью, оттуда вело отравительным запахом чего-то очень ядовитого, а металл словно прирос к коже. Он едва ли коснулся его, и дракон непроизвольно дёрнулся всем телом, ударив хвостом по камню. Омега взвизгнул и чуть ли не упал на спину в обратной инерции.              — Прости-прости, знаю, больно, но нужно потерпеть.              Конструкция оружия напоминала Тэхёну сложный зажим, который только самый сильный викинг в мире смог бы разжать. Он поставил светильник совсем перед носом, подтянул сумку с инструментами ближе и поднёс нож к одному из зубцов. Каждый раз, когда юноша делал микродвижение, Чонгук неосознанно напрягал мышцы. Вцепился когтями в камень так, что тот противно скрежетал. Чешуя время от времени вспыхивала голубыми прожилками, сдерживая последний смертоносный залп.              Хватило всего пару незамысловатых движений и мучительных для существа секунд, чтобы он поддался с громким щелчком. Металл со скрипом разошёлся — капкан немного приоткрылся, и рёв, полный агонии, снова пронзил пещеру эхом и ударил омеге в грудь так сильно, что от напряжения тот чуть не расплакался.              — Всё-всё… тише, всё получилось. — На лице Тэхёна заблестела довольная улыбка, слегка вялая и дёрганая. Сам был от себя в восхваляющем удивлении, что так легко вышло. Под страхом быть съеденным живьём, но вышло. Но что по-особенному радовало, лапу больше ничего не сдавливало — он небрежно выбросил железного монстра в сторону, и тот ударился о стену с мерзким лязгом.              Тэхён допустил предположение, что его специально сделали таким легко поддающимся при тонко ювелирной работе. Для предназначенных для него существ изящность и деликатность совсем не были свойственными, а значит, только люди были способными открыть. Кровь хлынула моментально, стоило лишь освободить рану. Не фонтаном, но так, чтобы омежьи ладони в секунду стали скользкими. Тёмные густые потёки тянулись, их цвет был совершенно неправильным: слишком чёрным, будто его загустили тенями. Этого вполне хватило для того, чтобы омега перестал думать и начать действовать: яд распространялся достаточно быстро и неизвестно сколько. У него оставались считанные часы, если не минуты, но дракону об этом знать было необязательно.              Он осторожно промыл рану водой, сделав видимыми очаги «прокусов» и на мгновение задержал дыхание, когда существо под ним зашипело от боли. Тот не рыкнул, даже не дёрнулся, только впервые за долгое время разрешил себе зажмуриться — и то на пару считанных секунд, явно сдерживая инстинкт ударить лапой. Тело испускало такой обжигающий жар, что казалось, можно обжечься, просто на него посмотрев. Тэхён, оценив ситуацию, подарил себе минуту для размышления.              — Я могу попытаться, — прошептал он, поднимая взгляд на морду. Она была расслабленной, но потерявший цвет взгляд оставался сосредоточенным. Светлые волшебные глаза пристально наблюдали, но их словно затянуло мутной поволокой. — Но это не совсем то, что я обычно… делаю. Есть одна штука, э-э… которая должна замедлить, но, если дать много… возможно, будет совсем плохо. О, Óдин, Тэхён, зачем ты объясняешь это дракону? Просто бери и делай!              Омега тут же бросился разворачивать тот мешок, что по-прежнему висел на спине, вытряхивать всё содержимое из него, хотя руки не поддавались настолько, что он едва ли мог развязать узелки. Сушёные стебли, мази, странного вида порошки, которые никто, кроме Чимина и отца, в деревне не различал, масла — ничего не подходило. Пока не вытащил оттуда небольшую баночку из тёмного стекла. Подобное противоядие редко использовалось в силу своего действия, но одной лишь его капли хватало, чтобы спасти или убить.              Чонгук чувствовал мельчайшие колебания голоса омеги, вдыхал окислившийся феромон растерянности, в ушах застыло его биение сердца. И хоть он мало различал чужие неуверенные бормотания, он позволил себе несильно кивнуть — не угрожающе, а скорее инстинктивно, так чтобы тот понял, что позволяет. Позволяет спасти или убить.              В какой момент первое желание плавно перетекло в другое?              А потом позволил и самому себе окончательно раствориться в темноте, снова совершив глупую ошибку, доверившись человеку.       

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

             Чонгук проснулся и сразу не уловил, где заканчивался сон, а где начиналась действительность. Мир возвращался обрывками, прорисовывался маленькими деталями, сотканный из колеблющихся прозрачных пластов. Сначала он услышал звук падающей стеной тяжёлой воды за пещерным входом. Потом — запах влажных камней и угасающего костра.              Тело по-прежнему ощущалось раненным, но оно больше не сводило такой отчаянной судорогой. Боль в лапе всё ещё присутствовала, но теперь она не была настолько разъедающей, скорее наоборот — тугая мокрая повязка сковывала её свойства, не давала расползаться дальше. Он моргнул несколько раз и попытался собрать растрескавшееся зрение в одну полноценную картинку. И наконец увидел: за ним действительно бережно поухаживали, наложив марлю на ещё одну глубокую царапину на животе и перевязав лапу пропитанной мелиссой тканью. Теперь ею же разъедало чувствительный нос.              В этот раз поднять голову получилось почти что безболезненно. Чонгук заинтересованно наклонил её, когда заметил уже знакомый силуэт. Тэхён сидел у входа и ловил солнечных зайчиков. Красивый. Альфе не нужно быть убийцей, зверем, чудищем, чтобы не отметить правильность и округлость черт чужого лица. Преломленный водопадом свет мягко подсвечивал его каштановые волосы, и теперь омега походил на славный одуванчик. Он подобрал ноги под себя, положил на колени книгу и, что-то там чёркая, уткнулся в неё настолько сосредоточенно, будто там вместо рисунка заключалась формула, способная спасти мир. Да, на охотника он слабо походил, по нежным рукам было несложно понять, что тяжелее уголька он явно ничего не поднимал.              Чонгук напряг зрение и тут же попытался утопить отчаянное желание разбить голову о стену — виски неконтролируемо обдало жаром. Снова учился видеть и слышать. Но ни разу об этом не пожалел, потому что омега рисовал… его? Отсюда было видно и скошенный угол крыла, и гибкую линию туловища, и даже характерную неровность чешуи там, где когда-то остались шрамы. Он в удивлении шевельнул хвостом. Движение получилось слабым, но достаточно шумным, чтобы Тэхён вскочил так резко, что ненароком ударился локтем о камень.              — Ты… ты очнулся?              Омега снова оказался перед ним на коленях на расстоянии вытянутой руки. Оценивающе просканировал состояние дракона и, не находя ничего угрожающего его жизни, расплылся в облегчённой улыбке. В сердце поселилось щемящее чувство, но оно не было неприятным. У него получилось спасти жизнь такому драгоценному существу, возможно, древнейшему и, возможно, последнему в своём роде. Симптомов жгучего отравления больше не наблюдалось: чужая грудь вздымалась размеренно, дыхание было ровным, старая кровь давно впиталась в землю, а для новой больше не было причин.              — Подожди, я… я сейчас, — сказал он и схватил небольшую глиняную мисочку. — Ты, наверное, хочешь пить. Я знаю, что хочешь. Ты всю ночь был таким горячим как угли. Может, драконы по натуре своей такие, а может, это так противоядие срабатывало… Я боялся, что ошибся с дозировкой.              Он говорил очень сумбурно, как будто долго молчал, а теперь волновался, что, если запнётся, ему больше не позволят говорить. Боялся потерять кредит доверия, потому что вполне логичные вопросы устали атаковать израненную голову. Как он тут оказался? Почему не улетел? Где его стая, семья, птенцы — а есть ли у драконов вообще птенцы? И главное — почему не напал?              — Эм… я не знаю, как тебе будет удобнее пить. Если хочешь, я могу налить в ладони, или ты сам…              Он запутался в словах, щёки неожиданно вспыхнули от осознания того, что он нёс полнейшую чепуху, всё, что падало на язык, зверю, который весил столько же, сколько половина деревни вместе с портом и домиками. А одним лишь залпом мог разрушить всё поселение.              У Чонгука только от слова «пить» в горле образовалась повторная пустыня. Он неохотно вытянул морду и осторожно толкнул сосуд уголком пасти. Совсем не привык принимать помощь, особенно от людей, но тело требовало воды сильнее, чем гордость — упрямства.              Омега выдохнул так, словно перед этим задержал дыхание всего мира, и аккуратно поднёс миску к его пасти. Существо перед ним завораживало. Несмотря на очевидную ослабленность, его тело так и пылало древней силой. Пока он маленькими глотками возвращал жизнь в каждую пересохшую клетку, Тэхён восхищённо наблюдал, как стальные мышцы перекатывались под чёрными чешуйками. Их наибольшее скопление было за ушными отростками и на мощной шее, они переливались голубым и тем самым оттенком, которым отдавали его прикрытые в наслаждении круглые глаза — фиолетовым. Крылья и хвост приводили в наибольший восторг, и хоть омега не видел их в полноте размаха, несложно было сложить два плюс два и представить, насколько они огромные и могучие.              — Меня зовут Тэхён, — почему-то захотел представиться он, как будто дракону было до этого дело. — Я местный лекарь, лечу людей и животных и в общем… э-э, всех лечу, да.              Чонгук наконец-то отстранился и убрал оставшиеся на моське капли длинным языком. Кем бы ни был этот человек, но он был очень благодарен за всё, что тот для него сделал за эти сутки. В его экспрессивности, в живости жестов и чувственности эмоций было что-то очень давно забытое, такое, отчего мужчина в собственное наказание пытался давно отгородить себя. Но предательская мысль назойливой мухой летала на периферии сознания: не доверять, даже если всё к тому располагало.              — Извини, что убежал тогда. Я… испугался. Очень, честно говоря. — Нервно перебирая шнурки на меховой накидке, опустил взгляд на свои пальцы он. Дурацкая привычка. Чёлка небрежными кудрями упала на бегающие глаза. — Не каждый день на Олухе можно встретить существо столь редкое и мифическое. Мне очень повезло.              Олух значит… Чонгук видел на картах этот скромный остров размером с песчинку в огромном океане. Видимо, буря была настолько непосильной, что он принудительно сбился с курса и оказался здесь. Кто же знал, что архипелаг населён людьми? Он всего-навсего собирался встретиться с другими представителями вида Ночных Фурий (если таковым было суждено остаться) в Тайном Мире и спокойно умереть себе с этой штукой на лапе. Тэхён — мужчина перекатил во рту омежье имя — совсем неожиданно внедрился в его скромные планы, сам того не понимая.              — Но ты не съел меня, даже не погнался… значит, я что-то должен был сделать для тебя в ответ. Ты, конечно, вряд ли меня понимаешь, но мне почему-то очень хочется тебя не бояться. Надеюсь, это взаимно.              Альфа мысленно хмыкнул и положил голову на сложенные перед собой лапы. Он вообще-то не по человечине, слишком костлявые и невкусные, и вообще, не звалось ли это каннибализмом, если сам он звался получеловеком? Мужчина прикрыл глаза, невольно расслабляясь. Сложно было оставаться начеку каждую секунду — организм ещё полностью не восстановился и требовал к себе повышенного внимания. И от чужого негромкого лепетания заново клонило в сон.              Тэхён в то время сменил позу, вновь сложив колени перед собой. Достаточно далеко, чтобы касаться, но недостаточно, чтобы не нарушать опасную границу. Снова вытеснил своим сладким непонятно чем весь кислород.              — Ты много что пропустил за ночь, — начал он неуверенно, переживал, что дракон сочтёт его слова оскорблением. — Когда ты… эм, упал, я сильно испугался. Думал, что это конец, что противоядие не подействует, что я самый никудышный лекарь на свете, что вообще не стоило приходить сюда вчера.              Он говорил тихо и сбивчиво. У него оправданий воз и маленькая тележка.              — Я сидел здесь всё это время, — кивнул на своё место у входа. То бесполезное одеяло, которое он стащил с чердака, пришлось как никогда кстати. Было твёрдо и очень неудобно. И холодно, следствием чего был ужасный насморк. — Следил, чтобы рана не начала снова кровоточить, чтобы ты не задохнулся, если… перевернёшься. Ты, кстати, пытался пару раз, — шуточно пожурил его лекарь.              Дракон обиженно заурчал, и Тэхён снова затолкал желание задать очень глупый, по его никому ненужному мнению, вопрос: «Ты что, меня понимаешь?!». Скорее тот больше различал вибрации на интуитивном уровне, интонацию и настроение сказанного.              — А ещё я подумал, что ты наверняка очень голодный. Ты же… ну… огромный.              Чонгук моментально навострил уши после слова-триггера, чувствуя, как пустой желудок вмиг стянулся в морской узел. Мысленно попросил свою сущность вести себя поскромнее, потому что весь образ грозы неба и так уже разлетелся в щепки перед этим хрупким человечишкой. Задачей было отпугнуть, а не ещё больше заинтересовать. Они с Ночной Фурией успешно провалились по всем фронтам.              Тэхён метнулся за рекордное время ко входу пещеры, где стоял глиняный кувшин, откуда он набрал воды и захватил ещё что-то, предусмотрительно свёрнутое в чистую ткань.              — Я стащил с нашей поварни свежий лосось, — торжественно заявил он, разворачивая свёрток. — Я надеюсь, драконы едят рыбу. Хотя… — Неровный взгляд бегло метнулся по огромной морде, гладким чёрным пластинам на мощном теле, крыльям и наконец к хвосту. — Такие, как ты, наверное, едят всё.              Но Чонгук его уже не слышал — его глаза были прикованы к кусочку свежей розовой рыбы. Ну точно животное, иногда он ненавидел собственные неконтролируемые повадки. Всё же дракона в нём было больше, чем человека.              — Я положу тут. — Омега положил мясистый пласт у края тени, которую отбрасывало чужая морда. — Ты… если захочешь — ешь. Если нет — я принесу что-то другое. Я могу… ну… попробовать ещё добыть. Или приготовить. Или спросить у Чимина, из него повар более толковый.              Тихий шорох усиливающегося дыхания позади заставил Тэхёна замереть и растерянно захлопать ресницами. Он ожидал увидеть угрозу, страх, готовность к прыжку… но не это. Существо смотрело на него не как на добычу и даже не как на объект раздражения. Там плескались глухая усталость и осторожное признание, что он жив благодаря ему, никудышнему омеге из племени Хулиганов, где его каждодневная помощь воспринималась скорее за должное.       