«Розье: удержать безумие»

Я буквально отрывал его от тел Лонгботтомов. Они уже почти не напоминали людей — дергались в конвульсиях, хрипели, изо рта тянулась пена, глаза закатывались. Запах горелой кожи смешивался с мерзким сладким ароматом крови. И среди всего этого хаоса — Барти. Барти, который не мог остановиться. Он смеялся так, что по спине бежали мурашки. Не радостно — истерично. Его зрачки были огромными, черными, будто проглотили весь свет вокруг. На губах — размазанная кровь; я почти уверен, что он сам себя укусил. Он был… прекрасен и страшен, как раскалённый осколок. А я — с руками по локоть в крови. Чужой и своей. Грюм сегодня уже лишился глаза и ноги. Лишился бы и жизни, если бы мне не пришлось отвлечься. Но я не мог даже подумать о том, чтобы оставить Барти здесь. Он выглядел безумным, потерявшим границы, реальность, себя. — Круцио! Он сказал это почти певуче. Держал палочку так крепко, что костяшки побелели. Направил её на тело женщины, едва живой — и я понял, что ещё секунда, и он провалится куда-то, откуда его уже не достать. Я схватил его за шиворот. Грубо. С силой. Он пошатнулся, чуть не упал — но не сопротивлялся, просто удивлённо посмотрел на меня. Как ребёнок, у которого отобрали игрушку. — Кудааа? — протянул он, почти жалобно, непонимающе, с растерянной обидой. — Я ведь не закончил! — добавил он, искренне расстроенный, будто я прервал не пытку, а его любимое занятие. Я не стал слушать. Никаких объяснений, никаких упрёков — потом, когда придёт в себя. Если придёт. Я обхватил его крепче, впился пальцами в его руку и аппарировал нас прочь, пока он всё ещё что-то бормотал, пытаясь повернуть голову обратно, в сторону поля битвы. Мы исчезли в хлопке воздуха, и лишь тогда я позволил себе вдохнуть. Потому что только сейчас понял — если бы я задержался ещё минуту… он бы утонул в этой истерике окончательно. Я перенёс нас в своё поместье. Пол под ногами был твёрдым, знакомым — камень, который я выбирал сам, когда всё это только строилось. Обычно это место успокаивало. Сейчас — нет. Барти приземлился на пол, не удержался на ногах, будто их у него просто… отключили. Он на секунду осел, опираясь руками о каменные плиты, а потом резко вскочил, словно его дёрнули на нитях. — Эван! Зачем ты это сделал? — выпалил он. Голос звенел странной смесью обвинения и непонимания, как будто я совершил что-то чудовищно несправедливое. — Ты переборщил, Барти, — сказал я, стараясь звучать ровно. Он вскинул голову и вдруг расхохотался. Не просто смех — истерика. Рваная, болезненная. Он совсем не мог остановиться, сгибался пополам, хватался за живот, как будто его действительно что-то смешило до слёз, а не разрывало изнутри остатки нервов. — Да ладно, — выдохнул он сквозь смех, — может, ты пожалел их? Он продолжал смеяться, и чем больше я молчал, тем громче это становилось. Смех отдавался от стен, заполнял комнату, и от этого хотелось бросить в него оглушающее заклинание, только чтобы он замолчал. Взгляд у него дергался, зрачки расширены. Передоз. Чёрная магия держала его, как крюк в мясо. — Мы выполняли миссию, а ты чуть всё не испортил, — сказал я, сжимая челюсти. — Да ладно. А сам? — он ухмыльнулся, прикусывая губу, но смех всё ещё фоновой дрожью шёл по голосу. — Что? — не понял я, хотя уже заранее знал, что мне не понравится ответ. Он чуть наклонил голову, в глазах мелькнуло что-то более трезвое — злость, обида, укол. — Почему ты не убил Грюма? — спросил он, будто бросая мне вызов. — Может, из-за того, что он бегал за тобой в Хогвартсе, а? Смех оборвался. Последние звуки слетели с его губ, как обрубленные. То, что он сказал, было уже не шуткой. Он смотрел на меня так, будто пытался влезть в голову и выдернуть самое неприятное. Грюм. Его имя прозвучало в комнате тяжелее любого