Котлован

Павлу не снились сны. По крайней мере, не в общепринятом смысле. Семейная поговорка гласила: «сон становится явью, когда рябь превращается в волну». Отец употреблял ее применительно ко всему, но у нее было вполне конкретное происхождение. Сновидческий дар был тем, что Авитусы наследовали по умолчанию. Но начало века — войны, репрессии и голод, — даром пройти не могло. Раскулачивание. Отец никогда не говорил, как так получилось, что его брата расстреляли, не пытался найти оправданий для палачей. Он просто избегал этой темы. Мягким он был, отец. Непростым человеком, но мягким. Павел его не тревожил — с детства знал, что принцип «отнять и поделить», сломавший жизнь не только его дяде, но и всей семье, распространяется не только на материальную собственность. «С каждого по способностям» предполагало использование семейного дара. «Каждому по потребностям» звало предсказать другим будущее. В 1947 году, ей богу, в будущее смотреть не хотелось. Как и десятилетиями до этого. Семья Авитусов — принявшая в советское время фамилию Аверченко — планомерно забывала, что такое видеть пророческие сны. Тавро детям исправно наносились (больше по привычке, чем из надежды, что однажды что-то изменится), но этих же детей — какая ирония — в детстве заставляли отказыватья от дара. Их обучали отстраиваться, строить внутренние стены, не проявлять никаких особых «способностей». Быть тише воды и ниже травы. Павел преуспел в этом как никто другой. Он знал обороты партийного языка наизусть, в старших классах был образцовым комсомольцем, всегда был на виду, но никогда не лез вперед больше, чем просили. Учился на пятерки, в университете практически влюбился в астрофизику, — так и попал в оборот. Потом по стране чудовищным проклятием прокатилась война, зацементировавшая за 20 веком звание самого черный периода новейшей истории. На фоне разрухи и запустения, которые принесли эти годы, он не считал правильным работать на создание более мощного оружия, но аргумент руководства оставался железным: американцы не просто обладают ядерной бомбой, они ее уже использовали. Нельзя оставлять страну без того, что может служить гарантией хрупкого мира. Никому не хотелось новой войны. Ее невозможно было даже представить. И не в его полномочиях было спорить. Единственной погрешностью гениального плана родителей по воспитанию стальной выдержки в Пашеньке оставалось отсутствие сновидений. Вместо этого ночью, проваливаясь в небытие, он наблюдал проявляющиеся урывками и вспышками воспоминания. Они не связывались ни в какой сюжет и не обладали последовательностью, оставаясь вереницей абстрактных картинок, истощающих сознание. Это не было похоже на кошмар, но и на обыкновенный сон, каким он их себе представлял, тоже не походило. Воспоминаний было немного — вероятно, большую часть он даже не запоминал — и они не были особенно яркими, подвижными или интересными, но он все-таки полагал, что обычные люди видят сны не так. В юности Лука говорил ему, что полезно «хотя бы научиться быстро придумывать, что тебе снилось сегодня ночью, иметь пару домашних заготовок, а то люди не поймут». Впрочем, сам брат все идеи для «своих» снов воровал у Марка, меняя пару деталей и оставляя неизменной сюжетную канву из предыдущего рассказа. Сам Марк то ли не замечал этого, то ли прощал другу маленькую странность, как прощал и многое другое. Павлу было неинтересно. Никто не стремился расспрашивать его о содержании снов. В юности это казалось уникальной особенностью. Ему не снились кошмары — и не снилось счастье. Его сознание находилось в полном согласии со внешнеми действиями — было тихим и неколышимим. С годами он понял, что, заточенный внутри невозможности увидеть сны, его мозг просто недостаточно отдыхал ночью. Это объясняло ухудшающееся состояние отца: если заблокированный и сознательно забытый дар постепенно отнимал годы жизни, подобно пороку сердца, жить ему осталось недолго. Самому Павлу это, вероятно, укоротит жизнь лет на пятнадцать. В лучшем случае, на десять. Впрочем, что такое минус десять лет жизни для страны, которая только что прошла через кровавую мясорубку войны, из которой тысячи его ровесников просто не вернулись, а сотни тысяч остались калеками? Он мог позволить себе потерять эти десять лет.

