… приходи ко мне на годовщину нашей смерти

— Я дома. Ключи, звякнув о керамику полочки под плетёным зеркалом, пронзили тишину острым одиночным звуком. Стук гулким эхом прокатился по опустевшим комнатам, где и без того каждый звук ощущался кощунственно громким. Шуршало его итальянское пальто, скрипел дорогой паркет под подошвами лакированных туфель — который вы выбирали вместе, когда этот дом был ещё на этапе котлована. Руки неприятно вспотели. Покрылись тонкой плёнкой солёного стресса, и ты, не думая, вытерла их о ткань брюк, в уме считая звук чужих шагов. Один, второй… пятый. Хайтани уже, вероятно, миновал кухню и сейчас приближался к единственному островку света в затопленном тьмой доме. Без права на ошибку, чтобы он точно знал, где его ждут. — Слушай, куколка. Невежливо получается: муж из командировки вернулся, страдал там без женского внимания, а ты… — Ран осёкся. Голос его, привычно сладкий, с томной, бархатной хрипотцой, оборвался на полуслове, едва переступил он порог гостиной. Глаза медленно привыкали к яркому свету, открывая ловушку, в которую хищника загнали впервые. Мягкий диван, обитый то ли велюром, то ли чем-то ещё, ткань, которая оставляла на себе следы от любого прикосновения и именно этим нравилась мужу. Он прогнулся под весом твоего тела, а воздух вокруг из разреженной статики превратился в нечто густое и безусловно опасное. — Без женского внимания? — ты вскинула бровь, почти искренне поражённая этим порывом нисколько не выдуманной им же ревности, и встала. Стук каблуков резал чувствительный слух мужчины, чья голова до сих пор ещё гудела ядом выпитого накануне алкоголя. Ран прищурился. Взгляд его, маслянисто-спокойный, блуждал по комнате, осматривал присутствующих и ещё ни разу не остановился на тебе. Недобрый знак, который всегда оставлял дорожку липкого холода вдоль позвоночника. С единственной разницей — сегодня не твоя очередь бояться. Под рёбрами уже затянулись старые шрамы, зеленоватый синяк на правой щеке грамотно скрыт слоем плотного тона, а в душе торжественными цветами разрослась месть. — Потрудишься объяснить? — лиловый пиджак соскользнул с плеч Хайтани почти как в рекламе. Оказавшись небрежно сброшенным на край кресла, тут же покрылся складками. Деликатная ткань не терпит подобного обращения, зато люди за твоей спиной напряглись, улавливая каждый неосторожный жест. Оружие в их руках гудело воздействием тёплой кожи о холодную механику, взывая к старым воспоминаниям о том, как сам мужчина когда-то так же стоял за спиной своего босса. — Это твои… любовники? Улыбка, расползавшаяся по его красивому, выхоленному лицу, была высшей мерой презрения. Презрения, что он пронес сквозь все восемь лет этого брака-мистификации. Хайтани не годился в джентльмены, да и не стремился никогда присвоить себе это высокое звание. Если жена — то красивая, послушная кукла для светских раутов. Если семья — то непременно идеальная картинка, как дополнение к его и без того безупречному образу. Он снова осмотрел ту дюжину головорезов, что с окаменевшими за годы убийств лицами неотрывно следили за ним. Наёмники, вероятнее всего. Потому что в Бонтэн никто не осмелился бы на такое предательство, даже под угрозой собственной смерти. Ни ума, ни фантазии, ни стальных яиц, которые внезапно оказались у его обычно меланхоличной жены. — Мне нужен развод, — разговор, который ты начала ещё задолго до отъезда Рана в Киото. От которого он отмахнулся, как от бреда психически нездоровой женщины, бросив напоследок что-то о том, что разведётесь вы только через его труп. Ну… сказано — сделано, муженёк. Никто твой болтливый язык не сдерживал. Не заставлял слов на ветер бросать, а теперь — придётся вернуться к последствиям. — Развод? — Хайтани устало опустился в кресло. Пальцы тут же потянулись к вискам, потирая то болезненное, что пульсировало внутри головы. — Я так понимаю, это собрание — гарантия моего положительного ответа? Как нехорошо получается. Угрожать оружием собственному мужу. Ты позаимствовала у меня куда больше, чем я полагал. Это почти достойно