Настроение наконец-то качнулось и переступило порог «стабильно плохо», через его тучи наконец-то пробились солнечные лучи.              — Так ты Беззубик, — мысленно записал подмеченное в свои заметки строения «настоящего дракона», когда тот в очередной раз голодно облизался. — А мне показалось, у тебя есть…              На чудаковатой кличке Чонгук едва ли не откусил собственный язык. Он медленно, возмущённо медленно, так, чтобы показать вселенскую степень презрения, приоткрыл пасть, демонстративно показывая аккуратный ряд очень даже зубов, острых как сколы ледяных глыб. А потом со всей силы впился ими в бедную рыбу. Тэхён тут же пискнул мышью:              — …зубы!              Тэхён замер, восторженно наблюдая за тем, как огромная челюсть смыкалась и разжималась. Он даже не успел толком-то одёрнуть руку, и будь у чудища из пещеры настроение похуже, пальцев бы у него, наверное, осталось на пару меньше.              «У какого животного нет зубов, маленькая ты дурилка?» — Чонгук фыркнул и больше не отвлекался. Жевал, чувствуя, как насыщение постепенно проникало в каждую клеточку организма. Вслух прозвучал лишь низкий довольный гортанный звук.        Хвост подрагивал от удовольствия. Хоть его «лечащий врач» строго запретил даже думать о том, чтобы вставать, из-за нахлынувшей энергии хотелось привычно взмыть в небо и размяться. Мышцы уже ныли, застоявшись от постоянного лежания. Он едва пошевелил крылом, пробуя собственный контроль над телом. Результат вышел неубедительным и сомнительным: подняться полностью вполне предсказуемо не получилось. Тело задрожало, а в раненной лапе провернуло ржавым крюком. В глазах потемнело. Голова тяжело опустилась обратно на лапы, но гордость — самое дурацкое его качество, которое он умудрялся одновременно и отрицать, и принимать — вцепилась клешнями с громким указом: ты должен встать и убедиться, что не так уж сильно зависишь от этого человека.              Снова не вышло, альфа валуном бухнулся о землю. И не успел он даже смачно выругаться, как на него налетел перепуганный вихрь.              — Нет! — Тэхён взвизгнул так, словно сам осёкся и попал в капкан. Отвлёкся лишь на секунду, поднимая впопыхах брошенную книгу с полурисунком, как за спиной стало твориться невесть что. Он вмиг оказался рядом и навис над его мордой так близко, будто собирался голыми руками придавить дракона к земле. — А ну быстро лёг обратно! Ты что творишь вообще?!              Юноша поднял голос и уставился на него всем своим воинственным видом, на который был только способен. Чонгук мысленно усмехнулся и неожиданно для себя признал, что ему понравилась чужая реакция: метающие огненные стрелы глаза, чуть вздёрнутый носик из-за приподнятой головы и сжатые губы, приобретающие чуть более выраженный алый оттенок. Он не считал омегу опасным врагом, больше нет. Скорее странным, слегка сумасшедшим двуногим, который слишком много разговаривал и слишком мало соображал, что перед ним чёртов дракон, а не гигантская кошка.              На деле же он театрально медленно моргнул, словно спрашивая: ты серьёзно? Маленький человек, ты решил остановить меня вот этими руками? Но омега был на удивление упрямым. Даже не то чтобы упрямым — Чонгук задумался — истеричным, да, это слово подходило больше.              — Ты только-только очнулся, про положение стоя даже думать забудь, глупая ты рептилия!              Чонгук в презрении блеснул опасно суженными глазами, но замер. Точнее, принял полулежачее положение, странным образом действительно похожее на очень большую кошку, которой запретили стащить рыбку со стола. Хвост злорадно хлестнул по камню, и Тэхён очень быстро потерял всю свою спесь. Отправив все силы на то, чтобы с помощью органов осязания понять, что происходит, он обнаружил свои раскрытые ладони, приклеенные к мощным… э-э… Можно ли это назвать плечами? Дыхание мгновенно сбилось из-за придавливающей к стеночке ауры. Омега тут же прижал руки к груди и испуганно попятился назад, когда понимание того, что только что по собственной импульсивности мог лишиться жизни, ударило обухом по голове.       — Прости, не убивай только, — тихо попросил он, мелькнув по дрогнувшим мышцам сильной спины. — Все мои старания канут в Хельхейме, если ты не будешь слушаться. Ты ещё чересчур слабый, чтобы подвергать себя таким активностям, понял?              Чужое лепетание скоро доведёт его до ручки, но мужчина, расставив приоритеты, рационально подметил, что лучше уж действительно перевернуться на другой бочок, чем свалиться без сознания прямо с неба. Он раздражённо выдохнул, выгнав воздух из носа горячим гейзером. Он не любил эту слабость, она явно последнее, чем можно было его охарактеризировать. Не любил зависеть, слишком своенравный — от барана его разве что отличало отсутствие рогов, но присутствие крыльев.              И в этот момент лес встряхнул чьи-то шаги. Звонкий голос прорезал лесную чащу настолько громко и настолько неожиданно, что Тэхён чуть не встретился с Óдином во второй раз всего за пару минут.              — Тэхён?! Ты здесь?              Далекий, но вполне различимый звук долетел из-за водопада. Принадлежал явно двуногому. Его уши мгновенно развернулись в ту сторону чувствительными лепестками.              «Он привёл людей. Привёл их сюда. Он сдаёт меня».              Чонгук взорвался не пламенем, а яростью. Больше не спрашивал силы, накопились они достаточно, чтобы напасть. Резко вскочил на все четыре и расправил крылья в боевой стойке. Инстинкты работали быстрее: чёрная чешуя перелилась голубым, зрачки моментально сузились до ниток, когти выехали из подушечек. В следующее мгновение он рванулся вперёд, в сторону Тэхёна, загоняя его в угол. Воздух разрезало злое, громкое направленное рычание.       — Нет… — Омега пытался слиться со стеной, но взгляд даже сквозь животный страх не сводил с огромных глаз дракона. Мурашки холодными иглами прошили позвоночник. Боялся, что если даже на секунду отведёт его — спровоцирует, и дракону ничего не будет стоить откусить ему лицо. — Не смей двигаться. Прошу тебя.              Альфа зарычал ещё сильнее, подвинулся так, чтобы закрыть и омегу от потенциальной опасности, и чтобы в тот же момент видеть его. Готовый ударить зарядом молнии, убить обоих, когда это понадобится. Его предательское воображение дорисовало сети, копья, горящие факелы, людей, кричащих о награде за чудовище. Он не понаслышке знал, на что люди способны. И доказательство сейчас затягивалось под пропитанной мелиссой тряпкой. Сердце заколотилось так, что гул отдавался в костях.              — Это Минхёк, — объяснил Тэхён, пытаясь сохранить хладнокровное спокойствие в надежде на то, что дракон его услышит. По интонации поймёт, что ему ничего не угрожает. — Он всегда бегает за мной, думает, что меня надо пасти. Он ищет меня, а не тебя.              Чонгук не упускал вход в пещеру из виду. Но стоило почувствовать на своём носу маленькую ладонь, дёрнулся в попытке её сбросить и снова опасно зарычал.              — Не нужно этого делать, Беззубик.— Сам удивился, с какой лёгкостью милое прозвище слетело с губ. — Он увидит тебя и приведёт всех. И тогда всё. Конец тебе, конец мне, — прошептал омега. Внутренняя тревога разговаривала с ним обычными словами, поясняя словно маленькому ребёнку, что его сейчас ждёт мучительная гибель, если он не переубедит дракона не натворить глупостей. — Я единственный знаю, что ты здесь.              Шорох за водопадом становился ближе.              — Тэ! Ты в ущелье?              Мужчина снова инстинктивно дёрнулся в сторону выхода, но почувствовал вторую ладонь на том же месте. Омега действительно останавливал его голыми руками.              — Если улетишь сейчас, вряд ли уцелеешь… Если нападёшь, услышат остальные, — стараясь выглядеть тем, кто прямо сейчас не упадёт от страха в обморок, объяснил он. — Но если останешься… клянусь, я закрою собой. Я никому о тебе не расскажу, честно.              Шаги чужака стали различимы.              — Пожалуйста. — Омега наклонился максимально ближе, уже почти касаясь горячей чешуи лбом, хотя внутри всё кричало и билось раненной птицей, что это очень рискованно. — Я не предавал тебя. Если не хочешь — даже не смотри на меня. Но не уходи и не вреди себе. Не заставляй меня потом искать твоё тело где-нибудь в овраге. Если они узнают о тебе, будет хуже. Просто… спрячься, умоляю.              В Чонгуке сейчас боролись несколько огней. Но тот, что горел ярче всех, постепенно угасал, и на смену ярости пришла холодное озарение. Маленький человек, который встал перед ним хрупким щитом, был абсолютно прав — ему нужно спрятаться, чтобы избежать очередной беды. Он, возможно, слишком силён, чтобы расправиться с двумя, но слишком слаб для всей деревни. И после долгой минуты напряжённой неподвижности опустил крылья.              Тэхён позволил себе громко выдохнуть. Ни радости, ни облегчения не показал. Он встал, отпрянул от стены и, не отрывая нагревшихся от чужой испепелённой кожи рук, помог зверю доковылять до самого тёмного угла пещеры.              — Ложись, Беззубик. — Юноша, убедившись, что тот удобно устроился, стал спешно собирать свои раскиданные вещи. — Я приду ближе к ночи с едой и лекарствами, а пока отдыхай и не высовывайся, хорошо?              Альфа медленно опустил морду в тень, позволяя себе раствориться в тенях временного убежища. Понимание того, что омега держал его судьбу между пальцами и в любой момент мог её раздавить словно сочную бусинку винограда, его, мягко говоря, расстраивало. Только вместо сладкого сока он представлял свою кровь.              — Тэхён?! Ты вообще живой?!              Названный чуть ли не разошёлся на самое смачное ругательство. Почему из всех викингов «спасать» выбрали именно сына вождя?! Перед тем как шагнуть за водопад, омега бросил быстрый взгляд в самую тёмную часть пещеры. Оттуда светились глаза прямо как в первую ночь. Тэхён едва заметно улыбнулся и скрылся за ближайшим поворотом.              Минхёк наконец прорвался сквозь кусты и, увидев омегу, завёлся так, будто его оторвали от невероятно важных дел и заставили прибежать сюда с другого острова.              — Óдин, да ты меня до седых волос доведёшь! — выпалил он, хватая воздух брошенной на сушу рыбой. — Чимин с утра тебя везде ищет! В лечебнице тебя нет, дома тоже! Он уже думал, что тебя тролли утащили! Переполошил всю деревню!              — Лучше бы утащили, — холодно отрезал омега, скрестив руки на груди для того, чтобы спрятать чересчур видимую дрожь в пальцах. Ему понадобилось короткое мгновение, чтобы на испуганное лицо надеть привычную маску, ту, которая в гардеробе себе подобных отличалась своими поджатыми губами, нахмуренными бровями и вечно недовольным выражением. — Потому что если я хочу провести день в тишине, подышать воздухом, побыть наедине с собой, меня, естественно, найдут даже посреди чёртового леса.              Чонгук навострил уши. Шум шагов неожиданно приблизился, будто парень чуть сместился, попытавшись заглянуть туда, откуда Тэхён пришёл. Но омега сразу заступил ему дорогу — это чувствовалось по его тону, не терпящему возражений.              — Я же сказал — со мной всё хорошо.              — Но всё же…              — Минхёк, я не в настроении объясняться. Пошли уже, коль пришёл. — Слово «коль» прозвучало так, словно омега не шутил и действительно собирался им кольнуть. Чонгук коротко усмехнулся.              — Ты бы хоть кому сказал. Это ненормально вот так вот исчезать, твой брат места себе не находит…              Маленькие камешки покатились по земле. Сначала быстрые, потом ровные шаги наконец стали удаляться под шумом водопада. Чонгук ещё долго смотрел на пустой вход, ощущая, как что-то неясное, совсем непонятное взбалтывалось в мыслях. И наконец спустя почти пару часов позволил себе полностью расслабиться и растечься чёрной лужицей по земле. Теперь, когда голоса стихли, пространства стало слишком много, и он позволил себе разобрать услышанное. Лечебница, какие-то незнакомые имена… Семья, наверное. Альфа подавил в себе желание жалко заскулить лишь от одного упоминания.              Такой липкий и жгучий ужас, что бушевал в нём той самой заснеженной бурей, благодаря которой он тут и оказался, начал притупляться и оседать. Осторожное недоверие, конечно, осталось — он был бы совсем безголовым, если бы оно исчезло, но между слоями тревоги что-то треснуло, открыв маленькую щёлочку для другого чувства.              Он услышал два разных голоса, принадлежащим двум совершенно разным Тэхёнам. Первый отличался своей язвительностью. Минхёк явно был ему в тягость. В его изменившемся феромоне чувствовалось откровенное раздражение, холод, усталость и даже презрение. Равнодушная и филигранная защита своего пространства. Второй — тот, что, сидя на коленях, спасал его вечером, следил за ним ночью и пытался защитить сейчас. Тёплый, осторожный и абсолютно искренний в своём каждом вздохе. Возможно, за него говорил и действовал вселенский испуг, но мужчина совершенно отчетливо понял: то, что предназначалось Минхёку, называлось искусной игрой одного актёра. А то, что доставалось ему…              Чонгук даже не заметил, как хвост вновь дёрнулся в коротком, почти неизбежном движении, как будто его кто-то пощекотал. Понравилось ли ему ощущение? Нет, избавьте. И всё же предательское тепло крохотной искры доверия разлилось в груди плазмой, как это было обычно перед тем, как стрельнуть ею в заданную цель. Он всё ещё не понимал этого мальчишку, не собирался доверять. Может, это вообще был тщательно продуманный план-капкан — альфу перекривило от последнего слова, а лапу ущипнуло фантомною болью — и они сейчас со всем племенем ворвутся сюда по его шкуру?              «Это будет самая позорная смерть на свете».              И всё же, лежа в тени пещеры, вдыхая запах мелиссы и тепло ещё невысохшей повязки, внутренняя Ночная Фурия впервые тихо фыркнула не в ослепляющем испуге, а скорее в едва различимом настороженном сомнении. Тихо и неуверенно подталкивала: посмотри ещё раз, убедись сам. Мужчина привык безошибочно считывать её реакции и называть их своими. Поэтому очень удивился, когда где-то под рёбрами дрогнуло почти нелепое желание вновь уловить тот сладкий пудровый аромат.              Чонгук растерянно прикрыл глаза и позволил сну победить себя, чтобы больше не думать. Не потому что ждал его. А потому что понимал, что не будет возражать, если он вернётся.       