***

Историю о ни кем не жданном срыве Игоря Васильевича — руководителя проекта — он услышал практически с порога института. Отходя от проходной, он лицом к лицу столкнулся с Саввой, инженером из параллельной научной группы. При том, что сейчас институт занимался, по большей части, теоретической подоплекой ядерного синтеза, их группа работала над инженерно-техническими планами оборудования. Они не очень много пересекались, но последнее, что Павел слышал об их деятельности, было связано с котлованом, строящимся на КБ-11. — Паша, Паша! — Да, Савва? — тот чуть не подпрыгивал, и глаза его блестели как-то… нездорово. Совершенно не здорово. — Ты стоишь лицом ко мне, совершенно необязательно так кричать. — Ты уже слышал? — спросил он, не до конца вняв предупреждению о понижении голоса. Стало лучше, но не слишком. — О Курчатове? — Что именно? Судя по твоему… — Савва немедленно его перебил, поднимая волну едкого раздражения в груди. — Нет, не слышал! Тогда сейчас я тебе расскажу. Он сорвался на конструкторах. Жестко. Кричал что-то про объект-550 и про то, что ужесточение условий секретности Средмашу не поможет, что в этом нет смысла, если только они не хотят окончательно сделать из лучших ученых страны рабов. Мда. Надо отдать должное Савве, его крайняя взбудораженность была более чем объяснима. Павел был, мягко сказать, неприятно удивлен. Пытаясь избежать сцены в коридоре или хотя бы не загораживать людям (коих было немного) проход, он медленно развернулся и двинулся к окну, приглашая собеседника последовать за ним. — Объект 550? Произошло новое ужесточение? Он же и так находится под грифом секретности. Как у нас вообще оказались конструкторы? — он лениво покачал головой. — Боюсь, я не совсем тебя понял. Савва ехидно прищурился, видимо, напоминая, что он и сам своего рода конструктор, но Павлу не было до этого никакого дела. — Скажи мне, Паша, Паша-Паша… Павел Аверченко, если тебе так проще. Скажите мне, Павел Аверченко, ведущий специалист по звездной эволюции, что остается от звезды большой массы на финальной стадии ее жизненного цикла? — Я предпочитаю не использовать словосочетание «жизненный цикл», звезды — не живые объекты. — Донести до коллег, что это неудачный термин, у Павла так и не получилось, но это была явно не главная из их проблем. Он сдерживался, чтобы не закатить глаза. — От звезд главной последовательности, в 8-10 раз превышающих по массе Солнце, остаются гигантские быстро остывающие ядра. С чем связан твой вопрос? — А затем? Что остается затем? — видя очевидное раздражение Павла, он поспешил ответить сам. — Можешь не отвечать. Если масса остатка не превышает трех масс Солнца, он продолжит бесконечно долго остывать. По человеческим меркам, немыслимо долго. Энергия не появляется из ниоткуда и не уходит вникуда. Ни тебе котлованов, ни зачистки от нежелательных классовых элементов, ни войн, ни нищеты. Лишь космос и всепроницающее движение материи. Блаженство. — повисла небольшая пауза, виски отчетливо прострелило болью. — Котлован-то не готов. — В КБ-11? — В нем самом. А по приказу начальства должен был быть уже месяц как. — Это из-за этого…? — он многозначительно приподнял брови. — Кто знает? Игорь Васильевич, конечно, не председатель, а зампред, а толку от этого мало. Каждый мечтает открыть очередную частицу к очередному съезду, да им бы хоть успеть завершить строительство. А то неизвестно, что именно откроет голова начальников от новостей о задержках, — Что-то мрачное промелькнуло в глазах Саввы и тут же исчезло. — Испокон веков люди строят храмы, и котлованы, и конструкторские бюро, и испокон веков высокое начальство остается недовольно затягиваемыми сроками выполнения. Слава! «Слава советским инженерам!». Впрочем, мне пора. И он снял с подоконника свой портфель, бодро засеменив к проходной. Павел остался стоять в одиночестве и глядеть на мокрый мартовский снег за окном. Весна в этом году явно не собиралась приходить пораньше. Расширение проекта и одновременное очередное ужесточение секретности не шло никому на пользу. Сотрудники становились более дерганными, он слышал больше споров в столовой по пустякам, перекуры на покурить становились все чаще — такими темпами весь институт, как пить дать, стравит себе легкие. А теперь вот он слышит… Такие ситуации можно было пересчитать по пальцам одной руки. Никто из них не хотел этим заниматься. Лично Павлу были гораздо ближе проблемы теоретической физики, чем создание ядерного оружия. Но его никто не спрашивал, как не спрашивал и десятки ученых, трудившихся над проектом. Он задумчиво двинулся на второй этаж. Игорь не был человеком, которому свойственны внезапные срывы. Да, он мог быть излишне груб, чересчур резок и громок, но одно дело — грубо указать коллеге на ошибку в расчетах, а другое — наорать на подчиненных из-за проблем с начальством, которое, очевидно, в душе не чаяло, насколько близко к точке кипения подвело человека, ответственного за