заклятия. — Я бы убил, если бы не пришлось спасать твою задницу! — рявкнул я. Раздражение, которое я удерживал всё это время, прорвалось. В висках стучало. Картинка, как Грюм, ползя, пытается добраться до укрытия, накладывая на себя щиты, вперемешку с тем, как Барти, обезумевший, уже почти разваливает на части Лонгботтомов. Не хватало ещё, чтобы пожаловали авроры. — Меня не нужно спасать, Рози! — выплюнул он в ответ. Он поднял на меня глаза. Взгляд стал резкий, цепкий. Он изучал меня — не как друга, не как соратника. Как объект. Как картинку, от которой не может оторваться. И я понял, что именно он увидел. Мои руки. Кровь, запёкшаяся до коричневых разводов, и свежие алые полосы, ещё не успевшие потерять блеск. Под ногтями всё забито. Кожа на костяшках содрана. Рубашка — когда-то белая — сейчас была испачкана в пятнах: размазанные мазки, плески, отпечатки чужих пальцев, будто кто-то хватался за меня, скользя вниз. Кровь на груди, на рукавах, на воротнике. Она пахла — железом и жаром. Я видел, как его взгляд скользнул по этим пятнам. Медленно. Вдох. Выдох. Ему опять въелся в голову этот дурман чёрной магии. Я почти физически почувствовал, как это на него накатывает: волна, подхватывающая и накрывающая сверху. Он стал дышать тяжело и часто, грудная клетка вздымалась. Зрачки, и так широкие, стали ещё темнее. Ноздри чуть раздулись. Он провёл языком по губам — машинально — и всё ещё смотрел на мои руки, будто не мог оторваться. И я понял: ему нравится то, что он видит. Не просто как факт — как зрелище. Я, в крови. Я, в живых после всего этого. Я, тот, кто только что вытащил его с поля боя. Он подошёл ко мне почти вприпрыжку — лёгкий шаг, будто сквозь остаточный мрак и истерику прорывалось какое-то неуместное, хищное веселье. Почти танец. Почти игра. — Ну Эвааан… ты чего такой серьёзный? — протянул он, наклоняя голову чуть вбок. Я знал этот наклон. Этот тон. Этот взгляд — размытый, блестящий, слишком живой, слишком острый. Барти после передоза чёрной магией всегда был смесью безумия и желания. Опасный коктейль. Разрывающий всё на части. — Тебе нужно остыть, Барти, — сказал я тихо, сдержанно. — Неправильный ответ, — прошипел он почти ласково. И в следующую секунду вцепился в меня. Резко. Голодно. Почти с отчаянием. Его губы нашли мой рот так быстро, будто он ждал этого весь бой. Он целовал меня не просто жадно — яростно. Давил, прикусывал, тянул на себя. Смех, злость, остатки истерики — всё это плескалось в его дыхании. Мне нельзя было ему поддаваться. После такого количества чёрной магии его психика на волоске. Нужен покой, тишина, холодная вода, сон. Никаких эмоций. Никаких всплесков. Никакого… этого. Но Барти никогда меня не слушал. Он будто хотел раствориться во мне: прижимался всем телом, руками скользил по бокам, хватал за талию, сжимал, будто проверяя, что я реально здесь. Его пальцы цеплялись за рубашку, за кожу, за кровь на мне, и от этого прикосновения становилось ещё хуже — слишком горячо, слишком живо. Он вылизывал мой рот, как будто выдирал у меня воздух. Дышал в меня. Заставлял отступать, но сам шёл вперёд. Его руки шарили по мне без остановки — хаотично, но целенаправленно. Он хватал за плечи, за шею, опускался вниз к поясу, снова поднимался вверх, цеплялся за челюсть, будто пытаясь удержать меня на месте. Он прижимал меня к себе, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду — мир снова рухнет, а вместе с ним и он сам. И я чувствовал, как во мне всё натягивается, как струна. Как тело отвечает раньше головы. Как я почти… почти сдаюсь. Но он был сейчас не просто Барти. Он был смесью магии, адреналина и боли. И если я сорвусь вместе с ним — его просто разорвёт изнутри. — Барти, остановись, тебе нужен отдых, — пытался я сказать спокойно, сдержанно, но он не