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

      Чимин действительно выглядел постаревшим на пару-тройку лет. Между тёмными бровями залегла глубокая складка, губы сжались в тонкой полоске, щёки возмущённо надулись, и сам весь он пытался выглядеть очень грозно, хотя, откровенно говоря, получалось забавно. Он мерил нервными шагами комнату, и Юнги, всё это время сидевший на диване и следящий, чтобы у мужа не закружилась голова, стал волноваться, как бы у него самого она осталась на месте.       — Куда ты пропал?! — не сдержался Чимин, не успел Тэхён появиться у входной двери и снять сапоги. При виде брата в уголках моментально засобирались слёзы и злость в ровных пропорциях. — Ты хоть представляешь, как я волновался, когда отец заявился мне на порог и сказал, что ты не ночевал дома?! Я уже собирался поднимать весь совет!              — Так ты почти и поднял, — хмыкнул Юнги и, наткнувшись на острее лезвия взгляд возлюбленного, понял, что лучше не встревать. Он тоже не находил себе места, чувствуя некоторую ответственность за самого младшего, но свои переживания он предпочитал выражать гораздо, гораздо спокойнее. — Минхёк с лицом тучи носился по деревне, будто его дракон за ногу волочил.              «Лучше сравнения ты и не мог подобрать».              Вслух же вышло сказать несколько иное:              — Я просто… — Тэхён попытался подобрать слова, но они застряли где-то между горлом и тем самым местом, где ещё недавно приложился лбом о чешуйчатую грудь. — Я хотел найти лунолист, но в итоге забрёл слишком далеко и немного потерялся. Спасибо Минхёку, что спас меня, — последнее сквозь зубы и неискренне.              Чимин, кажется, одновременно хотел его ударить и обнять. Он всё не мог угомониться и оглядывал его со всех сторон, даже заставил покрутиться пару раз, чтобы уж точно не пропустить никаких ушибов и царапин. Но младший был полностью цел и невредим, а ещё очень сильно бесил своим невозмутимым лицом. Он тут весь извёлся, а он!              — Ты хотя бы мог сказать, — измотанно протянул старший омега, прижимаясь настолько, насколько мог позволить малыш между ними. Пальцами одной руки сильно сжал край рукава, второй — убирал мешающие прядки с чужого лица. — Если вдруг хочешь потеряться, то флаг в руки, мы все всё понимаем. Просто предупреди, ладно?              «Если я скажу, что иду общаться с легендой из детских страшилок, ты меня точно прикуешь к кровати и будешь держать как зверушку на цепи».              — Прости меня. В следующий раз оставлю записку, клянусь, — натянуто улыбнулся он, заглядывая в любимые глаза-щёлочки. Чимина легко было разозлить, но также легко и успокоить, просто нужно было знать, какие словесные манипуляции и когда использовать. — Большую, на полстола, чтобы ты точно увидел.              Юнги, подслушивая краем уха, только в неверии покачал головой, но с души лавиной скатился груз. Тэхён относительно в порядке, Чимин снова освещал комнату своей очаровательной улыбкой. Этот сумасшедший день наконец-то подходил к концу.              — Иди хоть поешь, — предложил он, глядя на бледное лицо омеги, которое сейчас украшал не здоровый румянец, а огромные синяки под глазами. — У тебя вид, конечно, как будто ты сам из пещеры вылез после зимней спячки.              «Ну почти. Ты подозрительно догадливый, мой дорогой зять».              Он кое-как заставил себя проглотить тарелку супа, выслушал ещё порцию упрёков и заботливых угроз от брата, естественно, пообещал, что останется у них с ночёвкой и больше сегодня никуда не пойдёт, но как только в доме стихло, а за окном полностью стемнело, позволил ногам унести себя по знакомым тропинкам.              Ночь на Новом Олухе всегда казалась ему честнее дня. В солнечных лучах все смотрели, говорили, шептались и спрашивали, что-то постоянно требовали. При луне такого не было: как только серебряная богиня вонзалась в небо, каждый спешил спрятаться в своей скорлупе, грея семейный очаг и собственные мысли. Только горевшие факелы на крыльцах домов напоминали, что остров жилой.              Большая плетённая корзинка врезалась в пальцы ручкой, ладони ныли, но останавливаться не хотелось, потому что казалось, стоит остановиться и всё решение вернуться рассыплется на ходу гнилыми ветками. Внутри постукивали друг о друга баночки, шуршала ткань. Оттуда пахло мёдом, сушёной рыбой, аптечными травами. Между склянок был затиснут край его собственного одеяла, которое он специально оставлял у Чимина для ночёвок. Оно вобрало в себя запах ночей, когда удавалось сомкнуть глаза больше чем на час, и его самого. Предательская мысль о том, что он нёс всё это добро прямо в логово дракона, внезапно смутила сильнее, чем перспектива навернуться где-нибудь на болоте. Привычка смотреть под ноги для него так и оставалась недостижимой задачей.              Чонгук шевельнулся раньше, чем Тэхён успел шагнуть внутрь. Глаза вспыхнули моментально, словно в воздух подняли два пурпурных фонарика. Зрачки, ещё широкие от сна, чуть сузились. Пришёл.              Омега поймал на себе взгляд и совсем не заметил, как уголки губ разъехались в солнечной улыбке. Он, поставив корзину у очага, моментально снял с себя меховой тулуп, к которому прилипли непрошенные полупрозрачные снежинки, оставшись лишь в накидке. Промёрзлый воздух добирался сюда, но в огромной шубе было крайне неудобно что-либо делать, поэтому пришлось жертвовать комфортом. Плечи невольно содрогнулись от перепада температур, но развести огонь означало бы привлечь внимание дозорных — всё же они не были слишком далеко спрятаны от деревни.              — Привет. Как ты тут? — пробормотал он куда-то в сторону лапы, привычно очутившись на коленях перед большим существом. В темноте рептилия сливалась с тенью, и сложно было различить его реальные размеры. — Можно посмотреть?              Дракон не зарычал, не попытался подвинуться. Лениво перетёк ближе к стене, освобождая ему место, и приподнял крыло, открывая раненную сторону. И от этой осознанной покладистости омегу ещё сильнее размазало. Вчера буквально каждая секунда рядом с ним была выторгована на истерике и изжоге, каждое движение сквозь дичайший страх спровоцировать и оказаться постным обедом, а сейчас он… просто отодвинул лапу, чтобы ему было удобнее?              Тэхён тряхнул головой с надеждой вытряхнуть оттуда мусор и ухватился за край повязки, чуть приподнял. Ткань отлипла почти без усилий. Кожа под ней ещё пульсировала жаром, но ужасные припухлости сошли, а края «прокусов» даже покрылись корочкой.              — Уже не так плохо, как могло быть, — улыбнулся в облегчении. Сердце странно опало, точно выплюнуло камень. — Какие мы с тобой умнички.              Чонгук чуть дёрнул ухом, уловив интонацию даже без слов. Боль действительно притупилась до минимума, и сегодня он смог даже встать и даже без падений. Тело вновь стало нормально регенерировать, а это означало, что яд почти что вывелся с организма.              — Но ускорить процесс заживления всё же стоит. Сейчас будет очень жечь. — Омега достал баночку из корзины, сорвал крышку. По пещере тут же растёкся терпкий горький аромат. Чонгук дёрнул ноздрями и скривился — к такому его чувствительный нос явно не был готов. — Заранее прости.              Он аккуратно коснулся края раны самими подушечками пальцев. Кожа под ними обожгла, а Чонгук тяжело втянул воздух. Боль прошла по боку, но он не дёрнулся — наоборот, вжался затылком в камень и позволил маленькому человеку доделать своё. Потому что вчера после этой гадости стало легче. А ещё ему правда надоело бесконечно просыпаться-засыпать, впиваться когтями в стремительно ускользающую жизнь. Состояние после таких вот скачков было откровенно не очень.              Тэхён на автомате продолжил порхать над новой повязкой. Мысли переворачивались и носились, были похожи на него в самой мощной запаре. Сплошной комок нервов, слишком сосредоточенный и загруженный. Дракон давал ему продолжать, хотя рывком мог откинуть в стену. Значит, верил? Хоть немножко. От такого потрясения становилось и легче, и страшнее. Потому что совершенно не понимал, что с этим потрясением делать дальше. Закончив, он вытер пальцы о старую ненужную тряпку и вновь отошёл от него за гостинцами. Сушёная рыба, пара кусков мяса, хлеб — последнее скорее было для него, потому что первое ему даже в руки было брать противно — то, что он бессовестно ухватил из кладовки, пока Юнги отвлёкся. Чонгук и не думал отказываться от предложенного. Он был не из привередливых.              Время пролетело практически незаметно. Наконец корзина опустела. Тэхён сел спиной к альфе, оставляя между ними пространство и чувствуя, как позвоночник нарочито громко захрустел от усталости. Он вытащил своё одеяло, встряхнул, честно говоря, не особо заботясь об опрятности, и закутался, как всегда делал дома. Ткань мягко легла на плечи, свой запах накрыл тонким невесомым куполом. Потянуло в сон, но омега не мог избавиться от дурацкой мысли — сидеть в пещере с драконом, завернувшись в собственную постель, могла по праву называться первой в списке самых абсурдных ситуаций. Так что заменить размышления и отдых работой казалось пусть и не лучшим, но всё же действенным способом, и он решил им воспользоваться.              Чонгук скосил насмешливый взгляд. Одеяло двигалось вместе с маленькой дурилкой как большой снежок. Он невольно втянул через ноздри воздух, куда моментально врезались мыло, соль, тепло и сладкий омежий феромон. Ничего общего с тем набором, который он за последний год привык связывать с людьми. Он слишком хорошо понимал, что значит запоминать чей-то аромат. Оно не называлось случайностью, это был твой собственный выбор — чувствовать связь с тем, с кем мужчина зарекался её не строить, а выжигать. Ночная Фурия агрессивно рычала на своего человека за такую опрометчивость и подсовывала неприятные картинки прошлого, пыталась своими способами отрезвить. Она заставляла смотреть куда угодно: на сгущающиеся тени на потолке, на камни у входа, на корзинку, но этот невозможный омега всё равно оставался в поле зрения.              Чонгук впервые был с ней несогласен.              Тэхён уже собирался пересесть ближе к тусклому светильнику, чтобы разобрать красивый, но местами чересчур каллиграфичный почерк своего брата, подняться и пойти за ним, как в этот момент что-то тяжёлое и тёплое плавно опустилось ему на плечи сверху. Над ухом послышалось горячее глубокое дыхание, рассыпаясь противными мурашками на загривке, а весь сквозняк от входа внезапно куда-то исчез.              Крыло. Его накрыли необычной эластичной материей и прижали к себе. Омега замер на полуслове собственного движения, снова сел, точнее позволил себя мягко прижать обратно к полу. Одеяло чуть сползло, открывая плечо, но настоящий живой жар от дракона пробирался даже сквозь него и несколько слоёв одежды прямо к коже. Он ощутил, как в животе что-то моментально провалилось, а в груди поднялось — самое странное чувство на свете. Поджал колени ближе к себе и упёрся спиной на чужой бок. Боялся даже дышать нормально.              Чонгук не посмотрел на него прямо, но так или иначе следил краем глаза. Крыло опустил не сразу: сначала как бы пробуя чуть накрыть, дать возможность отстраниться, если страшится или не нравится. Но юноша не сдвинулся, только отложил дневник, завозился и удобно устроился, сжался весь под этим теплом. И от него вмиг распылился такой концентрированный прозрачный запах растерянности вперемешку с облегчением, что стало почти что физически больно.              — Спокойной ночи, Беззубик, спасибо, что послушался и не умер, — прошептал он сквозь рассеивающийся туман сна, больше не борясь с навалившейся сонливостью. День действительно выдался сумасшедшим. Веки закрылись сами по себе.              Последнее ударило по нему, словно снова прямое попадание в капкан. Вся последняя зима внутри него состояла почти из одного «умереть», направленного куда-то вовне. На людей, на стаи, на всё, что шевелилось. А сейчас вдруг оказалось, что можно на одну ночь вывернуть его наоборот. Чонгук пожалел, что не мог перевоплотиться и сказать ничего вслух. Точнее, мог, но внутри всё смешивалось и твердило, что ещё слишком рано. Доверие достигло высокой отметки, но ещё недостаточной для того, чтобы омега услышал его голос. Так было безопаснее, в первую очередь, для него самого.              Он медленно, почти неслышно втянул воздух и опустил морду на лапы, ощутил, как ответное «спокойной ночи» растворилось где-то с выдохом. Крыло само собой прижалось чуть плотнее, ставя под своими мыслями негласную подпись.

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

      А потом всё как-то само завертелось, что ни один, ни второй не заметили, как слово «комфорт» стало тем самым для описания моментов, когда Тэхён вечерами вваливался в пещеру с новыми вкусняшками, какими-то забавными историями с работы и всеми видами своей квадратной улыбки.       Один раз омега примчался почти что кометой, сверкая так, как никогда прежде. Его щёки были вымазаны сухой землёй, руки тоже окрасились в болотный цвет, и в них он держал несколько побегов какой-то непонятной травы, о происхождении которой оставалось лишь догадываться.              — Тебе это понравится.              Он разложил пучки странной кислотно-зелёной травы с мелкими листочками, напоминающими не до конца раскрывшиеся бутоны. Чонгук мысленно выгнул бровь с застывшим вопросом на морде.              — Я его возле ручья нашёл, — бесконечно тараторил, даже не замечая, что дракон не сводил с него внимательного взгляда. Действительно, зачем ему бесполезная трава, если измазанный в земле Тэхён выглядел куда привлекательнее? И за подобные мысли мужчина почти что научился перестать себя винить. — В книге написано, что он обладает таким свежим запахом, как будто растёт в самих горах. Тебя должно ударить ностальгией. Попробуешь?              Тэхён сдвинулся ближе, поднял растение повыше. Альфа послушно вытянул шею и принюхался. Запах был терпкий, сырой, с примесью земли и воды, не сказать, что неприятный, но очень резкий. Он наклонился чуть ближе, и именно в этот момент Тэхён неспециально, но всё же дёрнул стебель. Пыльца, до этого мирно сидевшая на бутончиках, облачком сорвалась в воздух. Чонгук успел только рефлекторно зажмуриться. Чих вышел настолько неприлично громким, таким, что, казалось бы, охотники с соседнего континента поняли, что на Олухе завелась ещё одна Ночная Фурия. Пламенный залп вышел самим собой, ударился мощнейшим ударом молнии о стену, так, что пещера содрогнулась и в предупреждении скинула с потолка несколько камней. Тэхён сначала испуганно вскрикнул, а потом… приложил тыльную сторону ладони ко рту, чтобы силком не расхохотаться.              — Ой, прости, — выдавил он сквозь прикушенную губу и тут же не выдержал, прыснув. — Это было очень внушительно.              Звонкий смех заставил Чонгука невольно вздрогнуть. Он поднял на него возмущённый взгляд, в выражение морды старательно сложил в «ещё слово, и я сейчас сожгу тебе все растения до единого». Для убедительности и доказательства своих слов фыркнул, выпустив из ноздрей крошечные облака разгорячённого после использования силы воздуха. Внутри, конечно, ехидно подметил, что если кого-то и можно назвать нелепым, то того, кто доводит драконов до слёз цветочками. Но омега светился так искренне-счастливо, что обижаться долго не пришлось. Пусть хихикает, даже если в чувствительном носу чесалось так, что проще было бы его оторвать.              Так забавные вечера сменялись тихими ночами. Чонгук находился в своей обычной позе, лениво распластавшись вдоль стены, а под его крылом у тепла неизменно оказывался свёрнутый в три слоя одеяла омега, который почему-то считал вполне себе нормальным и привычным использовать дракона как собственную грелку. Пока лес снаружи шумел по-своему, внутри тишину разбавлял Тэхён, вычитывающий что-то из очередного фолианта. Ему всё казалось, что если читать вслух, то лучше запомнится, и никто не мог его в этом переубедить.              Тэхён уже меньше боялся шевелиться под этим тяжёлым навесом. Научился находить правильный угол, чтобы плечи и бока не так быстро затекали и чтобы лишний раз не раздражать дракона своим копошением. Он-то знал, каким бывает вертлявым, что после ночного сна простыню можно было найти в другой комнате. Иногда позволял себе вытянуть ноги, иногда — очень осторожно, самими кончиками — легонько провести по мелким чешуйкам, потому что сложно было сдержаться видеть необычное воочию и не прикоснуться. И абсолютно каждый раз до тошноты сосредотачивался на рисунке или дневнике, чтобы не задумываться о том, как это выглядело со стороны.              — Смотри. — Тэхён чуть наклонил книгу к свету, сам при этом заваливаясь на тёплую шею. В тот раз та рассказывала об арифметике растений с его колен. Одеяло небрежно сбилось к поясу, плечи привычно (как вообще можно было к этому привыкнуть?) грело драконье тело. — Это фиалерия.              Изображение занимало почти полстраницы: высокая изящная ножка с несколькими широкими листами, аккуратные нежные лепестки, будто из тончайшей ткани, овальная сердцевинка и подписи мелким почерком. Жаль, чёрным изображённая.              — Она не растёт здесь, — тихо объяснил омега, шмыгнув простуженным носом, даже затылком чувствуя, что дракон послушно смотрел. — Климат не тот. Ей бы немного мягче и теплее. В ней нет никаких полезных свойств, скорее просто декоративный цветок, но очень красивый, правда?              Чонгук обвёл взглядом страницу. Отсюда мало что было понятно, что там написано, но среди характеристик и рисунка выцветало: «аромат: сладкий, густой, мягкий, напоминает…».              — Но если драконам свойственно, и ты можешь чувствовать людские феромоны, то я пахну как она, — подтвердил догадки Тэхён, пальцем повторяя форму одного из лепестков. — По крайней мере, так мне говорил мой папа.              Стоило догадаться, что это было чем-то цветочным. Запах был действительно хорошим, он ласкал уязвимые рецепторы своей ненавязчивостью и совсем не ассоциировался с кровью, которую альфа привык чувствовать от людей. Только с этим странным и упрямым омегой.              — Я бы очень хотел её увидеть своими глазами, сравнить наши запахи. Интересно, какого она цвета?              И в чонгуковой груди тогда разрослось упрямое обещание. Когда он вновь сможет выдержать ветер под крыльями, найдёт цветок, именуемый фиалерией. Хоть за краем карты на чужих берегах. Найдёт и принесёт ему живой букет, который можно будет потрогать и вдохнуть, не нарисованный. В благодарность за всё, что сделал для него.              Всё перешло грань, когда он поймал себя на мысли, что смотрел слишком часто не отрываясь. Вот Тэхён привычно сидел на камне, поджав ноги, и замачивал для него компресс. Нижняя губа в плену зубов, брови свелись к переносице, волосы свисали вперёд, закрывая половину лица. Он размазывал вонючую гадость по тряпке, бурчал что-то про себя. Ничего особенного, и в то же время оторвать взгляд почему-то невозможно.              Чонгук внимательно наблюдал, как двигались чужие пушистые ресницы, как он, пытаясь не запачкать рукава, закрывал банку. Как пальцами чистой руки поддевал кончик косички и заправлял обратно за ухо. Как позволял себе намёк на слабую улыбку, видя, что на дне оставался ещё состав и не нужно будет замешивать новый. И каждый раз внутри что-то коротко откликалось: нравился. Просто нравился. Как изящно двигался, как смотрел и как морщил нос от резкости. Он никогда не планировал думать о человеке в подобном ключе. Но думал. Особенно когда тот смеялся и запрокидывал голову назад, неизменно прикрывая рот ладонью, потому что искренне верил, что громким смехом можно было спугнуть момент. Забавный.       Стоило засмотреться, как в следующее мгновение в голове всплывал голос охотника, его смертоносный приказ и выжженная земля, пропитанная кровью. Момент, когда они забрали у него жизнь бывшего возлюбленного и вместе с ним любую идею о том, что рядом с ним кто-то может оставаться. И всё внутри моментально напрягалось, потому что с тех пор он привык считать, что доверять — значит, подставлять горло. Что любое «я закрою собой» рано или поздно сломается о людские страхи.              В попытках себе запретить пролетали дни, и мужчина с завершением очередного из них находил себя ещё на шаг дальше от стены собственных принципов. Когда Тэхён делал что-то такое, отчего запрет покрывался глубокими трещинами, возникало липкое скользкое ощущение, словно он предавал не только себя, но и всех умерших.              И больше всего это чувствовалось по ночам. Чонгук мог бы лечь дальше вглубь. Там меньше тянуло, там камни казались мягче и привлекательнее, там безопаснее для раненной лапы. Ночная Фурия упрямо разворачивалась ко выходу, делая вид, что так удобнее. Поначалу объясняя это тем, что так было куда проще контролировать пространство, отсюда виднелось родное небо. Инстинкты и привычки, ничего более. Затем с отчаянным вздохом признавая, что каждый раз укладывался так, что любой бы, кто вошёл, наткнулся бы сначала на него. И он бы без сомнения закрыл своей спиной.              А иногда он очень ругался на свою внутреннюю сущность за то, что позорила их обоих. Ночная Фурия перестала скалить то, за что её ошибочно прозвали нелепым прозвищем, наоборот, днями напролет следила за солнцем и природными ритмами, отсчитывая моменты, когда омега придёт.              Чтобы потом в один день Тэхён не пришёл.              Сначала Чонгук списал всё на время, но небо за водопадом уже начинало гаснуть, вода отбрасывала на камни знакомые блики, но острый слух по-прежнему не улавливал никаких шагов… Обычно к этому моменту маленький дурилка уже протискивался в узкий вход, отряхивался от снега, небрежно кидал вещи в сторону и ворчал то на кусачий холод, то на чудовищную усталость, то на непутёвых пациентов. Сейчас тропа почему-то молчала.              Дракон уже и тут полежал, и там полежал, прислушиваясь, посчитал до сотни вдохов, потом до двух. Он вышел из убежища и задышал глубже: сырые камни, снег, мох, далекий дым деревни. Свежего омежьего следа нигде не было. Ночная Фурия также сама навострила уши и нос, и она была первой, кто заметил, что тревожное «наверное, просто задержался» вскоре обрело чёткую узнаваемую форму «что-то случилось».              Терпение таяло. Ожидание съедало. Хаотичные мысли разбегались в панике. Сегодня и погода ещё серее, чем обычно, снег пошёл. Он снова покрутился по территории, меряя мягкую траву под лапами нервными шагами, но это липкое ощущение только сильнее подходило к горлу. Чем дольше он сидел и ждал, тем яснее становилось, что продолжать ждать означало бы закрыть глаза. Тэхёнов запах не должен был вот так вот просто обрываться. Если бы он пошёл к пещере и с ним бы что стало на дороге, где-то среди хвойных осталась бы свежая, обрывающая нота или, например, следы чужого. Но в воздухе стояла стужа, а это означало, что омега даже и не выходил в лес.              Решение ударило по голове обухом, и ни он, ни его дракон не сомневались, что оно было единственно верным. Он, не теряя ни секунды больше, вбежал в пещеру вспышкой. Уперся когтями в камень и глубоко вздохнул, успокаивая разум для безопасного безболезненного перевоплощения. Чонгук за последний год часто избегал этого — в человеческом теле было меньше силы и защиты, меньше привычного контроля над ситуацией; сильнее мёрз, уставал, напрягался… бесконечный бесполезный список. Но сейчас ему нужно было не махать крыльями и сжигать, а пролезть в узкие проходы, привлечь к себе минимум внимания и пройти по улицам незамеченным.              Деревня показалась пятном крыш среди величественных линий скал. Чем ближе к ней, тем плотнее становился запах. Дым, жареная рыба, тяжёлый металл — Чонгук скривился от одного лишь упоминания, невольно вспоминая, как одна такая штука чуть ли не лишила его ноги. Никаких криков и шума тревоги. Вполне обычные звуки: где-то блеяли овечки, где-то хлопнула дверь, чьи-то голоса спорили у костра. Среди этого словно красной ниткой тянулся нужный, который вёл к одному из домов на окраине. Деревянный покосившийся забор, сугробы, примятая дорожка к крыльцу. Оттуда тянуло тёплым воздухом, пропитавшимся насквозь пеплом и дешёвым пойлом. Поверх всего — свежая соль слёз.              Он обошёл дом по периметру. С заднего двора была небольшая пристройка, низкая крыша над дровами и небольшое окно под самой кровлей. Всё внутри зашевелилось и заносилось: с чердака веяло фиалерией особенно сильно. Добраться туда Беззубиком было бы невозможно, чешуя защищала от копий, но мешала пройти в дверь. В человеческом — крайне сложно, но с силой и ловкостью, умноженных в несколько раз, вполне реально. Он поставил ногу на край бочки, подтянулся, ухватился за край досок и осторожно взобрался на покатую крышу пристройки. Доски жалобно застонали, но выдержали. Прижавшись к скату, мужчина выдохнул: хорошо, что смеркалось, и дом стоял на краю, иначе объяснять кто он такой, пришлось бы где-нибудь в темнице.              Сквозь маленькую щёлочку закрытых ставней было тяжело что-либо разглядеть, но свеча внутри позволяла увидеть сжавшийся силуэт на полу. Тэхён прижался спиной к ножке кровати и, поджав колени максимально к себе, уткнулся в них в жалких попытках заглушить задушенные рыдания. Щека с одной стороны пылала ярко-красным с четкими границами от большой ладони. Чонгук неосознанно сжал челюсти, в груди всё напряглось разом — Тэхён срывался на короткие глухие вдохи, словно до последнего старался, чтобы никто не услышал. Альфа привык видеть его хихикающим, улыбающимся, иногда уставшим и бесконечно упрямым, но не сжавшимся до размеров этого угла. И из-за того, что воображение без спроса рисовало ответ на «как такое пятно могло появиться на лице», в животе поднималась новая волна злости. Это явно «не споткнулся и упал».              Альфа положил ладонь на деревянную раму, сдерживая желание вырвать её вместе со стеной. Самими кончиками костяшек постучал ровно настолько, чтобы стук отдалился от привычных шумов дома. Если сейчас вломится сюда, наверняка поднимется такой гул, что весь остров сбежится поглазеть.              Внутри Тэхён дёрнулся, резко поднял кудрявую макушку. Сердце ухнуло куда-то под кровать, в логово монстров. Первой мыслью появилось леденящее душу «поднимается». И вряд ли хочет извиниться. Он судорожно вытер рукавом мокрое лицо, пальцы дрогнули, некрасиво размазав соль по сырым щекам. Звук повторился, и ладонь автоматом легка на рот, чтобы случайно не сорвался ни один всхлип. Он сжал колени сильнее, неосознанно втянул голову, чтобы стать меньше и тише. Расфокусированный взгляд метнулся к двери из комнаты — щель была той же, света там не убавилось, но испуг шептал, что вот-вот и там покажется тень.              Но тень не появилась, и вскоре стук повторился. Только уже намного отчётливее, и не снизу, а сбоку — из окна. Шуба сползла с плеч и повисла на плечах, он не поправил, когда на несгибающихся ногах поднялся с пола. Сначала Тэхён увидел только темноту снаружи. Белый снег, черепицу и кусочек неба. А потом — чужое лицо слишком близко и слишком внезапно. Тёмные волосы, свисающие до середины скулы волнистыми прядями, резкие угловатые черты и невозможно пробирающий взгляд. Мужчина-альфа, которого он до этого ни разу не видел.              — Кто… — открыв склеившиеся опухшие губы, омеге пришлось дождаться от голоса реакцией. Та запоздало сформировалось в тихое: — Кто вы такой?              И в тот момент мужчина, очень внимательно вглядываясь в его лицо, моргнул. Чернота глаз неожиданно поменялась, словно в их радужку опустили кисточку разбавить цвет. Вспыхнули родным фиолетовым, стоило ему чуть сильнее задержаться на пылающей щеке. Они излучали знакомое: слегка прищуренные, внимательные, всегда в поисках источника угрозы. От них рефлекторно хотелось спрятаться раненным драконом.              Имя сорвалось само раньше, чем Тэхён успел подумать:              — …Беззубик?              У незнакомца уголок губ едва заметно дрогнул. Он по-прежнему не отводил с него глаз, только слегка кивнул, подтверждая, что даже если Тэхён сошёл с ума, в его безумной фантазии будут как минимум двое.       — Не Беззубик, Тэхён, — голос пропитался низким и непривычно хриплым — ничего удивительного, учитывая, что он был замкнут в теле дракона по собственной воле почти что год. — Чонгук.              Этого оказалось более чем достаточно. Внутри у Тэхёна всё разом качнулось: только что каждый шорох был предвестником воплощенного в отце личного кошмара, а теперь пальцы, точно одержимые, лихорадочно нащупывали крошечную щеколду, чтобы отодвинуть раму и сознательно впустить того, кто, будучи абсолютным незнакомцем, уже успел стать ему родным.              — Как это возможно? Почему ты…       — Ты не пришёл. — Теперь мужчина был уже не просто пятном в темноте, он стоял посередине комнаты и вместо того, чтобы цепляться за любые рассказывающие про омегу подробности, по-прежнему не сводил глаз с него самого. И пусть на месте чешуи — тонкая рваная рубаха с орнаментом из засохшей крови, а вместо лап — исполосованные рубленными шрамами жилистые ладони, внутри всё равно щёлкнуло: это точно он. Глаза не обманут.              Тэхён держал руки у груди и не знал, куда их деть. Организм, оглушённый вихрем из последних событий, пребывал в глубоком шоке, не в силах выдавить нужную эмоцию, чтобы прорвать завесу неловкости. Румянец без спроса залез на лицо: ему обычно претила чужая заинтересованность своей скромной персоной, но Без… Чонгук перед ним не пытался нарушить личные границы.              И чего пугаться больше? Того, что полюбившийся душе дракон вдруг резко обернулся человеком? О собственной безопасности? Или, например, того, что последует за тем, если кто-то об этом узнает? Последняя мысль натолкнула судорожно захлопнуть ставни, чтобы снаружи крайне любопытный не заметил большую тень в месте, где альфе до замужества не полагалось быть.              — Не зря рыпнулся, выходит. — Дракон на секунду поменялся в лице, словно проглатывая другие слова, которые рвались наружу обычно рычанием, пробуя их на вкус. Обвёл насторожённо след на щеке, и он тут же напомнил о себе горячим покалыванием. Вопрос вышел одним тяжёлым слогом: — Кто?              Спросил и замолчал. На тэхёновом лице появилась тень вселенской обиды. Губы затряслись, глаза наполнились водой, длинные ресницы слиплись и потяжелели. Тэхён присел на кончик кровати. Истерика снова подкатывала к горлу, и он попытался её проглотить, но не получилось — воздух вырвался сдавленным всхлипом.              — Отец.              Слёзы заблестели новыми дорожками. Чонгук сделал к нему шаг и опустился на корточки прямо перед ним. Как он там, у пещеры, когда бился коленками о твёрдую землю перед драконьей лапой, чтобы менять повязку. Роли незаметно поменялись местами. Внутри всё заискрилось молнией: каждую секунду, пока он смотрел на эту чужую пятерню на плюшевой коже, Ночная Фурия просилась спуститься вниз и без разговоров снести дом. Но он, как уже высказался, не рыпался. Смотрел снизу вверх и держал себя в лапах ради того, чтобы не напугать сильнее.       — Я просто пришёл за папиными записями, хотел показать тебе, какие о драконах наши складывали легенды… — Слова шли обрывками, но острому слуху удавалось складывать всё в единый смысл. — Хотел тихо зайти, забрать… и сразу к тебе. Он сидел и…       Тэхён ненавидел находиться дома. Тишина здесь стояла неприятная, вообще не та, о которой он мечтал целыми днями, упахиваясь до изнеможения в лечебнице. Она была какой-то тревожной и вязкой, за ней всегда скрывалось что-то зловещее и мистическое, как будто сейчас вот что-нибудь да обязательно произойдёт. Заходя сюда, он чувствовал себя во временной петле: всё застыло и оставалось на своих тех местах, где стояло и раньше, только вот пыли на деревянных полках и столешницах становилось почему-то больше. И в такие моменты думалось, что прошлое никуда не исчезло — оно продолжало незаметно гнить воспоминаниями.              Свет из-за закрытых ставней не проникал вовсе. Ни золотых лучей солнца, ни серебряного сияния месяца, ни танцующего мерцания свечи.              В этой темноте всё выглядело неподвижным и чужим. На спинке стула по-прежнему висел его вязаный кардиган, на столе всё той же стопкой лежали оставленные им записные книжки — всё осталось таким же, как и было, в то время как омега стал совсем другим. В его жизни теперь был чёткий момент, разделяющий на «до» и «после». И эти два мира невозможно было стянуть, даже самые плотные нитки самой талантливой мастерицы не управились с подобной задачкой. Здесь плотным кольцом душили его собственные мысли, а абсолютно каждый предмет — будь то в просторной гостиной, в родительской спальне или же в уютном предбаннике напоминали о том, о ком в этом доме стало говорить с недавних пор стало не принято.              