От сломанного алмаза

Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь высокие окно частной клиники «Афродита», играя бликами на глянцевом полу. Воздух был наполнен стерильным ароматом антисептика, смешанным с легкими нотами дорогого парфюма, витавшими в зоне ресепшена. Мария Третьякова, или просто Маша, как она просила называть себя коллегам, стояла перед зеркалом в комнате для медперсонала, поправляя свой хирургический костюм нежно-голубого цвета. Комбинезон из мягкой ткани сидел на ее стройной, женственной фигуре как влитой, подчеркивая плавные линии бедер и тонкую талию. Ее длинные, светло-русые волосы, пахнущие кокосом и жасмином, были убраны в строгую, но элегантную низкую пучку, открывая овальное лицо гармоничных пропорций. Большие карие глаза с открытым, пока еще немного нервным взглядом скользнули по собственному отражению, проверяя безупречный макияж и аккуратный маникюр. Сегодня был ее первый официальный рабочий день после успешного прохождения стажировки, и она чувствовала знакомое сжатие в животе от волнения. Ее представили коллективу неделю назад, но сегодня ей предстояло впервые полноценно работать в паре с главным врачом, К.М.Н., акушером-гинекологом Лаурой Альбертовной Лукиной. Маша слышала о ней многое – блестящий специалист, требовательный руководитель, женщина с железной волей и безупречной репутацией. Ее имя в медицинских кругах произносили с одинаковым уважением и легким трепетом. Дверь в ординаторскую открылась, и в помещение вошла та, о ком она только что думала. Воздух в комнате словно сгустился, зарядился новой, более интенсивной энергией. Лаура Лукина была воплощением собранности и элегантности даже в стандартном синем хирургическом костюме. На ее высоком, подтянутом теле, с четкими атлетическими линиями, простая униформа выглядела как дизайнерский наряд. Ее темно-каштановые волосы, уложенные в гладкую, безупречную прическу с легкой волной на концах, идеально обрамляли овальное лицо с четкими контурами. Прямой, тонкий нос и четко очерченные губы средней полноты придавали ее лицу аристократичное выражение. Но больше всего Маша, сама того не сознавая, боялась встретиться с ней взглядом. Голубые, миндалевидные глаза Лауры Альбертовны видели все, проникали в самую суть, и их пронзительный, уверенный взгляд мог смутить кого угодно. — Третьякова, — ее голос был ровным, низким, без единой ноты приветствия или эмоций. — Ко мне. Первый обход. — Да, Лаура Альбертовна, — отозвалась Маша, стараясь, чтобы ее собственный голос не дрогнул. Она быстро последовала за главным врачом, едва поспевая за ее уверенной, грациозной походкой. Лаура двигалась бесшумно, ее осанка была поистине королевской. Они вошли в палату к молодой роженице, которая только накануне поступила с угрозой преждевременных родов. — Доброе утро, Анна, — голос Лауры преобразился, став профессионально-спокойным, обволакивающим. — Как вы себя чувствуете? Как малыш? Пока врач разговаривала с пациенткой, Маша готовила аппарат для КТГ. Она чувствовала на себе взгляд Лауры, хотя та не сводила глаз с Анны. Это был странный, почти физический трепет у нее на спине, будто кто-то провел по коже перышком. Она старалась сосредоточиться на работе, на своих обязанностях – проверить датчики, нанести гель, правильно расположить их на животе пациентки. Ее движения были точными и выверенными, чему ее научили в колледже. Она была хорошей акушеркой, она это знала. — Позвольте, — вдруг раздался тихий голос прямо над ее ухом. Лаура подошла так близко, что Маша почувствовала исходящее от нее тепло и едва уловимый аромат дорогого парфюма – древесный, с нотами сандала и чего-то холодного, металлического, как утренний иней. Длинные, изящные пальцы с безупречным маникюром легли поверх ее рук, корректируя положение датчика. — Вот так. Датчик должен ловить сердцебиение, а не шевеления. Чувствуете разницу? — ее дыхание коснулось щеки Маши, и по телу девушки пробежала странная, смущающая ее дрожь. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В течение всего обхода Лаура Альбертовна была сосредоточена, профессиональна и немного отстранена. Но Маша начала замечать странные вещи. Взгляд главного врача задерживался на ней на секунду дольше, чем того требовала ситуация. Когда они вместе заполняли историю болезни следующей пациентки, Лаура, не глядя, протянула руку именно к Маше за ручкой, хотя на столе лежало еще несколько. А когда медсестра Светлана, веселая и болтливая бета, попыталась окликнуть Машу, чтобы попросить о помощи с перевязкой, Лаура холодно парировала, даже не оборачиваясь. — Третьякова сейчас занята со мной. Найдите кого-то другого. В голосе не было грубости, лишь непререкаемая констатация факта. Светлана, покраснев, тут же ретировалась. Маша почувствовала легкий укол раздражения. Она не ребенок, чтобы ее распределяли по чьей-то указке. Но в то же время где-то в глубине, в самых потаенных уголках