слушал. Он продолжал лезть ко мне с поцелуями, нетерпеливо, почти агрессивно. Губы находили мои, давили, тянули, словно хотели высосать меня целиком. — Хорошо, Рози… Только немного, и я буду отдыхать, честно-пречестно, — выдохнул он сквозь поцелуй, с лукавой улыбкой в глазах. Я не верил ни слову. Он никогда не мог себе отказать в удовольствии. Никогда. Но я сам… я тоже хотел. Его тепло, его энергия, его безумная страсть тянули меня, ломали любые разумные решения. — Ладно, подожди, я смою это, — сказал я, показывая на окровавленные руки. Он застонал. Глубоко, протяжно, как будто я сказал что-то оскорбительное. — Не нужно, оставь. И рубашку тоже оставь. А от остального избавься, — сказал он почти приказом, но с той игривой ноткой, которая была только ему присуща. Он принял решение за нас двоих. И я позволил. Его глаза снова нашли мои, и в них было что-то опасное и восхитительное одновременно — смесь доверия и вызова. Я сжал руки, готовясь к тому, что сейчас будет ещё сложнее, чем всё, что происходило до этого. Потому что он не просто лез ко мне, он тянул меня в себя полностью, не спрашивая разрешения. И я понимал, что не могу устоять. — Барти, но только без перебора, — сказал я. Хотел, чтобы это прозвучало строго, жёстко, как приказ. Но вышло… сдавленно. Слишком тихо. Слишком просяще. И он это услышал. Конечно услышал. Барти улыбнулся так, как улыбаются люди, которые получили от мира ровно то, чего хотели. — Конечно, — мягко протянул он, — я обещаю, Эван. Я буду слушаться. Ложь. Чистая, прозрачная, искрящаяся. Я видел её в каждом миллиметре его лица: в дрожащих ресницах, в блеске глаз, в том, как он чуть прикусил губу. Он никогда не слушался. Ни меня, ни кого-либо ещё. Особенно в таком состоянии. И прежде чем я успел хотя бы вдохнуть, его руки уже были у моего пояса. Пальцы — быстрые, ловкие, жадные — скользнули по ремню, проверив, насколько он затянут. Он расстегивал пряжку так уверенно, будто делал это тысячи раз. Плавное движение — щелчок металла, натяжение ремня ослабло. — Барти… — выдохнул я, но голос оказался слабым, почти беспомощным. Он поднял на меня взгляд снизу — яркий, безумный, полный желания и остатков магии, которая всё ещё бурлила в его крови. И этим взглядом он дал понять: ты уже проиграл. Его пальцы потянули ремень из шлёвок, и звук скользящей кожи в тишине поместья прозвучал как удар. Он прикоснулся к моим бёдрам, будто проверяя, не оттолкну ли я его. Но я стоял. Дышал тяжело. И позволял ему идти дальше. Он спустил с меня штаны — одним резким движением, слишком уверенным для человека, который ещё минуту назад едва держался на ногах. Его пальцы скользнули по мне так, будто он проверял, как сильно может на меня давить. Я выдохнул сквозь зубы: — Ложись. Барти ухмыльнулся — та самая дерзкая, победная ухмылка, которой он всегда встречал мою капитуляцию. Он добился своего и знал это. Барти снял с себя мантию, рубашку, всё — на ходу, небрежно бросая одежду на пол, оставляя за собой след из ткани, как след от пожара. Потом забрался коленями на диван, опёрся руками о спинку. Жаждущий. Взведённый. Целиком мой, хрипло дышащий в полутени комнаты. Я подошёл медленно, давая ему почувствовать приближение. Вплёл пальцы в его волосы и наклонился к самому уху. — Тебе понравилось наше свидание? — выдохнул я, проводя губами по его коже. Он застонал сразу, почти судорожно. — Да-а-а… особенно та часть, где ты вырезал глаз Грюму… Он снова хихикнул — истерично, неправильно, с тем дрожащим надрывом, который я терпеть не мог. Нельзя давать ему снова сорваться в эту безумную волну. Его надо тянуть обратно. К себе. К телу. К настоящему. Я провёл рукой по его спине — медленно, с нажимом, опуская ладонь ниже. Барти выгнулся так резко, будто его ударило током. Смешок сорвался, сломался