О его папе.              Он всегда следил за домом и их маленьким садом, а после того, как Тэхён бессовестно сбежал от всех жить на работу, стало совсем некому этим заниматься. После папиной смерти вообще всё пошло наперекосяк. Весной прошлого года весь Олух будто выдохнул одновременно: люди искренне оплакивали Джихвана, ведь его золотые руки дотронулись до каждого. Он был единственным в своём роде талантливым целителем, который мог лишь по взгляду больного определить недуг, и совершенно неважно: душевный или телесный. Младший был похож на него как две капли воды, многим на него равнялся и перенял много привычек, а исписанные им потёртые временем и бесконечным использованием личные дневники быстро присвоил и теперь бережно хранил у себя в комнате под кроватью.              Грудь сдавила немая боль. Она, как старый шрам, ныла абсолютно всегда, даже когда проскальзывало всего лишь упоминание о нём. Чонгук медленно потянулся вперёд и взял его руки. Осторожно касаясь запястья, сжимая их в своих широких ладонях. Пальцы Тэхёна продолжали дрожать, были ледяными, его — контрастно горячими, и он двумя большими стал неторопливо водить по костяшкам спокойными равномерными движениями. Омега, чувствуя, как сердце стало звонко биться о пол от прикосновений, продолжил свой рассказ.       Справлялись с тоской по-разному. Чимин нашёл спасение в новой семье. Он удачно вышел замуж и, может быть, впервые за долгое время не заставлял себя сквозь боль тянуть подобие улыбки. И Тэхён совершенно не винил его. Старший брат просто оказался гораздо сильнее, он сумел позволить себе заново вдохнуть жизнь. Юнги оказался человеком спокойным, терпеливым и надёжным — три очевидных качества, за что младший, бесспорно, его зауважал. Их брак не был заключён по любви, но постепенно обрёл все её черты. Единственным минусом выплыло то, что старший омега теперь считал, что и у него однажды должно случиться то же самое, если только он позволит кому-то подойти ближе, чем на метр.       Но он не верил. Каждый раз закатывал глаза и нарочито громко цокал языком. И вскоре остался совсем один. Скорбь по папе вырезала на сердце новые чувства, о существовании которых он даже не догадывался. Перманентная апатия стала его постоянным спутником вместо собственной тени. Из него будто бы выкачали воздух, и теперь лёгкие стали ныть, но Тэхён принципиально отказывался делать вдох. С его лица стёрли любые краски, оставив лишь прохладные оттенки. И даже спустя год они не исчезли, впитываясь бесконечными синяками под глазами.       Как он уже говорил Минхёку — он больше по изготовлению. Лечить голову он не брался — своя казалась бесконечным тёмным лабиринтом, найти выход, из которого даже ему казалось чем-то недостижимым. А доверить настолько личное он боялся давать даже Чимину — тому по-прежнему нельзя было волноваться, вредно. Иногда он задумывался над тем, что было бы неплохо в один из таких моментов, когда кто-то пытался залезть к нему в душу и перевернуть там всё вверх дном, высказать всё то, что накипело, но разум прекрасно понимал, что он совершенно не в том положении. В меньшинстве. Его внутренние загоны — его личные проблемы, и не нашлось бы ни одного человека в деревне, кто бы понял и подставил крепкое плечо для поддержки.              И отец, видя состояние младшего сына, вовремя и очень заботливо придумал «лечение», описав магическую панацею совсем не магическим образом:              «Тебе нужен альфа, Тэхён. Возьми пример с Чимина. И отвлечёшься, и что-то полезное наконец принесёшь… После недавнего шторма не все вернулись домой, деревне нужно пополнение».       В такие односторонние разговоры обычно плюющийся ядом эмоциональный Тэхён выглядел так, словно заледеневшая на морозе статуя, а на сырых щеках блестели дорожки от новых слёз. Ему не хотелось ссориться и проверять отцовскую выдержку на себе, поэтому молча кивал, а потом просто уходил.              Брат скорее был исключением, а не правилом действительно счастливого брака. Тэхён видел, как другие омеги превращались в тусклые тени самих себя, как из свободных румяных становились удобными и бледными. Их выдавали не ради чувств — он мог положить голову на отсечение за свои слова — а ради родовитости и унаследованной крови. На рынках и в советах о совместной жизни альфы и омеги говорили как о сделках: «время жмёт», «подходит по возрасту», «нужен наследник», «не хочу, чтобы у моего внука прослеживались его черты». Никто не спрашивал. Их забирали из родительских домов как вещи — с бесконечными улыбками от уха до уха и благодарностями, но абсолютно с тем же безразличием, с каким обычно выбирали жеребца на ярмарке.              — Он даже нашёл идеальную кандидатуру для помолвки… Это тот альфа, который приходил за мной в лесу. А потом все в этой деревне как будто сговорились и активно готовятся. Они уже договорились, Чонгук… я выхожу замуж за Минхёка. Следующей весной.              Чонгук нервно дёрнул щекой. Внутри что-то предательское шевельнулось, но снаружи он продолжал только крепче удерживать его руки и слушать дальше.       Постепенно слово «сватанье» и все его однокоренные обрели для него смысл всех кошмарных прилагательных на свете. Стало страшно до ужаса за судьбу собственную. Когда кто-то приходил с «достойным предложением», он чувствовал себя выставленным на витрину. На деле же пытался не плюнуть в лицо очередному ухажёру и за обедом не подсыпать снотворное в похлёбку. А потом нарисовался он — до ужаса идеальный сын идеального вожака. Тот, за которого его уже как красивый трофей за хорошее поведение уже по-тихому пообещали. И хотя отец с братом не говорили об этом прямо, Тэхён не был дураком. Он замечал очевидное сам: короткие переглядывания, упоминания Минхёка в разговорах и много на него сравнений, которые должны были казаться совершенно случайными.              И он даже не спрашивал, почему сын вождя вдруг резко зачастил в лечебницу. Ответ заставлял хмуриться, отрицать очевидное, но продолжал маячить перед глазами солнечным зайчиком: договорились. И от этого внутри всё стонало и просилось выплеснуться наружу тихими истериками.              С тех пор он всё реже задерживался дома. Возвращался только тогда, когда нужно было взять некоторые вещи или поспать, но даже эти короткие визиты ковыряли кровоточащие рубцы. Некогда счастливая семья рассыпалась в щепки всего за одну весну. Папу забрала хворь. Отец, некогда строгий, но справедливый, теперь сидел в полумраке, с туманным взглядом, в котором отражалось только дно кружки. Вина тащилась за ним большой и страшной тенью. Когда-то его руки всегда были тёплыми, пахли травами и дымом, а теперь — хмелем и бесконечной усталостью.              Тэхён злился, боялся и искренне не понимал, что ему делать. Тоска наваливалась на плечи каждый раз, когда он пытался банально с ним заговорить. Больно прикусывал язык и теребил завязки на рукавах, потому что совсем не знал, что сказать человеку, потерявшему не только любимого, но и себя. Стоя тогда в дверях, он усмехался собственным домыслам: внутри дома стало так же холодно, как и снаружи. Огонь в очаге трещал вяло, стены скрипели от порывов ветра, здесь пахло пеплом, а настоящий отцовский феромон перебивался смрадом дешёвого пойла.              — И сегодня я впервые сказал, что не хочу… — Омежье тело по-прежнему сотрясала зябкая дрожь, а воспоминания прошедшего дня то и дело убегали в самые тёмные уголки разума. Успокаивающие поглаживания насильно вытягивали его обратно. — Он назвал меня позором семьи. Сказал, что ни о ком не думаю, кроме себя. А потом…       Тэхён не сразу понял, что обращались к нему. Он хотел всего лишь мышкой проскользнуть по лестнице в свою комнату, взять всё нужное и так же тихо прошмыгнуть обратно. Омега, повернув голову туда, откуда доносился усталый голос, заметил сгорбленный над столом силуэт отца. За последние дни в другой позе он его и не видел. Ну хорошо хоть, что без синяков, вроде целый. За эти мысли ему стало почему-то стыдно.       Лишь скрипнула табуретка, когда отец откинулся от стола. Свеча коротким отблеском лизнула по лицу, и его стало в мгновение лучше видно. Глава семейства уже обзавёлся седыми волосами и выраженными морщинами, проходящими по его лбу словно тоненькие ниточки. Пышная борода чуть выступала вперёд. Сумин всегда держал голову выше обычного положения, а губы плотно закрытыми, чтобы производить вид властного человека. Но глаза всё равно выдавали всю пустоту, бездной образовавшуюся на дне зрачков.       Тэхён мягко вытащил одну руку из крепкого захвата и прикоснулся подушечками к раздражённой коже. Видя, что омега чересчур углубился в ту ситуацию, мужчина подался ближе, чтобы занять собой больше пространства, заслонить рвущий душу образ.              — В итоге я убежал наверх и спрятался тут, — закончил он. — И мне так стыдно, что я его боюсь. И ещё стыднее, что я не знаю, что делать. Я не хочу туда вниз. Никуда не хочу. Не хочу здесь жить, но и уйти мне некуда…              Чонгук всё это время не двинулся с места. Не перебивал, не вставлял ни единого «но», не спрашивал, боясь вонзить клыки глубже. Все эмоции внутри были простыми и понятными. Имя нарицательное «отец» добавило к злости форму и направление: у Ночной Фурии уже синим пламенем горело желание спуститься и проверить, сколько стен Сумин мог бы пробить своей головой. Но мужчина попытался усмирить гнев, позволил себе вслушаться как выравнивалось чужое дыхание. Омега выговорился и как будто бы весь сдулся: плечи опали, спина чуть съёжилась. В душной комнате почему-то стало бесконечно холодно. И нужно было выбираться отсюда, пока маленький человек перед ним не захлебнулся в собственных страхах и воспоминаниях. Пальцы чуть разжали тонкие запястья. Шуба скользнула на пол, и он потянулся за ней. Наклонившись, бережно поправил полы у шеи, укрывая её от пронизывающего холода. Омега зарделся от внезапной близости, но не отстранился, только нервно вытер мокрые дорожки на лице рукавом.              — Здесь тебе плохо находиться, — спокойно констатировал Чонгук. — Пойдём.              Он потянул его за руку, уверенным рывком поднимая с кровати.              — Куда? — скорее рефлекторно спросил он, хотя часть его уже знала ответ: куда угодно, только не вниз, не туда, где хмель выгонял воздух.              — В лес, — коротко отозвался альфа. И чуть погодя добавил мягче: — Там безопасно и нет его.              Они спустились по скрипучей лестнице медленно. Чонгук инстинктивно шёл впереди, напрягая все свои нечеловеческие способности, чтобы не столкнуться с тем, кого хотелось превратить в прах. Тэхён — за ним, сжимая его пальцы так, боясь, что тот растворится, если отпустить. На середине пролёта они оба невольно задержали дыхание, когда снизу мелькнул свет и раздался глубокий усталый вздох и звон посуды. Но шагов к лестнице так и не последовало.              Ночь была тихой, снег приглушал звуки, и деревня по эту сторону казалась почти что спящей. Двое протиснулись на улицу через вход на задний дворик, и снаружи зима ударила в лицо своей жестокостью. Чонгук, хоть и был в одной сорочке и тонких штанах, босой, вообще не походил на того, кого температура хоть как-то волновала. Совсем наоборот, казалось бы, к нему можно было притронуться и обжечься — его горячая ладонь грела сильнее, чем шуба.              Чем дальше от дома, тем легче становилось существовать. Где-то на границе леса омега впервые за всё это время позволил себе оглянуться назад. Окна его дома были тёмными, только на первом этаже слабый тёплый свет тлел в щели ставен. Что-то внутри больно колыхнулось, но ноги сами сделали ещё один шаг вперёд. Они затерялись между хвойными, пока деревенские звуки не исчезли вовсе. Лишь тогда Чонгук остановился. Он повернулся к нему, указал кивком на тёмные силуэты деревьев вокруг и наконец спросил:              — Не хочешь увидеть Олух сверху?       

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

      Высоко в горах в скалистую пещеру они ввалились почти одновременно. Чонгук приземлился первым, лапы ловко поймали промёрзший камень, но тело чувствовалось ватным и не своим — оно отказывалось управляться после долгого полёта с непривычки. Тэхён буквально скатился со спины, сперва на колени, потом на ноги, немного пошатнувшись, несколько мгновений вообще не понимал, где верх, а где низ. Лицо горело от ветра, кончик носа забавно покраснел, но ореховые глаза блестели так, как никогда до этого.              Он успел только сипло выдохнуть:              — Это…              В тот же момент под его ладонями всё вновь изменилось. Чёрная чешуя, переливающаяся голубо-фиолетовыми прожилками, пошла волной, крылья словно затянуло внутрь, и тяжесть под пальцами волшебно растворилась. Чонгук, не давая себе времени банально отдышаться, сразу отпустил драконью форму. Тело резко дёрнуло, кости глухо хрустнули, эластичные суставы выгнулись наизнанку. Зрелище не из приятных, но вскоре там, где секунду назад темнела массивная туша, сейчас на коленях стоял мужчина, упираясь ладонями в камни от усталости. Как ни крути, организм ещё не до конца восстановился: коварная слабость чувствовалась в каждой его клеточке.              За широкой спиной альфы серебрилась луна, подсвечивая его профиль и растрёпанные волосы. Тэхён смотрел на него с широко распахнутыми глазами, пытался заново поверить в увиденное.              — …это было просто невероятно, — договорил он уже другим тоном, почти срываясь на истеричный смех.              Юноша оглянулся на проём, где внизу качался чёрный океан и едва мерцала узкая полоска света на горизонте, а в небе тянулось бледное дрожащее северное сияние. Никаких привычных «можно» и «извини» не последовало. Омега сорвался с места и буквально врезался в Чонгука всем телом, руками цепляясь за шею и прижимаясь всем корпусом к крепкой груди.              — Чонгук, ты понимаешь вообще, что только что сделал? — Щенячий восторг препятствовал смущению: прежний Тэхён никогда бы не позволил себе таких вольностей, как, например, находиться настолько близко к чужому лицу, что их дыхание невольно перемешивалось. — Я даже мечтать о таком не мог! Я никогда в жизни не поднимался так высоко!              В памяти тут же вспыхнуло, как всё начиналось не совсем так решительно… Лес, исчезающий под ними в дремучей темноте, слишком близкие, казалось бы, верхушки сосновых. Первый мощный рывок вверх. Ветер, сбивающий с рёбер воздух, и невольно вылетевший сдавленный крик, когда дракон, набирая высоту, прорезал первый перистый слой облаков. Момент, когда он, прижавшись лбом к шее в бесконечном страхе, ненадолго зажмурился, а потом всё-таки рискнул открыть глаза.              — Я видел деревню… такую масенькую, — продолжал не успевать за бегущими в разные уголки мыслями. — Как будто игрушечную. И просто кляксу леса, а мне он казался таким большим. И… — нервно засмеялся. — Я даже не знаю почему мне не стало страшнее.              Чонгук прекрасно понимал эти ощущения свободы. Потому что в какой-то миг хватка на шее стала не первобытно-удушающей, а просто крепкой. Потому что спина перестала чувствовать, как омега тянулся обратно к земле. Потому что там, наверху, Тэхён, вместо того чтобы в панике вжаться сильнее, наоборот, подался чуть вперёд и отстранился в увлечённом желании как следует лучше всё рассмотреть и запомнить, ничего не пропустить. А теперь принимал заслуженную благодарность, тычась чутким носом в кудрявую макушку.              Они вышли из облаков почти неожиданно. Сумасшедшая скорость, короткий провал в пустоту — и вдруг над головой показался не серый потолок, а чистое бархатное небо. Настолько близкое, что, казалось, протяни руку — и дотронешься до звёзд. Их было намного больше, чем внизу, они плавали по пространству плотнее, ярче, некоторые складывались в знакомые созвездия. Луна поднималась выше, а с другой стороны над дальним горизонтом тянулась волшебная полоска северного сияния. Зелёные и фиолетовые язычки дрожали и переливались, и в какой-то момент Тэхён забыл даже как моргать.              Он тогда просто замолчал, и его хватило лишь на короткое ругательство. А потом — уже громче, не слыша самого себя:              — Ты посмотри! Ты… видишь?! Конечно, ты видишь! Боги, Чонгук, оно же действительно существует!              Эмоции крушили его и без этого нестабильное состояние. Омега срывался на возгласы, которые тут же уносило назад. Несколько раз, забываясь, убирал одну руку с шеи, тянул её вперёд, хотел ухватить какую-нибудь особенно яркую звезду или краешек сияния. Дракону приходилось немного опасно сдвигаться, выравнивая баланс, чтобы тот не свалился. Поймал бы, без сомнения, но особо рисковать не хотелось.              