восхищения. Ран улыбнулся. Не той улыбкой, что когда-то, стоя у алтаря, заставила тебя ответить ему согласием. Она была пугающе искренней в своём контексте. Он не дурак. Не станет идти против дюжины до зубов вооружённых громил, но не настолько жалок, чтобы показать свою трусость. — Не ты ли, милая, всегда склоняла меня к тому, что любую проблему нужно решать словами? И к чему мы пришли? Очевидно, мои методы сейчас кажутся тебе куда более эффективными. — Это единственный язык, который ты в состоянии понять, — рука дёрнулась и тут же вцепилась в край шифоновой блузки. Хотелось подойти ближе — вмазать ему, стирая эту наглость с его самодовольного лица, но Хайтани, на поверхности, был более чем прав. Ты другого склада ума. Не в твоём характере всё то, что происходит сейчас, а значит, нужно сохранять дистанцию. Пронести до конца остатки той гордости, которую твой муж безжалостно топтал на протяжении восьми лет. — Просто подпиши бумаги, и мы разойдёмся. Кресло тихо скрипнуло, пока он лениво выводил пальцем узоры на пыльном велюре подлокотника. Ран все еще не смотрел на тебя. Среди наемников его опытный взгляд уже выхватил слабые звенья — двое помоложе, чью неопытность с лихвой компенсировали мощные плечи и какая-то особая, звериная злоба. — Бумаги, да? — в этот раз голос мужчины звучал спокойно и вкрадчиво. Так обычно разговаривают порядочные родители со своими детьми, которые давно заигрались и никак не могут угомониться. Но ты точно знала, что за каменной маской прячется раздражение, гнев от непокорности той, кто вообще не имела права открывать рот. — Ну, допустим. А что, если я откажусь? — Умрёшь. Наконец он поднял глаза, уставившись прямо на тебя. В ледяном холоде фиалковых глаз плясали чёрные демоны. Ран Хайтани — грёбаный псих, который даже сейчас считал себя лучше других. Упивался ситуацией, ходя по краю обоюдоострого лезвия, и играл в спектакле с летальным исходом. — Блеф. Куколка, ты не сможешь этого сделать, и даже если прикажешь, а эти громилы с радостью сделают за тебя всю работу, то потом… Потом ты всю жизнь будешь вспоминать этот день. Видишь ли, некоторые люди просто не созданы для этого, и это не твоя вина. Ты всегда была тепличным цветочком, у которого руки дрожат, когда нужно прихлопнуть муху. — Руки дрожат? — вопрос с губ скатился каплей сладкого яда. Улыбка на твоём лице в моменте Рану показалась неизменно ласковой. Такой, которой ты одаривала его только в редкие моменты спокойствия, когда любовь между вами казалась ему безусловной. Это подливало масла в огонь. Азарт, танцующий за бархатным покрывалом острых глаз, рвался наружу. Хайтани нравилась эта игра, нравилась та власть, которую он так великодушно вложил в руки любимой и которая теперь оказалась против него же обращённой. Ты вытянула ладонь вперёд. Один из наёмников, тот, что стоял ближе всех, — широкоплечий якудза с чернильной татуировкой на шее — молча вложил туда пистолет. Холод металла обжигал нежную женскую кожу, почти как огонь, и адреналин бешеный по венам какие-то безумные искры посылал. Пальцы действительно дрогнули, но страха в этом ни секунды не было. Ты никогда не держала в руках оружие, но рукоять сжала так, что побелели пальцы, задерживая кровь. — Вот как. Правда решила поиграть в мою игру? — Ран прищурился. Надменная улыбка тонкой, кружевной вуалью сползла с его лица, и губы сжались до тонкой белёсой линии, где из трещины сочилось тяжёлое напряжение. — Это последствия твоих поступков, а не игра, — дуло пистолета смотрело прямо ему в лоб, между прядей аккуратно уложенных волос. Хайтани чувствовал запах пороха, оружейной смазки и старого пота. Запах, знакомый ему удушающе хорошо, а потому тишина вокруг вас стала такой плотной, что было слышно, как за окнами воет порывистый осенний ветер. — Ты не выстрелишь, потому что любишь меня. — Люблю, — стук каблуков разрезал то напряжение, что он сам против воли создал. Твоя рука согнулась в локте, когда между вами почти не осталось расстояния, и вонь от выпитого накануне спиртного ворвалась в твои лёгкие. — Люблю