пополам. Он снова стал тянуться ко мне. Я создал заклинанием смазку, и провёл пальцами там, где она необходима. Барти дёрнулся назад, пытаясь насадиться на мои пальцы, но я удержал его рукой за талию. — Розье, не мучай… — выдохнул он, глухо, злым шёпотом. Я не удержался — тихо засмеялся. Это было сюрреалистично: Барти Крауч, который пол часа назад пытал людей, доводя до судорог и сумасшествия, теперь называл мучением то, что я просто удержал его на месте. Он дрожал под моей рукой, весь натянутый, горячий, нетерпеливый. Энергия всё ещё бурлила в нём, но уже не раздирала — я перетянул её на себя, направил. Он снова подался ко мне: — Быстрее… — выдохнул он так, будто молился. Барти выгнулся, прикусил губу, почти заскулил — слишком на взводе, слишком живой. Его пальцы до боли сжимали ткань дивана, он весь был ожиданием, жаждой, нервной дрожью. — Тише, — сказал я, склонившись к его шее. — Мы делаем всё в моём темпе. Он кивнул, едва дыша. Послушный на вид. Непослушный внутри. Но сейчас — полностью в моих руках. И это чувство сводило меня с ума так же сильно, как его. Я усилил нажим, добавил ещё один палец — медленно, точно — и Барти резко прогнулся в спине, будто его пронзило чем-то горячим. Пальцы вцепились в спинку дивана так, что побелели костяшки. — Вот так, хорошо. Я наклонился ближе, голос опустился до низкого шепота. — Будь послушным. Он задышал быстрее — неритмично, почти сорвано. Вся его спина под моей ладонью была как натянутая струна, дрожащая от каждого моего движения. — Ещё… — выдохнул он, почти жалобно, хотя в голосе слышалась не просьба, а требование. Типично Барти: дерзость даже в нужде. Я провёл рукой ниже, удержал его за талию, не позволяя ускориться, прижимая к себе ровно настолько, насколько я хотел. — Нет. Одно слово, ровное, спокойное. Оно ударило по нему сильнее любого заклинания. Он сдавленно застонал, головой уткнувшись в предплечье, плечи дрожали. Магия в нём фонтанировала, пыталась сорваться в хаотичный выплеск, но я держал его на грани, в узде, в контроле. Тонкая грань между потерей разума и тем, что я медленно, преднамеренно возвращал ему — тело, ритм, себя. — Я сам решу как тебя трахать, Барти, — тихо сказал я у его уха, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Иначе снова сорвёт крышу. Он сжал пальцы сильнее, почти дрожащим шёпотом вытолкнул: — Эван… прошу… И это «прошу» было уже совсем другим — не истеричным и не злым. Чистым. Сломанным-правильным. Тем, ради которого я и держал его. И только когда он полностью выдохнул сопротивление, я позволил ему чуть больше. Столько, чтобы он разорвался на тёплом, хриплом вздохе и полностью ушёл в мои руки. Я растягивал его медленно, почти мучительно выверенно. Каждое движение — продуманное, контролирующее, заданное моим ритмом. Хотя у самого внизу живота всё давно сжалось от желания, будто внутри скрутили горячую проволоку, я не ускорялся. Держал себя в узде. Ради него. Ради того, чтобы вернуть его в тело, не дать сорваться обратно в черномагическую истерику. Он дрожал, его дыхание сорвалось уже давно — неровное, влажное, горячее. На губах блестела слюна, на ресницах — тонкие следы слёз. Не от боли — от нужды, от слишком долгого ожидания, от моего контроля. — Эван… — прошипел он, голос хрипел, ломался. Я склонился ближе, почти касаясь его затылка дыханием. — Как легко ты сдаёшься, Барти, — произнёс я мягко, почти издевательски ласково. — Вот что для тебя пытка. Пауза. — Ты бы выдержал режущее заклинание, огонь, боль… а ломаешься сейчас только потому, что я не позволяю тебе кончить. Верно? Он дёрнулся всем телом — не от боли, от унизительной правды в моих словах. — Прошу… — всхлипнул он жалобно, потерянно. Я усилил движение — резче, на грани. Барти сорвался на резкий, влажный звук, пальцы скребанули