Сейчас же эта смесь смеха и почти слёз читалась у него в глазах в упор. Он всё ещё держал за шею, грел чувствительное место под подбородком своим дыханием, из пересохшего горла вылетали обрывки фраз. Взгляд неосознанно зацепился за его сухие губы, растянутые в лёгкой улыбке. Чонгук держал его в своих руках и не перебивал, тихо наслаждаясь близким присутствием.              Предупреждающая мысль «не надо» даже не успела адекватно сформироваться. Тэхён дёрнулся вперёд от толчка внутри. Их губы столкнулись неловко и слишком резко, почти в угол, но омега даже не думал отстраняться. Наоборот, вдохнул поглубже, сжал пальцами тонкую ткань на его плечах, исправился, поцеловав уже нормально. Осознанно. Первый поцелуй вышел на смеси адреналина, холода и высоты. Он не был долгим, даже детским, но настоящим. От него больше кружилась голова, чем от полёта: небо хотя бы было видно, а здесь всё сжалось до одной точки прикосновения.              Чонгук застыл на миг. Все обещания самому себе, все «никогда больше», все мёртвые голоса из прошлого разом поднялись, но не успели перекричать настоящее. Тело выбрало за него: пальцы на талии сжались крепче, ладонь легла на затылок, он ответил осторожно и мягко, как-то очень удивительно аккуратно для того, кто умел ломать кости с одного удара. Не пересекая границ, дарил тёплые влажные движения, не опошляя.              Мокрое прикосновение оборвалось само собой — воздух неопытному Тэхёну всё-таки был нужен. Он отпрянул на пару сантиметров, всё ещё максимально вжимаясь в альфу. Выглядел так, как будто сам не до конца понял, что сделал, но отматывать назад не собирался.              — Это было… Тоже невероятно.              — Лучше, чем полёт?              Слова показались ему слишком простыми, чтобы описать. В голове яркими картинками вновь промелькнули фрагменты: тёмный лес под ними, облака, разрывающиеся под крыльями, звёзды, сияние, а теперь ещё и чонгуковы губы и руки на себе.              — Не заставляй меня отвечать, пожалуйста. — Он коротко хмыкнул и отпустил лоб тому на ключицу, пряча смущённую улыбку в горячей коже. — Зато я теперь понимаю, почему ты так рвался в небо уже в первый день. Это же как другая планета. У нас внизу всё такое тяжёлое и мокрое, а тут… даже воздух другой.              Чонгук молча слушал и чувствовал, как у него внутри что-то странно отпускало. Весь этот год полёты были его главным способом забыть о людях, об охотниках, о том, кого он когда-то не успел спасти. Небо было святилищем, куда он поднимался один, чтобы его никто не видел и не трогал. Теперь же это «никто» стоял у него в руках, в его укрытии и светился так, что отводить взгляд было физически сложно. Он немного сменил хватку, притянул омегу ближе, разворачивая так, чтобы спина оказалась к его груди, а сам он — между ним и открытым проёмом. Мирно закрывая собой от сквозняка и высоты.              Тэхён это движение понял по-своему. Заискрился своей квадратной улыбкой и предложил подвинуться так, чтобы вместе видеть звёздное полотно.              — Можно вопрос?              Повернул голову, посмотрел на Чонгука снизу вверх, цепляясь взглядом за необычные глаза. Тот позволил несильным кивком.              — Ты… откуда взялся вообще? — Он сам усмехнулся своему началу. Прозвучало глупо, но другого не получилось найти. — Кто ты такой? Много ли вас ещё? И… — Голос предательски дрогнул. — Тебе нужно улететь?              Всего четыре вопроса, а где-то в животе стало тяжелее. И снова шнурки на накидке в плену у дурацких нервов… Разговор просился сам, но часть его уже жалела, что в принципе начал. Слишком страшно было услышать что-то вроде: «Да, мне нельзя здесь оставаться». Чонгук какое-то время просто смотрел на чёрный океан снизу. Его плечи едва заметно напряглись. Он провёл свободной ладонью по лицу в попытках стереть что-то очень болезненно старое, и только потом ответил:              — Я был альфой стаи Ночных Фурий, — сказал спокойно, без лишней гордости. Констатировал факт, который уже давно ничего не значил. Почувствовал, как дракон внутри зажался и зажмурил глаза: ему тоже было больно вспоминать. — Мы жили далеко. Там, куда люди никогда не добирались. За краем ваших карт.              Тэхён слушал, не перебивая. Сердце завелось как у согнанного человеком воробушка. Он невольно подался ближе, чтобы не пропустить ни одного слова. Ему не хватало кусочков, всё внутри чесалось и горело узнать, кому он отдал свой первый поцелуй.              — Тот день я не забуду никогда.              Кровавый закат застал Чонгука в горном утёсе. Небо горело не солнцем, а огнём, пепел снегом оседал на чешуе. Места вокруг были чересчур спокойные, живущие вне времени. Вон впереди, как и прежде, клубились тяжёлым навесом облака, острились скалы и выступы, горели зелёным костром кроны деревьев. Мутными глазами он следил за тем, как сумерки бессовестно подкрадывались к ним и стирали все светлые краски, которые тщетно пыталось принести тусклое осеннее солнце.              — Я не помню, как сбежал. Помню только тесную клетку и как получилось перегрызть цепи. — В узких зрачках весь тихий ужас скопился. Не за себя — за свою стаю. За тех, кого не успел спасти. — Но на острове не осталось ни души.              Он сидел на краю скалы, не двигаясь уже много часов, и смотрел вниз — туда, где между ущельями и пушистыми макушками хвойных когда-то был дом. Туда, где земля теперь переливалась оттенками чёрного, а море любезно приносило к берегу тела, слишком лёгкие, чтобы утонуть. В ушах свистело, над ним — тоже. Крылья дрожали от порывов холодного ветра, спустившегося с заснеженных вершин. Чонгук бы не задумываясь расправил их, с детским восторгом принимая предложение неба поиграть, но сейчас он притворился каменной скалой и не позволял лучшему другу увести за собой.       С каждым вдохом и клубочком пара внутри шевелилось что-то ржавое и тяжёлое, а тишина рубила больнее любых ударов и слов. Он не смотрел на свои израненные исполосованные лапы — пустота внутри выжигала смертельнее глубоких царапин. Чувствовал только, как от резкой боли тело иногда сводило судорогой, как с каждым мгновением дыхание становится короче, как дорожками бежала тёплая кровь. И она уже мерещилась вокруг: её драгоценные капли блестели на редкой траве. Жизнь выплёскивалась из него тонкими струйками, впитываясь чёрным цветом в сырую землю.              Как оказалось, места вокруг спокойные, но вовсе не безопасные.              — Они пришли ночью. Охотники. Мы знали, что они есть. Видели корабли далеко. Разведка ворчала, но я считал, что им сюда не добраться, что умрут быстрее, чем доплывут. Мы прятались на самой границе Скрытого Мира, и мне казалось, этого достаточно.              Слишком самоуверенно. Слишком убеждённо в собственной неуязвимости и силе, чтобы поверить в хитрость и ловкость ума людского. А теперь его семья, его стая рассыпалась на сотни песчинок, и некому было даже смести их в одну кучу. Здесь когда-то жили его братья, наставляли старшие, делились мудрые, резвились маленькие, а сейчас вместо небольших построек торчали обугленные деревянные балки, издевательски похожие на кости. От них остались лишь каменные основания, а на них — следы когтей. Чонгук практически не моргал, представляя, как они пытались вгрызться в землю в последнем отчаянном беспомощном движении. Предательское воображение рисовало десятки убитых младших и пожилых, отнюдь неспособных сопротивляться охотникам. Виновных лишь в одном, что носили на себе бесценную огнеупорную тёплую шкуру. Более молодых, очевидно, сразу не стали убивать — забрали отравленными.              — Меня вырубили первым. Я не успел поднять тревогу, вообще ничего не успел. Спал в тот момент, когда должен был быть самым бодрым. — Он зажмурился до звёзд перед глазами от собственного бессилия. Страшнее пытки нет — захлёбываться безжалостным ужасом перед глазами и понимать, что ничем не смог помочь.       Тэхён видел этот пепел перед глазами. От этой чужой картины внутри стало мерзко и холодно, хотя рядом было тепло.              — Я увидел всё, когда уже стемнело. Сначала сверху, потом вблизи.              Чонгук не знал, сколько ещё времени прошло, прежде чем прыгнуть вниз — солнце окончательно спряталось за горизонтом, а оставшееся пламя всё ещё тлело как не затоптанный уголёк. Воздух внизу давил сильнее, будто просил не тревожить погибших. Но как он уйдёт? Не оставит же он их гнить под открытым небом, в окружении камней, пепла и в собственной крови.              Дым щекотал рецепторы, заставлял стеклянные глаза слезиться, оттого приходилось моргать чаще. Тишина после смертельного боя гремела громче любого крика. Чонгук огляделся вокруг. Первые тела он заметил в овраге, где когда-то была небольшая площадка с камнями разных размеров для особо активных шкодников, совсем неопытных малышей. Теперь это место напоминало склеп: куда ни глянь — повсюду смерть, смерть, смерть, спутанные крылья, обломанные ногти, а рядом отпечатки человеческих сапог. Кровь вокруг из-за яда стала чёрной.              Дракон издал дерущий глотку отчаянный рык, от которого затряслись, казалось бы, даже горы.              Чонгук скинул драконью ипостась, моментально пачкая босые ступни в отравленных лужах. Он тряхнул головой и вцепился в неё двумя руками, чтобы удержать ту от взрыва, и со всей силы сжал челюсти. Внешне хоть и похожий на живой труп, он кричал внутри, надеясь пересилить собственные мысли, и только через пару минут ему удалось ощутить, как рвущий чувствительные перепонки гул голосов стал медленно сходить на нет, а размытое пятно перед фиолетовыми глазами чётче проявило мёртвые силуэты. Грудь моментально сдавила тупая боль, которая лишь усиливалась короткими глубокими вдохами.              Мужчина раненно заскулил, не зная, к кому кинуться первым. В каждом из них он узнавал кого-то — по изгибу крыльев, по неповторимому окрасу, по определённому рисунку маленьких чешуек, по старым шрамам. И от этого становилось лишь хуже.              Чонгук упал на колени и, несмотря на бесконечную слабость, начал выгребать землю голыми руками. Камни резали кожу, ломались ногти, он шипел, когда грязь попадала в открытые раны, края которых не прекращали рваться. Продолжал копать. Каждая яма получалась слишком мелкой, тесной для огромных крыльев, но он не останавливался. Душу рвало на части, и мужчина не смел — считал себя не вправе — смотреть в их навсегда застывшие от страха глаза. Его ломило от груза потери. Он бесконечно шептал их имена, одно за другим, боялся ошибиться, но потом всё равно склонял голову и тихо выдыхал следующее. Так много имен, что голос начинал хрипнуть. Он не считал, продолжать шептать.              — Я хоронил их сколько мог.              Время тянулось мучительно медленно, сил становилось всё меньше, импровизированных могил — всё больше. Когда слабое человеческое тело совершенно переставало слушаться, он перестал копать и стал просто прикрывать жертв землёй, перемешанной с пеплом, чтобы природа не тронула.              Тэхён обессиленно закрыл глаза. Почувствовал, как ныло где-то в области солнечного сплетения. Он видел перед собой свои собственные похороны, совсем другие: весенний дождь, тёмную яму, папин голос в голове. Теперь эти две потери накладывались друг на друга. Слишком много смерти для одной пещеры.              Чонгук слился со стеной. Внутренний голос снова и снова обвинял его в совершении того, чего он фактически не совершал, но он каждый раз беспрекословно отрицал очевидное. Это напоминало бесконечный процесс проведения казни заключённого, где он, словно попав в петлю времени, всё время просыпался на моменте зачитывания приговора и сбивания табуретки из-под ног. Как он мог носить гордое звание вожака, если не способен был изменить этого кошмара?              — Дождь всё смыл на следующий день. — Альфа пожал плечами. Он сквозь прилипшие длинными нитками волосы старался укрыть их камнями, ветками, хоть чем-нибудь, но понимал, что всё это бессмысленно. Природа всё равно возьмёт своё.              Когда ветер чуть стих, он позволил себе подняться. Мир вокруг утонул в сером тумане, и на мгновение показалось, что архипелаг Ночных Фурий просто погрузился в долгий непробудный сон. В его острых чертах лица не было ни гнева, ни страха, ни боли — в них больше ничего не было, они словно выпустили из себя всё его существо, оставив пустую оболочку. Лишь к вечеру третьего дня он полностью ослаб, и внутренний альфа буквально заставил перекинуться обратно в дракона — раны легче заживали в настоящей ипостаси. Родное тело было куда более поворотливым и сильным, менее уязвимым к окружающим потенциальным опасностям, способным защитить в случае чего.              — И я ушёл. Не мог больше находиться там. А потом скитался по разным островам, потому что смерть — слишком лёгкое наказание для меня.              Тэхён непроизвольно сжал его пальцы. Полностью забыл, что вообще не выпускал его руки. Чужая боль отзывалась в собственной груди тупым комком. Ему хотелось сказать, что он не виноват, но вовремя прикусил язык: он слишком хорошо помнил, как сам слушал подобные слова и не верил ни одному. Но внутри вопросы шевелились и жалобно скреблись, один из них особенно выделялся:              — А рана… как ты её получил? — попытался сделать голос лёгким, но получилось сквозь всхлип. И сам не заметил, как чужие воспоминания кристалликами слёз собрались в уголках.              — Годовщина, — коротко ответил альфа, устремив взгляд вниз, где под тканью штанов пряталась ещё свежая боль. — Год, как их не стало. Я решил вернуться, посмотреть, что с ними… стало. Сверху всё выглядело как прежде. Я приземлился, прошёлся… Думал, что просто поброжу по местам, посижу, вспомню и уйду.              Тэхён отметил, как в слове «посижу» проскользнула предательская горечь. На секунду представил его на пустом берегу, одного среди мёртвых тел, и от этого внутри всё неприятно стянуло.              — Капкан был закопан в песке. Я его не заметил. Охотники были умнее, чем я думал, они знали, что драконы всегда возвращаются на места, где потеряли своих. Оставили мне подарок.              Омега сжал губы, позволяя слезам таки заблестеть на щеках ровными дорожками. Мысль о том, что он мог просто не долететь, а лежать сейчас там же, где и его стая, больным эхом ударила по нервам.              — Так что Олух был просто очередным островом на пути. Я свалился сюда полуживым и не планировал просыпаться. А потом кто-то с очень странным запахом и ещё более странной головой решил, что меня нужно вытаскивать.              — Кстати, о нём… Почему я не чувствую твой?              — Этот вопрос я хотел задать тебе как своему персональному лечащему… Но, предполагаю, что так дракон оберегает меня, ведь по запаху легче всего найти.              Он посмотрел на Тэхёна, и взгляд моментально смягчился. Бесконечно благодарен этой маленькой дурилке за своё спасение. Тот быстро шмыгнул носом и вновь прижался к его боку.              — Твои… есть ещё? Где-то?              — Я не знаю, — честно ответил он, всматриваясь в даль, где чёрная линия океана бесконечно тянулась в обе стороны. — На моём архипелаге никого не осталось. В других местах… теоретически где-то ещё могут быть. Скрытые кланы или одиночки, но таких я не встречал, потому что очень старался лететь туда, где точно пусто.              Тэхён тихо вздохнул. Эта честность была больнее любого «да, нас много». Она оставляла крошечную надежду и при этом ясно показывала, что перед ним, возможно, последний в своём роде.              Какое-то время они просто сидели. Скалы были пропитаны чужими историями: одна про отца, который позволил ударить. Другая про стаю, которую жестоко убили. Между ними — люди и драконы, которые почему-то оказались рядом.              — А улетать тебе действительно нужно?              Омега сам не понял, как голос превратился в почти шёпот. Внутри всё уже заранее приготовилось, что ответ будет положительным. В груди поднялась тяжёлая волна: он только нашёл свою гавань, только начал чувствовать себя не один — и сейчас у него снова всё заберут.       Чонгук усмехнулся. Вместо слов предпочёл ответить более красноречиво: свободной рукой притянул за подбородок и нашёл обветренные солёные губы в чувственном касании. Потому что нет, не нужно.       