советский атомный проект. Из экономии ресурсов, они с Игорем Васильевичем и еще несколькими товарищами делили одно помещение. Он аккуратно зашел в кабинет. Затворил дверь. Курчатов стоял лицом ко входу, уперев кулаки в стол и тяжело дыша. Перед ним лежали чертежи, но взгляд руководителя совершенно не был похож на тот взгляд, который возникал у него при работе. Несуразный для ученого рост Игоря Васильевича делал его в рабочих кабинетах всегда немного слишком, всегда сверх меры. Это ощущение усиливалось от безумия последних дней, в котором внезапная тишина в кабинете, где всегда кто-то сновал, приносил бумаги, забирал бумаги, разговаривал и спорил, ощущалась неуместной. На пару мгновений повисла тишина. На стене тикали часы. — День добрый. — с тяжелым вздохом он встал в полный рост и начал складывать чертеж. Паркет скрипнул от резкого переноса веса. Пыль поднялась от перемещения бумаг в пространстве. Здесь давно следовало подмести, но ни у кого не находилось времени, а уборщиц, по понятным причинам, в НИИ не было. — Добрый. — Готовы ли отчеты? Всерьез раздумывая над тем, чтобы проигнорировать этот вопрос, Павел отчетливо осознавал, что у него не осталось сил читать нотации или разговаривать о вечном. Савва любил развлекаться такими разговорчиками, но к нынешнему моменту у всех участников проекта пространство выбора сузилось до не очень широкого коридора. Не хочешь, чтобы тебя придавило катком — следуй указаниям машиниста. Вполне доходчиво. — Мы закончим их сегодня. — Игорь Васильевич одобрительно кивнул. — Ваш конфликт с инженерами контрпродуктивен. Если это дойдет наверх, нас могут ожидать непредсказуемые последствия. — Паша. — Игорь Васильевич? — даже его медленная поступь выражала устойчивую, крайнюю степень сарказма. Как же он устал. Как же они все устали. — Вы не можете мне возразить по существу и, как всегда, переходите на «ты»? Что ж, Игорь. Я тебе отвечу: ты не можешь предсказать, в какой именно момент я приду на работу и выясню, что… — он прочистил горло и начал тихо нараспев воспроизводить по памяти: Политические взгляды резко враждебны к коммунистической Партии и Советской власти <…> вел большую вредительскую работу, <…> особенно активизирует контрреволюционную деятельность, <…> продвигая заведомо враждебные теории Курчатов ведет борьбу против теории и работ, имеющих решающее значение для советского министерства среднего машиностроения. — Это будет личным приказом Берии? Он просто утвердит постановление на арест? Какая разница. Я потеряю тебя. Институт потеряет вас, Игорь Васильевич. И в конце концов, программа от этого тоже потеряет в эффективности, но как будто бы им есть дело до удобства нашей работы. Человек, от которого зависела судьба всей ядерной программы Советского Союза, тяжелым взглядом обводил кабинет, не задерживаясь ни на чем конкретном. — Возьмите себя в руки и не доводите дело до своего смещения и расстрела. Коллеги будут вам благодарны. Чувствуя горький привкус в горле, он развернулся, намереваясь двинуться к двери. — Ты прав. Медленный разворот. — Неужто? — Да. — Больше никаких «Паш»? — усталая улыбка дергает правый уголок губы. — Нам необходимо придумать, что делать с результатами пятничного эксперимента. Тебе еще подавать отчет, сфокусируйся на этом. — Игоря нужно было чем-то отвлечь. — Мне тоже не нравится увеличение секретности, но, вероятно, по другой причине, чем тебе. Скоро у нас совсем не останется воздуха. — он помолчал. — А что они будут делать с результатами нашей сверх-секретной работы, сейчас никто и представить не может. — По мне, так это просто неэффективно. Ты сам знаешь, наука коллективна. Научное знание коллективно. Невозможно создать то, что до недавнего времени не было известно человечеству, будучи связанным по рукам и ногам. — Он наконец-то остановил свой тяжелый взгляд на часах. — Ненавижу такое давление, но у меня мало вариантов, Павел. И в ответ ему эхом вернулось: — У нас мало вариантов.

***

Чернели сумерки, опускаясь на ряды типовых кирпичных зданий. Вечерняя морось сгущалась в воздухе, погружая академгородок в холодный кокон тумана. Если бы Павел не оставил искусство где-то глубоко в детских воспоминаниях, если бы он все еще мог поднять занавес и разломать бетонные стены в своей голове, если бы он позволил себе провалиться в сновидческое ничто… Он бы увидел. Белое, снежное. Пустая земля. Да и не земля даже — пепел. Снег. Пустышка, отсутствие, засасывающий пробел в ткани мироздания. Он бы увидел, что всего через пару лет ученые и журналисты — там, по ту сторону баррикад, — запустят проект «Часы судного дня». Он бы почувствовал где-то под ребрами, что часы эти будут показывать время до полуночи — время до наступления ядерного апокалипсиса. Главный страх человечества, который станет всепронизывающим и всеобщим только благодаря их работе. Он бы узнал, что 28 января 2025 года стрелки достигнут рекордного значения. До полуночи останется 89 секунд.