по обивке дивана. — Если ты не хочешь… — голос его дрожал, но он всё равно пытался. Он всегда пытался бороться, даже на коленях. — …трахать меня как нужно… я пойду к Долохову… может он... Он не успел договорить. Мои пальцы уже вцепились в его волосы. Резко. Жёстко. Инстинктивно. Я даже не понял, как сделал это — просто почувствовал, как ярость вспыхнула во мне, мгновенная и холодная, будто лезвие. Руки сами нашли его затылок, потянули назад. Барти застонал. Не от страха — от восторга. Ему нравилось, что я сорвался. Он выгнулся ко мне, словно кошка, зная, что попал точно туда, куда целился. И только в этот миг я осознал: он профессионально играл со мной всё это время. Он вёл меня, как на поводке. Толкал туда, где хотел меня видеть. И я — на миг — поддался. Я втянул воздух, удерживая его голову, ощущая пульс под пальцами. — Повтори, Барти, — сказал я тихо. Тихо — но так, что воздух в комнате стал тяжелее. Барти дёрнулся, дыхание сорвалось. Он знал, что попал в точку. И что теперь — я в игру вступил всерьёз. – Я… пойду к Д… Дол… Долохову… Он даже не успел выдохнуть последнее имя — я выдернул пальцы и в ту же секунду вжал его вниз, входя резко, так как он всегда хотел, как он умел доводить меня до этого. Он подался вперёд, пальцы соскользнули со спинки дивана, и звук, что сорвался с его губ, не был ни стоном, ни криком — что-то между, сорванное и грязное: — Бляяядь… Тело Барти выгнулось так сильно, будто его прострелило заклятием. Я ухватил его за талию, почти за позвоночник, рванул назад, насаживая его глубже. Он дрожал под моими руками, как будто каждая секунда была ударом по нервам. Он хотел именно это — резкость, власть, потерю контроля. Хотел, чтобы я взял его так, чтобы даже мысль о других мужчинах исчезла бы. Он задыхался, почти теряя опору, и стоны рвались из него бесконечно, рваными всплесками: — Да… да… да… Эван… ещё… Я вбивал его на себя глубже, чувствуя, как он подается каждый раз, будто приветствуя каждый толчок. Он был горячий, узкий, сжимал меня так, что у меня темнело в глазах. — Вот что тебе нужно, Барти, — выдохнул я ему в затылок, крепче сжав его талию. — Только это. Только я. Он закусил губу, но стон всё равно прорвался: — Да… ты… только ты… Я сделал ещё один толчок, сильнее, чем раньше, и Барти снова сорвался на крик, утопая в собственном удовольствии, в собственной нужде — такой сырой, неуправляемой, почти безумной. И я держал его крепко, глубоко, полностью — так, чтобы ему больше и думать не приходилось, кроме как о том, что происходит между нами именно сейчас. Барти дрожал, пытаясь одновременно унять собственное тело и поддаться ему. Он был раскалён, сорван, и каждая его нервная попытка вдохнуть только подстёгивала меня сильнее. Я держал его крепко, контролируя движение, не позволяя ему ни ускориться, ни уйти от меня. Он уже не боролся — лишь отдавался, захлёбываясь стонами, почти рыдая от того, насколько сильно его накрыло. — Эван… — его голос дрожал, он не мог удержать его ни в одной ноте, — б-больше не... могу. Я наклонился вперёд, прижимаясь к его спине, чувствуя каждый нерв, что дрожал под кожей. — Так быстро сдаёшься, — прошептал я ему в ухо. — Стоило чуть-чуть додавить — и ты уже весь мой. Барти всхлипнул, спина его прижалась ко мне, будто он пытался впитать каждое моё слово. — Да… твой… — выдохнул он, едва осознавая, что говорит. Внутри у меня всё сжалось от этого. Он мог пытать людей часами, хладнокровно, методично — но стоило мне взять контроль, и он растворялся. Я сжал его крепче, заставляя его чувствовать меня каждым движением, каждым миллиметром близости. — Смотри, Барти, — сказал я тихо, — даже мысли о Долохове исчезли? Он дернулся, будто от тока, и хрипло засмеялся, сорвавшись на полустон: — Да… к чёрту его… Эван, только ты… Его