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

             На следующий день Чонгук мягко спустил их вниз и остался в том месте, откуда всё началось. Тэхён злился в шутку, что-то бормоча про лапу и что-то про «нечего носиться по скалам», какие они безответственные и глупые — рана с таким подходом затянется к празднику Урожая, а это почти через три полных луны. Но, поглаживая мужчину по покатым плечам, несмотря на свои угрозы, всё-таки уронил тихое обещание, что закончит и придёт ближе к вечеру с самым сочным куском лосося, который только сможет вынести.              Чонгук тогда потёрся носом о щёку, внешне выглядел абсолютно спокойным, пока внутренняя Ночная Фурия бесилась и делала воздушные пируэты от одного лишь вкусного упоминания. Организм немного выдохся от частых перевоплощений и нужно было на пару дней вновь залечь на дно, пока глубокие укусы от капкана навсегда затянутся болючим воспоминанием. Согласился легко и отпустил почти без расстроенного рычания, потому что лично столкнулся с невероятной силой упрямства этого омеги. А когда тот, уже шагая по полянке, обернулся и ласково улыбнулся ему через плечо, вообще растёкся чёрной лужицей.              Утро началось непривычно хорошо. Тэхён часто ловил себя на том, что бесконтрольно улыбался, пока в спешке приводил гнездо на голове в порядок или завязывал шнурки. Казалось, тело наконец-то вспомнило, как это — просыпаться не с ноющим ощущением, что его подменили на более выцветшую и апатичную версию. Под лопатками ещё вибрировала память полёта, а всё до сих пор горело от прикосновений. Даже дом, в котором с недавнего времени связывало всё худшее, сегодня воспринимался промежуточным пунктом: здесь он только скинуть грязную одежду да взять необходимое, а жить — там, под безопасным крылом.              От обрывков прошлой ночи хотелось пищать в подушку, не давая смущению проникнуть в каждую мысль. Но оно и без этого отлично справлялось со своей маленькой коварной задачей. В голову то и дело лезли страстные мгновения, когда жилистые ладони исследовали дрожащее в сладкой истоме тело, повторяли плавные изгибы, направляли, когда становилось особенно невыносимо. Губы вторили их движениям. Тэхён цеплялся пальцами за выпирающие лопатки, обвивал ногами поясницу, впервые полностью отдавая себя без остатка, растворяясь в бесконечных мокрых поцелуях и длинных дразнящих толчках.              Его сердце стучало словно молот кузнеца. Жаркий шёпот и сердцебиение в унисон били по перепонкам. Он задыхался от собственных стонов и попыток вжаться в мужское нависающее сверху тело, тянул его за тёмные волосы, прикусывал шею и безмолвно молил о том, чтобы тот не останавливался ни на секунду. Губы, руки, неразбавленный феромонами запах мужчины так резко вытеснили все тревожащее, что от одного лишь первого раза появилась ломающая зависимость.              Мужчина накрыл его и сократил собой пространство пещеры до одной лишь мягкой шубы, на которую и положил омегу. Маленький и доверчивый, он жмурил глаза и отдавался так самоотверженно, пока Чонгук оставлял на его теле скрытые сюжеты. Прежний альфа держал его, чтобы закрыть собой от удара или огня, а этот — чтобы тот под ним дрожал от удовольствия, а не от страха. Пальцы осторожно скользили по линии позвоночника, пересчитывали выпирающие косточки, проверяя привычным движением, не вздрагивает ли омега от боли, и каждый раз слыша вместо этого сдавленный стон и хныкающее «ещё», позволял себе двигаться дальше.              Кульминация накрыла обоих мощной волной. Тело выгнулось навстречу, точно зависимое, и Тэхён даже не сразу подумал, что наверняка побудил всех зимних птичек в лесу, пока горло не обожгло сухостью. Чонгук поймал его, прижал крепче, удержал, пока сладкая судорога не схлынула, пока пальцы не перестали так отчаянно впиваться в спину. У самого в ушах грохотало сильнее грозового раската. Казалось, если ослабить хватку, омега просто исчезнет и всё это окажется ещё одним кошмаром отравленного организма.              А потом накрыла нежность. Тихая и растянутая. Тэхён, обводя пальцем приглянувшуюся родинку на шее, устроил свою макушку где-то под подбородком. Он уснул раньше, чем Чонгук успел спросить. Просто в какой-то момент мысли смазались, веки потяжелели, а рука так и осталась лежать на чужой груди. Последнее, что он почувствовал — как альфа чмокнул в щёку и укутал его в шубу, потому что с разгорячённой, не успевшей толком остыть кожей простудиться было проще всего.              Всё случилось так неожиданно и быстро, но Тэхён не жалел ни об одной минуте.              Он вышел на улицу, и первое время всё казалось обычным. Морозный воздух, белые заносы, с которых ветер обрывал лёгкие снежинки, привычный хруст под подошвами. С отцом после того случая они не пересекались, но даже если бы и да, он бы не позволил никаким словам испортить своё потрясающее настроение.              Но сделав пару шагов к лечебнице, он заметил, что шум стоял какой-то совсем не такой, когда торговцы снова спорили из-за цены на селёдку или когда маленькие озорники носились между домами. Люди кучковались маленькими плотными островками, шептались, кто-то слишком громко возмущался, а кто-то, наоборот, задумчиво смотрел вверх, словно искал ответы на вопросы у самого неба. Возле зала Совета собралась целая группа соплеменников, и там среди знакомых силуэтов мелькнули светлые кудри Чимина. Юнги стоял рядом, как всегда серьёзный и хмурый, но и его рот был сжат более жёсткой линией, чем всегда.              Тэхён на секунду задумался, не свернуть ли другой дорогой и просто притвориться, что ничего не видел, но порочное любопытство всё равно перетянуло одеяло на себя и повело за собой. Да и никаких секретов в этой деревне не держалось, до него бы рано или поздно дошло.              «Говорят снова видели… чёрная тень над северным хребтом… тянуть нельзя…»              — Хён, а что происходит? — Он осторожно протиснулся ближе, стараясь никого не задеть, но и чтобы его не снесло. — Нас что, кто-то продал оптом, а я не в курсе?              Брат обернулся на голос почти сразу. Стоило отдать всем должное, что возле него не кучковались — бережно обходили беременного омегу стороной. По синеватым теням, притаившимся под глазами, было видно, что ночка у него выдалась так себе, но взгляд был подозрительно ясным и собранным. Он как обычно оглядел Тэхёна с ног до головы и только потом уже ответил:              — Ты не слышал? — вполголоса. — В небе видели дракона.              Последнее слово врезалось в него залпом, которым обычно владел Чонгук. От потрясения всё внутри перемешалось в панику, и Тэхён очень медленно моргнул, пытаясь не дать лицу выдать то, как у него моментально заледенели пальцы.              — У нас? На Олухе? Не в легендах? — пытался отшутиться, но голос всё-так чуть дрогнул.              — У нас, — сухо подтвердил Юнги, первым разомкнув руки на груди и помогая Чимину усесться на близстоящую скамью. — Ночью. Один из ночных патрулей клялся, что видел чёрную тень над горами. Сначала подумали, что туман сгущается, а потом она двинулась слишком быстро… Молния ударила где-то выше, по скальному массиву, а следом раздался рык. И нет, Тэхён, не медвежий и не волчий.              В голове тут же вспыхнуло то, как они взмывали через облака, как закладывало уши от пронизывающего свиста, как в какой-то момент Чонгук чуть резче взмахнул крыльями, выравнивая поток, и вдалеке действительно мигнула молния. Тэхён сглотнул. Постарался сделать вид, что оделся слишком легко, вот холод и пробирал через тонкую накидку.              — Может, это просто гроза была, — не слишком уверенно предположил.              — Было бы только это, все бы посмеялись, — вздохнул Чимин и позволил мужу поправить свой шарф на шее, хотя до этого он плотно его навязал. — Но помнишь, как вначале зимы охотники приходили и рассказывали про выжженую землю на соседнем острове? Про сосны, которые будто переломали одним ударом, а не вывернуло ветром? Им тогда никто не поверил до конца, но сейчас люди на их стороне. Все только и кричат, что этот дракон очень опасный, не похож ни на одного из тех в бабулиных байках… Чёрный как сама ночь.              С каждым словом внутри становилось всё плотнее. Чересчур знакомые описания ударяли по вискам. Чёрный как сама ночь. Опасный и незаметный. Всё, что раньше можно было списывать на обычное совпадение, сейчас складывалось в страшно ясную картинку, а Совет был создан явно не из тех викингов, кто проигнорировали бы чересчур очевидное. Он даже почувствовал, как под лопатками будто ещё сильнее разлилось вчерашнее сияние. Но теперь оно уже не казалось таким волшебным.              — И что… они решили? — кивнул на большое здание перед собой, у которого все жители кучковались в ожидании каких-либо новостей.              Но ответ ждать пришлось недолго. Чимин перевёл взволнованный взгляд туда, где через небольшие промежутки между домами просматривалась площадь перед домом вождя. Там уже кто-то что-то мастерил, судя по материалам — дополнительные копья или баллисты. Альфы носили связки стрел, обсуждали что-то на очень повышенных тонах.              — Минхёку поручили как следующему вождю, — посмотрел обратно на брата он, отмечая его чересчур болезненную бледность. — Отец уже объявил, что если на нашем небе появился дракон, его нужно убить, пока он не принёс бед. Люди и так напуганы рассказами охотников, этого им только дай…              Он на секунду замолчал, явно примеряя слова. Выражение лица у него при этом стало мягче, заботливее, как всегда, когда дело касалось младшего.              — Ты же понимаешь, какой для него это шанс. Герой, спасший Олух от чудовища. Твой жених, кстати, — поиграл бровями старший, но Тэхёну было совсем невесело.              В его желудке заиграл недоеденный завтрак, хотелось его выплюнуть вместе с отчаянной паникой. Чудовище, которое вчера ночью дал потрогать облака и слушал, как он рвал голос от восторга. Чудовище, с которым он делился одеялом и под чьим крылом спал. Чудовище, которое перевернуло сознание за каких-то жалкие пару дней, согревая в своих пламенных объятиях.              — А как быстро… то есть когда он собирается выходить? — Язык заплетался, мысли разбегались, приходилось усилием воли возвращать вопрос в приличный вид. — Сегодня?              — Сегодня, — кивнул Юнги. — Как только разведка вернётся с точными координатами. Они уже отправили пару ребят в сторону гор, проверить, остались ли там какие-нибудь следы. Если подтвердится, что дракон где-то там, Минхёк возьмёт отряд и двинется до заката. Ночью с ним связываться никто не хочет.              «В сторону гор» стало следующим ударом. Прямо туда, где в снегу пряталась их пещера, скрытая за водопадом. Где Чонгук сейчас восстанавливал силы, расслабленный, с отпущенным на секунду чувством бесконечной вины, с его запахом на коже и в волосах. Воздух вокруг стал чересчур густым. Тэхён вдруг очень остро ощутил, как мешает ворот, как сдавил горло пушистый воротник, как изнутри страх сковывал органы. Ему хотелось развернуться и бежать уже сейчас, но ноги по какой-то причине приросли к месту.              — Ты бледный. — Волнение за брата утроилось, поэтому озвучил: — Тэ, тебе плохо?              — Просто не выспался, — соврал моментально, давя из себя жалкое подобие улыбки, скорее похожее на карикатуру. — День вчера был адским, вот и… Ну и… из-за дракона страшно.              Чимин мягко сжал его плечо.              — Это нормально, — успокаивающе сказал он, подкрепляя слова лёгкими поглаживаниями. — Все с утра на нервах. Главное — держись подальше от гор, хорошо? И если что-то заметишь необычное, сразу мне скажи. И не вздумай ходить к отцу — дёрганый чересчур какой-то.              Тэхён сдерживал желание разреветься, всё сказанное звучало не больше, чем издёвка. Внутри тут же всплыли вчерашние прикосновения, Чонгук говорил мало и в основном по делу в связи со своей… особенностью быть драконом, но его вкрадчивый шёпот даже по памяти пускал по телу мурашки. Глаза намокли настолько резко, что пришлось отвернуться и сделать вид, что поправляет сумку на плече.              — Я пойду, — выдавил он, — в лечебницу. Там, наверное, тоже все на ушах.              — Давай, — согласился Юнги. — Если что, приходи к нам сразу после, хорошо?              — Конечно, — пробормотал омега, но, если честно, даже не запомнил суть вопроса.              Он так и не понял, как продержался первую половину дня. Руки по привычке размешивали настойки, перебинтовывали порезы, проверяли пульс, но голова давно уже притаилась на груди у Чонгука. Воображение откровенно глумилось, и в каждом громком слове пациентов слышалось «дракон», а в постороннем шуме — «Минхёк уже вышел». К обеду стало только хуже. К ним заглянул один из пеших, громко, словно гордясь, поделился с ним новостью, что разведчики «точно нашли, где тварь прячется, выше водопада, в камнях». Слова ударили так прицельно и больно, что Тэхён едва не разлил кипяток на руку.              Это был тот самый момент, когда глупая надежда тихо умерла, не попрощавшись, оставляя только упрямое: «Если что-то не сделать сейчас — приходить будет не к кому».              Он наспех сунул в сумку всё, что первое попалось под руку и могло пригодиться: пару пузырьков от боли, мази, бинты и марли, сушёное мясо, корочки хлеба, орехи и небольшой бурдюк с водой. Славно, что в лечебнице никого не удивляли подобные сборы — казалось, вот-вот придут с тяжёлой травмой. Чимину что-то наплёл про заболевший живот и выскочил на улицу, пока совесть не придумала убедительную причину остаться.              До края деревни добежал почти не дыша. Снег под сапогами взлетал крупными хлопьями, открытые ладошки жглись от кусающего холода. Лес принял его привычным шорохом хвои. Ноги сами находили привычную тропу: до первой рассечённой молнией многовековой сосны, затем налево и прямо до величавой реки. И весь этот путь, сколько бы омега ни повторял внутри, что Чонгук и сам должен был быть осторожным, в итоге упирался в одно: если бы не он, никакого силуэта над Олухом бы не было. Вина съедала его не давясь.              Несколько раз приходилось сворачивать, потому что услышал, как по сторонам ломались ветки и гремели голоса. Деревья доносили обрывки фраз: «след идёт к северу… если это и правда Фурия, не вздумайте подходить близко, он посланник самой Хель…»              Вся воля омеги сжалась в одну цель добежать раньше, чем они. Он совсем не заметил, что кто-то шёл следом.              Юнги увидел, как младший почти бегом пронёсся мимо их дома, даже не заглянув пообещанным вечером. Лицо у него был мертвенным, губы потерявшим цвет, на щеках блестели слёзы, сумка на плече оттягивала низ. Слишком целенаправленно для того, кто просто собирался по травы — с такой логикой он должен был вырвать её уже всю. Слишком не в сторону их дома, не к своему и даже не в сторону лечебницы. Альфа не был из тех, кто лез без спроса, но щемящее чувство, что что-то шло явно давно и явно не так, в последнее время поселилось в груди незванным гостем. Он накинул тёплый кожух, нежно чмокнул Чимина, и, сохраняя среднюю дистанцию, пошёл по горячим следам.              К водопаду Тэхён прибежал уже с выпавшим по дороге сердцем. Вода грохотала так как никогда прежде — нарочно пыталась перекричать мысли. Он почти рухнул под каменный козырёк, привычным движением протиснулся в узкий проход, больно ударившись плечом о мокрый камень.              — Чонгук! — имя сорвалось истерично, на излёте.              Внутри пещеры было полутемно, глаз не сразу привык. Сначала он увидел знакомый силуэт, свернувшийся клубочком в глубине. Фиолетовые фонарики неизменно уже висели в воздухе — дракон поднял голову ещё до того, как услышал голос. Запах тревоги и солёных слёз ударил в нос намного раньше. Чонгук рывком распрямился, приподнялся на лапах, будто ожидая увидеть за его плечом кого-то ещё, но маленький дурилка был один и, кажется, держался на своих двух лишь из закалённого характера.              Дракон боднул его мордочкой в бок в немом вопросе «так рано?». Тэхёновы плечи ходили ходуном, щёки пылали от морозного забега, а медовые глаза уже блестели не тем счастливым светом, коим они горели вчера. Он размотал узелки на сумке мечущимися пальцами, а потом психанул и просто пихнул ему под лапы её полностью.              — Ты должен улететь. Сейчас, — сказал он уверенно, хотя в глазах предательски собирались новые прозрачные бисеринки. — Они знают, что ты здесь. Разведчики видели. А теперь подняли тревогу, знают где ты. Минхёк… Они…              Слова путались. Он сглотнул и заново попытался размотать этот жуткий комок.              — Минхёку поручили убить дракона, — бесшумно договорил он. — Вас. Тебя. Они думают, что ты чудовище… И это из-за меня. Из-за меня тебя увидели…              Договорить не получилось, горло перехватило судорогой. Он свалился на колени и уткнулся ладонью в холодный бок, к которому привык пристраиваться ночами, сжал чешую, словно мог удержать его таким образом.              