так сильно, что восемь лет позволяла тебе ломать мои рёбра, когда ты пьяный возвращался домой. Люблю так сильно, что простила тебе ту девку из Осаки, которая звонила мне и плакала о том, что ты обещал её забрать. Люблю так сильно, что даже сейчас мне хочется опустить руку и обнять тебя. Но знаешь что? Я устала. Впервые за долгие годы Хайтани ощутил что-то схожее с чувством вины. Это не раскаяние — оно не свойственно живущему внутри него монстру, а скорее жалость к себе за то, что позволял тебе слишком многое. На кофейном столике блестела, переливаясь на свету, дорогая ручка Montblanc — подарок на годовщину от одного из его старых друзей. Та самая, которой когда-то был подписан их брачный контракт. Сейчас она должна стать символом очередного нового начала с той злой иронией, что присуща всему, к чему прикладывалась рука Рана. Движения его стали резкими, дёргаными, когда он поднялся из кресла. Пренебрежительность растворилась, сменившись злобой и напряжением в плечах от бессилия. Застигнут врасплох в собственном доме. Будто может быть что-то ещё унизительней. Вес ручки неприятно ощущался в руках, в ней не было сейчас торжественной чопорности, насквозь пропитывающей любую вещь, которая изначально предназначалась для избранных. Она ощущалась как приговор на собственной крови. — И если я это подпишу, ты оставишь меня в живых? — Да. — Лжёшь, — резким движением он вырвал из твоих рук пистолет, больно выворачивая хрупкое женское запястье так, что перед глазами замелькали чёрные мошки. Громкий хлопок, и выстрел прогремел в потолок, осыпая вас пылью от белой лепнины. Ты, беспомощно прижатая спиной к знакомому теплу его крепкой груди, сморщилась от боли, когда холодный ствол упёрся теперь в твой висок. Наёмники дёрнулись, взводя курки и звонко щёлкая металлическими затворами, но остались неподвижны, получив распоряжение: — Не стрелять! — Ну вот, — Ран тяжело выдохнул, и тепло дыхания, до тошноты пропитанного адреналином и злостью, опалило твоё ухо. — Теперь мы снова на равных, куколка. Тёплая кровь стекала по виску, смазывая то, что осталось от аккуратного макияжа — острый осколок хрустальной люстры всё же задел нежную кожу, но крови было больше, чем ты могла предположить. — На равных? Правда думаешь, что после всего я позволю тебе ещё раз прикоснуться ко мне? — Ну-ну, — крепкая рука сомкнулась на твоей талии, притягивая ближе к себе, пока Хайтани силился перевести дыхание, возвращая себя на позицию лидера. — Посвятишь меня в свой коварный план? — Эти люди не мои. Ты же не думал, что я настолько тупа, что найму первых попавшихся идиотов за деньги? У Бонтэн достаточно врагов, а у тебя лично, Ран, — их ещё больше. Я просто… передала им, когда ты вернёшься. Звон в ушах на мгновение заглушил всё. Каждая клетка его тела восстала, содрогаясь от нового, незнакомого чувства — панического осознания ловушки. Наёмники, люди, на которых он не делал никаких ставок, теперь смотрели только на него, и в этих глазах не было того холодного расчёта и желания выгоды, о которых думал Хайтани, а только слепая, голодная ненависть. — Сука. — Да. Я твоя сука уже восемь лет. Пора стать вдовой, — ты не сильно, но ощутимо, насколько смогла, ударила его в солнечное сплетение и, воспользовавшись замешательством, отскочила назад. Первый выстрел прогремел уже через секунду, ещё до того, как Ран успел поднять свой пистолет. Череда пуль прошила насквозь белоснежную мужскую рубашку, и он рухнул на колени, прямо перед тем велюровым диваном, который так сильно любил. Острый, медный запах крови наполнил гостиную, пропитал воздух, одежду, мебель — незримой, липкой пеленой возмездия. Багровая, вязкая лужа растекалась под телом мужчины, которого ты когда-то любила. Надежда — эта хрупкая квинтэссенция человеческой глупости, что растворяется во времени и оставляет после себя лишь горький осадок утраты. Стремясь к свету, ты искала добро в том, что было лишено его от природы, и надеялась обрести счастье там, где для него не было почвы. — Сожгите тело и диван. На этом мы с вами закончим.