голова безвольно склонилась вперёд, дыхание сбивалось, он был на грани — физически, эмоционально, полностью. И я держал его там. Точно там, где он хотел быть. И где я хотел его иметь. Мгновение — и всё внутри меня сорвалось с цепи. Я задал такой ритм, что Барти захлёбывался стонами, голос ломался, будто каждая нота рвалась из глубины его груди. Я держал его руки за спиной, переплетя пальцы, используя его тело как рычаг — он был полностью в моей власти, выгнутый, дрожащий, без опоры, кроме той, что я сам ему давал. Он не пытался вырваться. Он только тянулся назад, навстречу, как будто ему нужно было ещё больше — больше давления, больше контроля, больше меня. И вдруг — резкий хлопок. Аппарация. Я повернул голову, не прекращая движения, инстинктами почти звериными защищая своё. На пороге — Лестрейндж. Глаза расширены, рот приоткрыт — он увидел достаточно, чтобы понять, куда попал. — Эван… — начал он. — СЪЕБИСЬ. СЕЙЧАС ЖЕ. Мой голос был таким низким и опасным, что даже стены будто дрогнули. Лестрейндж исчез мгновенно, будто его выдернули крюком обратно. В комнате снова стало тихо, но тишина не успела лечь — Барти сорвался на сдавленный, сорванный крик, тело дрогнуло так резко, будто его пробило током. Он не понял, что случилось. Он был уже слишком на грани, слишком глубоко в ощущениях, в адреналине, в том, что я делал с ним. — Э… Эван… — он судорожно втянул воздух. — Что… что это было?.. Но слова рвались обрывками, терялись в стонах. Я отпустил его руки, но он не рухнул — наоборот, вцепился пальцами в спинку дивана, как будто боялся потерять связь со мной или упасть обратно в реальность. Я прижал его ниже, к себе, чтобы вернуть ему опору, дать понять, что он здесь, что ничего не прервалось. — Ничего, — прошептал я ему в ухо, всё ещё яростный, всё ещё дышащий жаром ревности. — Тебе не нужно знать. Смотри на меня. Он попытался обернуться, но я поймал его за подбородок, удержал. — На. Меня. Барти задрожал — не от страха, а от того, что я был слишком близко, слишком глубоко, слишком полностью в нём. — Дай мне… — выдохнул он, сорвано, отчаянно. — Пожалуйста… Эти слова — последнее, что ему оставалось, последнее, что держало его на плаву. Я почувствовал, как внутри меня что-то рвётся. Ревность, ярость, желание — всё слилось в один бешеный импульс. Я сорвался на ритм, быстрый, резкий, точный — такой, что Барти больше не мог предугадывать ни одного моего движения. Он уже сорвал голос, крик срывался из него рвано, едва сдерживая эмоции, что бушевали в груди. Каждое его движение я направлял, удерживая, направляя, подчиняя. Я держал его за талию, за плечи, удерживая на границе безумия — и он поддавался полностью. Он уже не смеялся. Он уже не провоцировал. Он был совсем другим — сломленным, нуждающимся, зависимым. Я почувствовал, как его тело дрожит от перенапряжения, как нервные окончания словно горят. Но я не сбавлял темпа. Я видел его глаза, расширенные и влажные, губы сжаты, дыхание рваное — и внутри меня загоралась жгучая уверенность: он не сможет уйти, пока я не дам ему то, чего он ждал. Он дёрнулся, стон вырвался из него снова, длинный, рваный, почти болезненный, но правильный — потому что он был мой, и это ощущение давало мне власть, которая сводила с ума. Я сжал его шею сильнее, держал крепко, ощущая, как тело напрягается под моими пальцами. Один резкий толчок — и он не выдержал, сдался, тело прорвалось волной. Он кончил, выгнувшись всем телом, глаза закатились, дыхание рваное, но я не отпускал. Через несколько моих толчков я сам перешёл за грань, но не вышел сразу с него. Барти едва дышал, дрожал, а я всё ещё держал его, вплетая свои пальцы в его волосы, чувствуя каждый спазм, каждое сжатие мышц. Он был здесь. Он был мой. И я не собирался отпускать. Барти уже не держался — буквально