Чонгук молча слушал, и в душе стало совсем непроглядно. То, чего он ждал с момента, как впервые увидел деревню снизу, наконец цапнуло за хвост. Он всегда понимал, что люди не станут церемониться и разбираться, откуда нарисовалась Ночная Фурия, что пережила, а что пережила её стая. Для них всё упрощалось до двух — страшного «дракон» и сопутствующего «угроза». Он чуть сдвинул лапу вперёд, задел когтем сумку, которую тот подсунул. Запах трав, сушёного мяса смешался с фиалерией настолько, что казалось, что всё это приготовлено не просто на первое время, а на вечность.              Когда он скинул с себя форму дракона, Тэхён едва успел отпрянуть. Процесс получился явно быстрее и не так больно, что доказывала отсутствующая отдышка. Теперь омега держался не за морду, а за края рваной рубахи. Пальцы вцепились в ткань так, что побелели.              — Это не из-за тебя, — выдохнул он. Рык получился хриплым, но вложенный в него смысл вполне ясным. — Люди всегда ищут кого винить, а ты лучше их всех.              Но Тэхёна это нисколечко не успокоило. Он мотнул головой, слёзы по новой непрошено вырвались подобные водопаду.              — Если бы я не потащил тебя в небо, они бы не увидели, — упрямо повторил он, цепляясь голосом за свою истину. — Если бы я… Чонгук, я не хочу, чтобы они…              Омега сократил расстояние и вжался в альфу, обнимая талию двумя руками и прижимаясь лбом к пахнущей озоном груди. В душе всё гремело: страх за него оказался сильнее страха за себя.              — Пожалуйста, — попросил он тихо. — Просто улети. Куда угодно. Ты говорил, что знаешь места, где точно пусто. Лети туда и возьми это. — Он кивнул на сумку. — Там мази, еда, вода… на несколько дней хватит.              Чонгук прикрыл глаза. Позволил себе алчно впитывать его запах. Всё внутри вопило ровно противоположное: не улетать, спрятать его здесь где-нибудь под камнем, никого не подпускать, разом сжечь сейчас весь этот лес вместе с обидчиками. Но, как бы больно ни было, сейчас он лучше понимал, что есть вещи, которые не выдержать ни одному щиту.              Тэхён дрожал весь, но не от холода — от осознания, что каждой секундой подгоняет его к полёту, от которого самому хотелось завыть раненым волком. Чонгук ласково провёл пальцами от виска, по щеке и к раскрасневшимся губам. Усмехнулся коротко и беззвучно:              — Ты меня прогоняешь?              — Я очень хочу, чтобы ты остался, — прижался щекой к тёплой ладони котёнком. — Но ещё больше хочу, чтобы ты выжил. Поэтому… да. Сейчас я тебя прогоняю.              Снаружи глухо ухнуло — с другой стороны леса кто-то перекликнулся. Чонгук прижал ближе одной рукой за талию, большим пальцем второй продолжая поглаживать нижнюю губу.              — Это ненадолго. Мир ещё не придумал места, куда бы я ни смог за тобой прилететь.              Ответить Тэхён не захотел. Его вновь потянуло вперёд, навстречу. Отчаянный поцелуй совсем другим, чем вчера. Почти жадный и короткий, лишённый лёгкости и смеха, как последний вздох перед отчаянным прыжком в ледяной океан. Чонгук ответил так же, как в первый раз — осторожно, мягко, только теперь в нём было больше боли, чем удивления.              Снаружи, у самого входа в пещеру, за выступом камня замер Юнги. Он успел увидеть самое важное. Сначала — тёмный силуэт дракона, чёрного как ночь, склонившего голову к омеге. Потом — то, как этот силуэт сжался, словно сложился внутрь себя, и уже через миг его место занял человек. Высокий, с длинными тёмными волосами, в рубахе с засохшей кровью и голыми руками, на которых играли мышцы. И Тэхёна, который держался за него как за оберег и рыдал почти беззвучно, губами утыкаясь в чужое плечо. Юнги впервые за всё время увидел его настолько маленьким.              И по логике, у него было два выхода: развернуться и бежать к своим, размахивая руками и крича о чудовище, или войти внутрь и попытаться вытащить брата, пока его не сожрали. Но внутри что-то упрямо шептало, что картинка перед глазами совсем непохожа на хищника и жертву.              Чонгук первым почувствовал чужой запах. Не такой сильный, как у толпы, но достаточно отчётливый. Мышцы рефлекторно напряглись. Он с усилием оторвался от вкусных губ и чуть выпрямился, метнув взгляд молнией на вход. Встал в ту самую позу, в которую становился тысячу раз перед прыжком: ещё секунду назад он держал парня, как что-то драгоценное, а сейчас уже вставал между ним и проходом, разворачиваясь корпусом к потенциальной опасности.              — Здесь кто-то есть, — коротко бросил он, даже не подняв тон.              Рука тут же оттеснила Тэхёна себе за спину. Из тьмы у входа что-то шевельнулось, камень будто отслоился, и вперёд шагнула тень, которую омега узнал бы из тысячи по посадке плеч, по лёгкой сутулости и по тому самому спокойствию, которым всегда несло в комнате, когда он появлялся.              — Юнги-хён? — выдохнул он, прежде чем успел испугаться по-настоящему.              Чонгук напрягся только сильнее. Ему это имя ничего не говорило. Для него это был просто чужак, которому было дозволено увидеть слишком многое. Внутри по привычке дёрнулась Ночная Фурия: зубы сами просились наружу. Он чуть выдвинул подбородок, губы приоткрылись, обнажая острые клыки; взгляд стал бесконечно тяжёлым и оценивающим.              — Спокойно. — Юнги остановился в нескольких шагах от них и поднял руки ладонями вперёд — не подчиняясь, а показывая, что даже ножа в них нет. Смотрел даже больше на Тэхёна, чем на Чонгука. — Я один.              Тэхён как очнулся от дурного сна. До этого он стоял, стиснутый между страхом за Чонгука и инстинктами самого Чонгука, а теперь вырвался резко вперёд, вставая между альфами. Рука всё равно цеплялась за край рубахи, как если бы связь между ними могла порваться, если отпустить даже на секунду.              — Ты один? — переспросил на всякий случай. — Точно один? С тобой нет отряда? Никто не знает, что ты здесь? — сыпал вопросами без остановки, словно от количества уточнений зависела жизнь состоящего за спиной.              — Никого за собой не тащил, если ты об этом. — Старший весело дёрнул уголком губ. — И если ты продолжишь так орать на весь лес, то никто точно и не узнает, куда ты так сорвался.              Чонгук продолжал буравить его поверх Тэхёна. Зрачки опасно сузились, а в позе оставалось: «Если сделаешь лишнее движение — я успею закрыть».              — Дракон, — сказал Юнги после короткой паузы. Совсем не вопрос. — Тот самый.              — Это Чонгук, — тут же поправил Тэхён. Слова стали спотыкаться о мысли. — Он никого не тронул. Он раненый. Он… он спас мне жизнь, так же как я спас его. И вообще, он не жёг деревни, не испугал даже овечку. Он просто… живёт тут. — Омега мотнул головой, возвращая свой боевой настрой. — Никто его и пальцем не тронет. Я не позволю.              У Юнги чуть дрогнули ресницы. Он перевёл взгляд с младшего на Чонгука. Тот всё ещё опасно скалился, хоть и не рвался вперёд. Глядя на них вместе — на одного, прикрывающего другого собой, и на второго, стоящего так, чтобы в случае чего перекрыть первого, стало очень сложно подобрать к происходящему удобное слово вроде «угроза».              — Я уже понял, что не позволишь. Ты сюда так нёсся, будто тебя не человек гнал, а сама Хель.              Чонгук скосил глаза на омегу. Хотел рыкнуть, чтобы тот прекратил так беспечно бросаться грудью вперёд, но вместо этого внутри что-то предательски расцвело: если бы это был не Юнги, а кто-то вроде охотника, маленький дурилка сделал бы то же самое. Встал и закрывал бы собой.              Он вернул взгляд на новоприбывшего.              — Ты пеший вождя, — произнёс он впервые напрямую. Давалось не так легко как рычание. — Тебе выгоднее отвести отряд сюда и вернуться с моей головой. — В его словах не было жалобы, просто сухая логика.              — Если бы я хотел отвести сюда отряд, — отрешённо возразил Юнги, — я бы не поднимался один так высоко. И не стоял бы здесь руками вперёд, а давно бы попытался тебя отвлечь разговорами. — Он сделал ещё один шаг, очень медленный, чтобы не спровоцировать. — Я не люблю охотников, — добавил он честно, — у нас с ними личные счёты.              Тэхён вскинул голову.              — Ты… поможешь? — спросил он совсем по-детски, как будто от этого зависела вся конструкция мироздания. В интонации одновременно плескались надежда и страх услышать нет.              Юнги чуть задумался, собираясь с мыслями. Его пальцы на секунду сжались в кулак, потом разжались. Со стороны было видно, что решение давалось нелегко, но и не через силу; скорее он просто примерял на себя возможные последствия.              — У вас немного времени. Разведка уже лазит где-то ниже. Я спущусь навстречу, скажу, что тропа обвалилась, что следы утеряны. Потяну сколько смогу. Пока они будут спорить и мериться храбростью, у тебя будет шанс уйти.              Чонгук перестал скалиться. Удлинившиеся клыки всё ещё были видны, но выражение сменилось с «сейчас наброшусь» на «пытаюсь уловить, не ловушка ли это».              — Зачем тебе это? — спросил он прямо, чувствуя, как голова Тэхёна легла на его лопатку.              — Потому что брат моего мужа, — кивнул на прижавшегося сзади омегу, который до сих пор цеплялся бесконечно белыми пальцами за рубаху, — заслуживает быть счастливым.              Сказанное заставило Тэхёна покраснеть, но не отпустить. Чонгук удивлённо моргнул, но мысли сформировали понятный и очень простой мотив без светлого верования в будущее и прошлой чепухи.              — Не обещаю, что никто никогда больше не увидит тебя в небе, — честно добавил Юнги. — Но сегодня, по крайней мере, я могу сделать вид, что ничего не видел.              Тишина повисла на пару вдохов. Водопад за спиной продолжал грохотать, напоминая, что время утекало независимо от важности их разговоров. Чонгук кивнул первым.              — Мы ещё увидимся. — В нём чувствовалась тяжесть решения, но и чёткая твёрдость. Он повернулся к Тэхёну, чуть наклонился, чтобы поймать чужой подбородок пальцами. — Когда всё уляжется.              Он снова коротко посмотрел на Юнги.       — Если с ним что-то случится, — очень спокойно, но так, что в произнесённом чувствовалось нешуточное предупреждение, — я сожгу здесь всё.              — Постараюсь сделать так, чтобы тебе не пришлось это проверять, — усмехнулся альфа, но не подал виду, что чужой рык мурашками разнёсся по спине. — Торопитесь.              Он развернулся к выходу, на ходу натягивая капюшон, чтобы снег не забивал глаза. Перед тем как скрыться за поворотом, на миг остановился и, не оборачиваясь, бросил:              — Лети за хребет. Не по прямой, уйди вдоль океана. Там ветер сильнее, собьёт след. Не поднимайся слишком высоко, пока не переберёшься через их радиус. Они смотрят в небо, но видеть наверху хотят больше, чем могут.              Камень снова «закрылся» за его спиной, и в пещере остались двое. Воздух между ними дрожал от недосказанности, от страха и странного доверия, которое только что протянул к ним самый неожидаемый здесь человек. Тэхён поднял глаза, мокрые, красные и упрямые. Чонгук наклонился, сцеловывая грусть с солёных губ.              — Не выходи из леса, пока всё не затихнет, — провёл своими губами по его щекам к носу.              Чонгук ещё раз прижался к его лбу — быстро, коротко, как печать — и наконец позволил себе в полной мере превратить в то, чем был рождён. Крылья раскрылись во весь размах, едва не задев потолок. Воздух в пещере дрогнул, поднял завесу пыли и прядки волос, выбившиеся из тэхёновых волос.              И он прыгнул. Прямо в водопад и белый шум снега. Чёрное тело прорезало столб воды как нож, исчезло за стеной воды и через пару болезненных ударов сердца взмыло к самим облакам. На миг всё ослепло от вспышки молнии: где-то над скалами коротко сверкнул знакомый разряд.              Тэхён остался один. Стоял, прижавшись лопатками к камню, слушал отдаляющийся гул крыльев и чувствовал, как в груди одновременно что-то сломалось и вросло новым корнем.       

៸៸ 𞥊 ˖ 🌫️ ࿐

             Тот день выдался на удивление тихим.              Весна только начинала своё наступление: снег ещё лежал в тенях, но крыши уже освобождались от тяжёлых шапок, вода стекала по краям, капая ровными убаюкивающими звуками. В доме пахло сыростью и старыми травами намного сильнее, чем обычно, потому что Тэхён с утра вытащил из-под крова несколько папиных дневников и решил, что пора наконец-таки привести их в человеческий вид.              Он был в своей комнате на чердаке. В той самой, где когда-то краснела щека и тряслись от страха руки. Сейчас здесь было пусто, тихо и… меньше страшно. Пыль, конечно, никуда не делась — он по-прежнему свободное время проводил только в лечебнице — но свет от щели между ставнями всё равно прорезал темноту мягкой линией.              Омега сидел на полу, расставив вокруг себя стопками тетради, и пытался не думать о том, сколько прошло времени с тех пор, как он в послений раз чувствовал под ладонями знакомое тепло. Снизу доносились звуки деревни. Кто-то ругался у колодца, смеялись прохожие, совсем вдалеке кто-то пересказывал очередную историю про того самого «дракона, которого не оказалось».              Юнги сдержал обещание. Нужно было всего пару аккуратных фраз, чтобы перевести всю эту горячку в безопасное русло. Разведка поёрзала, поругалась, но в итоге сделала то, что делают все люди, когда страх сталкивается с желанием быть героями: вернулась обратно в деревню без потерь в «обваленных перевалах», а уже к вечеру на Олухе уже вовсю кипели разговоры. Минхёк бесился, ведь геройский шанс ускользнул так некрасиво, что даже слепым было видно его раздражение.              Слухи прожили пару недель. Сперва более-менее страшные: дети просыпались от кошмаров, где над деревней кружит тёмное чудовище. Потом страх стал на уровне бытовщины — вроде и на повестке дня, но как-то уже неинтересно. Через месяц слово «дракон» уже использовали не всерьёз, а в шутку, чтобы подтрунить над кем-то из охотников.              Жизнь, как мерзкая вода, пыталась затянуть всё плёнкой повседневности. Тэхён всё это слушал издалека. Он жил, отдавал всего себя в лечебнице, иногда заходил к Чимину с Юнги на ужин и оставался подольше, чтобы помочь брату с маленькой крошкой. Щёки племянника целовались стабильно раз двадцать на дню. Каждодневно благодарил альфу за помощь, но тот отмахивался — некогда ему, видите ли, он уже молодой отец.              И вдруг воздух изменился.              Сначала это было просто лёгкое дуновение — не то сквозняк, не то игра воображения. Волосы качнулись, а нос уловил запах. Не свой и не тех, к которым он привык в доме. Не дым, не кислое вино, не прах трав. Что-то свежее, густое, мягкое, очень родное… но при этом отдельное.              Пальцы замерли на страницах. Сердце больно стукнуло во второй раз. Он медленно поднял голову и посмотрел на окно. Ставни были закрыты, как он оставил их утром. Щель всё так же пропускала тонкую полоску света, но теперь там что-то темнело. Лёгкая тень, которой раньше точно не было, ложилась на пол рядом с ним.              Тэхён поднялся на ноги, так аккуратно, будто боялся спугнуть сон. Подошёл ближе. Пальцы быстро нащупали щеколду — ту самую, за которую он тогда цеплялся в панике, размазывая слёзы по лицу. Сейчас они дрожали уже по другой причине.              В лицо ударил свежий прохладный весенний солёный от моря воздух. А внизу, на узком, обледеневшем по краям подоконнике лежал букет.              Живой.              Фиолетовые головки тянулись вверх, будто маленькие необычные огоньки. Высокие изящные стебли, широкие листы, лепестки, как и было нарисовано в книге — тонкие, почти прозрачные. Только теперь они были не чёрно-белыми линиями, а настоящими, плотными, с мягкими переходами цвета от насыщенного сиреневого к более светлому по краям. Несколько капель росы ещё держались на зелени, мерцая в световом луче.              Запах ударил сразу. Он был сладким, густым и мягким. Страшно похожим на его собственный и при этом отличающимся как отражение в пруду — слегка искажённое, но всё равно твоё.              У Тэхёна перехватило дыхание. Никакой записки не было, никаких следов вокруг, никаких театральных жестов. Только фиалерии. Он не заметил, как улыбка сама расплывается по лицу. Она была ни разу не нервной, не вымученной — не той, которую он обычно натягивал для пациентов или отца, чтобы не провоцировать очередной разговор.              Пальцы осторожно коснулись одного из лепестков. Тот чуть дрогнул, как будто цветок откликнулся на знакомый запах.              — Ты вернулся.              Где-то далеко, над крышами, могло и не быть ничего. Никакого силуэта, никакой молнии, только обычные пушистые облака Небо, которое он однажды потрогал руками, нашло дорогу обратно к нему. И теперь, как бы ни смеялись внизу над чужими нелепыми байками, как бы ни грозились пойти за помощью к охотникам, он знал наверняка: это был не конец их с Без… Чонгуком истории.              Это была только точка, после которой когда-нибудь обязательно начнётся новая строка.