ее омега-сущности, что-то мелкое и довольное заурлыкало от такого прямого, собственнического внимания. После обхода их ждала плановая операция – кесарево сечение. В операционной царила знакомая деловая атмосфера. Гул аппаратуры, тихие голоса ассистентов, стерильный холод. Маша, как акушерка, отвечала за подготовку пациентки, ассистирование во время операции и, самое главное, за первичный осмотр и обработку новорожденного. Лаура Альбертовна в операционной была подобно дирижеру, управляющему сложным оркестром. Ее движения были точными, выверенными до миллиметра. Голос, отдающий команды, оставался спокойным и ровным, даже когда ситуация требовала молниеносной реакции. Когда она сделала разрез и в операционном поле показался ребенок, ее пальцы работали с ювелирной скоростью и аккуратностью. — Третьякова, готовьтесь, — бросила она, не отрываясь от работы. Маша стояла наготове со стерильными пеленками. Когда Лаура извлекла малыша, тишину прорезал первый, оглушительный крик новорожденного. Это был всегда волшебный момент, от которого у Маши наворачивались на глаза слезы, но сегодня она была слишком сосредоточена. Она приняла крошечное, скользкое тельце, быстро перенесла его на пеленальный столик. Она работала на автомате, отсасывая слизь из дыхательных путей, обтирая, заворачивая малыша в теплую пеленку. И все это время она чувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд главного врача. Лаура, закончив с ушиванием раны, наблюдала за ней, скрестив руки на груди. Ее выражение лица было нечитаемым, но голубые глаза, казалось, видели каждое движение, каждый вздох Маши. — Хорошо, — наконец произнесла Лаура, и в этом одном слове прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Оформляйте документацию. Я проверю. Рабочий день подходил к концу. Маша, чувствуя приятную усталость во всем теле, заканчивала последние записи в журнале. Она уже собиралась переодеться и уйти, когда в ординаторскую снова вошла Лаура Альбертовна. Она сняла хирургическую шапочку, и ее каштановые волосы, чуть помятые, все равно лежали идеально. В руках она держала тонкую папку. — Третьякова, — она подошла к ее столу. — Ваши отчеты за стажировку. В целом, неплохо. Но есть замечания. Она открыла папку, и ее палец с безупречным маникюром указал на несколько пунктов. — Здесь вы проявили излишнюю эмоциональность с пациенткой. Здесь — недостаточно быстро среагировали на изменение показаний монитора. Наша работа не терпит сантиментов и промедлений. Вы понимаете? — Да, Лаура Альбертовна, — кивнула Маша, чувствуя, как по щекам разливается краска. Критика была справедливой, но от этого было не менее обидно. Лаура закрыла папку и задержалась. Ее взгляд скользнул по распущенным, только что освобожденным из пучка светло-русым волосам Маши, по ее усталому, но все еще очаровательному лицу, по изгибу шеи, где пульсировала жилка. — С завтрашнего дня, — произнесла она тише, и ее голос приобрел новые, бархатные ноты, — вы будете работать исключительно в моей смене и на моих операциях. Я прослежу за вашим профессиональным ростом лично. На вас лежит большая ответственность, Третьякова. Я не терплю разочарований. Она не ждала ответа. Развернувшись, она вышла из ординаторской, оставив за собой шлейф холодного, древесно-металлического аромата и Машу в полном смятении. Девушка медленно выдохнула, опускаясь на стул. Ее руки слегка дрожали. Что это было? Профессиональная заинтересованность? Или что-то большее? Та собственническая нотка в голосе, этот пристальный взгляд, который, казалось, физически ощущался на коже... Альфа. Сильная, доминантная, прекрасная альфа. А она – всего лишь омега, молодой специалист, пытающийся найти свое место в этом мире. Она посмотрела на дверь, в которую ушла Лаура Лукина. Страх и раздражение смешивались внутри нее с чем-то новым, тревожным и пьянящим – с любопытством и тем самым первобытным влечением, которое омега всегда испытывала к сильной альфе. Она не хотела быть чьей-то собственностью. Но мысль о том, чтобы быть замеченной, выбранной такой женщиной, как Лаура, заставляла ее кровь бежать быстрее. Дорога домой прошла как в тумане. Она вспоминала каждое слово, каждый жест, каждый мимолетный взгляд. Ту коррекцию датчика на КТГ, ее руки поверх ее рук... Тепло, исходящее от тела Лауры, ее запах. Маша закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу автобуса. Она чувствовала себя глупо. Она всего лишь отработала один день. Но что-то уже сдвинулось, изменилось. Что-то началось. Придя домой, в свою небольшую, но уютную квартиру, она сняла униформу и залезла под душ, надеваясь, что струи горячей воды смоют и усталость, и навязчивые мысли. Но они не уходили. Она легла в постель, и перед сном ее последней мыслью был образ высокий, стройной фигуры в синем хирургическом костюме, пронзительных голубых глаз и чувства странного, тревожного, но такого сладкого ожидания того, что же будет завтра.