свисал на моих руках, дрожа всем телом. То, что минуту назад было яростью и истерикой, превратилось в какой-то надломленный, почти детский звук. Он больше не пытался выглядеть сильным. Не пытался держать лицо. Он просто сдался. Я поймал его под грудь рукой, притянул к себе, чтобы он не рухнул. Его дыхание сбивалось, будто он после бега, плечи подрагивали — и в этой дрожи чувствовалось, как в нём выгорает последняя искра упрямства. Он тихо выдохнул моё имя: — Эван… И этот звук был таким… слабым. Не Барти Крауч. Не бешеный, не истеричный, не психопат с расширенными зрачками. Только мой Барти. Тот, которого он сам никому не показывает. Я разжал пальцы, отпуская его руки — он сразу осел вперёд, будто потерял опору, но я перехватил его, положил ладонь на грудь, удержал. — Тише, — я провёл пальцами по его позвоночнику, медленно, размеренно. — Всё. Кончено. Дыши. Он вздрогнул от моего голоса так заметно, что у меня внутри что-то сдавило. Словно он слишком долго держался на последней нитке — и теперь я был единственным, что не даёт ему упасть. — Эван… ты… — он сглотнул, — ты разозлился… Я провёл рукой по его волосам, приглаживая, как будто успокаивал раненого зверя, который сам не понял, что его ранили. — Да, — сказал я спокойно. Почти опасно спокойно. Я медленно, решительно притянул его к себе, прижал к груди, не давая ему отвернуться. — Но теперь всё в порядке, — сказал я тихо. — Ты со мной. Понял? Он кивнул. Не сразу. Медленно, как будто признание собственного подчинения давалось тяжело, но неизбежно. Я взял его лицо ладонью, заставил поднять взгляд. Глаза мокрые, ресницы слиплись — а он всё ещё пытается держать дерзость, но не получается. — Больше не провоцируй меня так, Барти, — сказал я. — Я не обещаю, что в следующий раз смогу остановиться. Он дрогнул. Не от страха — от того, как сильно ему нужна была эта фраза. — Не буду… — прошептал он. — Честно… Эван… не буду… Я провёл большим пальцем по его щеке, смазывая след слезы. — Хороший мальчик. Барти выдохнул резко, будто его пронзило током, и закрыл глаза — полностью сдаваясь в мои руки. Я аккуратно подхватил его, почти как хрупкую куклу, и перенёс на кровать. Его тело всё ещё дрожало, дыхание было рваным, глаза широко распахнуты, но уже не с вызовом, а с доверием — с тем доверием, которое он редко кому дарил. Я положил его на спину, следя, чтобы он не скатился, и провёл ладонью по его плечу, затем по груди, чуть замедляя ритм дыхания. Его руки инстинктивно вцепились в простыню, но я мягко взял их к себе, позволив переплестись с моими пальцами. Он застонал тихо, но это был уже не стон страха или возбуждения, а тихий звук облегчения. — Всё прошло, — сказал я тихо, низко. — Я с тобой. Ты в безопасности. Он затрясся, закрыл глаза, и на мгновение я видел, как черная магия, истерика, весь предыдущий хаос, наконец, оставляют его. Он дышал чаще, но ровнее, а тело постепенно расслаблялось. — Рози… — тихо выдохнул он. — Спасибо… — Не за что, — ответил я мягко. Барти кивнул, сжимая мои пальцы, как будто боялся, что я отпущу. Его глаза снова открылись, но теперь они были мягкими, уязвимыми — и от этого моё сердце сжималось. — останься со мной… — сказал он почти шепотом, цепляясь за меня. Я провёл рукой по его волосам, ощущая, как он дрожит, и улыбнулся. — Всегда, Барти. Всегда с тобой. Он прижался ко мне ближе, позволяя себе наконец расслабиться полностью. Я знал, что он ещё не до конца вернулся в себя, но этот момент — когда он доверял мне, полностью зависел от меня — был важнее всего. Комната погрузилась в тихую, почти священную тишину, прерываемую лишь его ровным дыханием, смешанным с моим, и ощущением, что мы оба остались живыми не только физически, но и эмоционально — связаны, несмотря на всё безумие, которое случилось до этого.