Имитация

Этот Хикару почти такой же, как настоящий. У него такая же широкая с ямочками улыбка, такой же заливистый смех и хрипловатый голос. У него те же повадки, те же шутки, даже идиотские ужимки, и те — те же. — … помнишь? — спрашивает он, и глупый вопрос бьет Йошики под дых. Он кивает, от нутряного страха холодеют пальцы, обернутые вокруг велосипедного руля. Перед глазами белеет убегающая за горизонт проселочная дорога. В растянувшейся между ними тишине слышно, как стрекочут цикады. — Конечно, помню. Йошики сглатывает, поворачивает лицо, чтобы поймать взглядом Хикару: его дурацкую улыбку и искаженные ребяческим восторгом черты. Солнце слепит так, что у Йошики щиплет вдоль переносицы. Он сильнее сжимает пальцы вокруг руля, толкает велосипед вперед. Там, чуть дальше, у переезда, они разойдутся, и Йошики сможет по-настоящему вдохнуть. — Ты не против, если я зайду к тебе? — снова спрашивает Хикару. — Мне осталось вот сто-о-олечко до конца третьего тома «Монстр и Монстр». Он щурится, трет шею ладонью. Как будто Йошики может ему отказать. — Ты до сих пор не закончил? — Я не хочу никуда спешить. — Хикару наигранно поджимает губы, но не сдерживается — прыскает громким заливистым смехом. — Как скажешь. — К тому же четвертого у тебя все равно нет. — Мы могли бы съездить за ним в город. — Правда? Тогда я разделаюсь с третьим томом сегодня же. — Я думал, ты не хочешь никуда спешить, — устало подначивает Йошики. — Поездка с Йошики в город стоит того, — почти мгновенно отвечает Хикару. Настоящий Хикару этого бы не сказал. Эта оголенность, она ненастоящая, но Йошики плевать. Он закусывает щеку, глотает улыбку. Переменчивый ветер треплет его отросшую челку. — Тогда на этих выходных? Заодно можем зайти в кино. Хикару улыбается как ребенок, и Йошики не дышится.

***

Этот Хикару ненастоящий, потому что настоящего Хикару нет. Его нет уже почти год, и Йошики не знает, как жить с этой правдой. Он вжимается мокрым лицом в подушку, подтягивает колени к груди. Изо всех сил цепляется за остатки ускользающего сна. За распахнутым в июнь окном стрекочут цикады, где-то вдалеке шуршит гравий. Настоящего Хикару нет и никогда уже не будет, и у Йошики в груди безразмерная дыра, в которую, как в бездну, проваливаются все его чувства. Йошики не представляет, как это: проститься с Хикару, оплакать его, отпустить. Не вышло в первый раз и во второй тоже, конечно, не выйдет, потому что смириться с подделкой проще, чем с бестелесной пустотой. С чередой однотипных и одиноких дней; с будущим, в котором не будет Хикару. — Ну же, Йошики, сколько можно спать? — спрашивает голос из-за двери. Йошики узнает и тембр, и округлость звуков, и рваный вдох на конце. — Мы так опоздаем в кино. — Не наседай. Йошики на силу выталкивает себя из кровати. Взглядом цепляется за десятилетнего Хикару, запертого внутри потрепанной фотографии. Тот знакомо улыбается, щурясь от яркого послеполуденного солнца. — Йошики? Ручка двери прокручивается с щелчком. Пол под ногами становится вязче, а горло — суше. Йошики чувствует, как по позвонкам поднимается горячая волна. Ручка прокручивается снова. — Дай мне пару минут.

***

В зале кинотеатра темно. Тусклый свет от экрана ложится Хикару на лицо, мазками подсвечивает его сжатые губы и сведенные брови. Хикару следит за происходящим на экране так сосредоточенно, что у Йошики горло першит от смеха. — Нравится? — спрашивает Йошики, наклонившись к его плечу. От Хикару пахнет мылом и совсем немного — потом. Хикару оборачивается. Его лицо, подсвеченное сзади, оказывается так близко, что в дневном свете Йошики мог бы пересчитать веснушки. Склеры у Хикару воспаленные, влажно блестящие. — Очень, — бормочет он. Йошики этого почти не слышит, только видит движение губ, чувствует щекотку дыхания на коже. К нему возвращаются сотни похожих моментов, разбросанных и недолговечных воспоминаний. Настоящий в них Хикару или нет, кажется Йошики незначительным — другого все равно не будет. Хикару дергается, когда экран заливает белая вспышка. Он хватается за подлокотник, и его ладонь накрывает ладонь Йошики. Там, на экране, люди кричат и плачут, но все внимание Йошики сжимается в одной точке. Ладонь у Хикару как настоящая: горячая и немного влажная, с шершавыми мозолями у основания пальцев. Йошики хочется сохранить это ощущение, пронести его сквозь годы все таким же идеально чистым, выкристаллизованным. Хикару отрывает руку, оставляя Йошики только след прикосновения, угасающее ноющее тепло. — Прости, — шепчет он без голоса. Смятенная улыбка растягивает Хикару губы. — Видимо, я не настолько хорошо справляюсь со всякой жутью, как думал. Йошики не отвечает. Он смотрит на свою ладонь, распластанную по подлокотнику, поджимает пальцы, не сразу возвращая ощущение, что они ему принадлежат. — Ничего. Ты всегда был тот еще трус.

***

— Нет, ты только посмотри! — Хикару толкает его локтем в бок, кивает на большой постер над книжной стойкой. — Уже седьмой том вышел, ты знал? Йошики дергает плечом. — Слышал, кажется? Я не особенно следил за последними новостями. — Ты шутишь? Ты же обожал эту серию. Йошики дергает щекой, вдавливает пальцы в основание шеи. — Может, возьмем и седьмой заодно? — добавляет Хикару, нетвердо улыбнувшись. — Тогда придется брать пятый и шестой тоже, — зачем-то упирается Йошики. — Думаешь, мы не унесем? Я, между прочим, очень сильный. Хикару, конечно, кривляется, как он кривлялся всегда. Иногда Йошики думает вся эта напускная несерьезность — самое постоянное, что есть в Хикару. А сам Хикару — самое постоянное, что есть у Йошики. Только вот этот Хикару — он не настоящий, как бы ни хотелось думать иначе. Йошики смотрит на свои раскрытые ладони, на сбитые носки его кроссовок. Во всем магазине слышны только шелест бумаги и мерное гудение кондиционера. Йошики думает о дне, когда все началось: о жарком солнцепеке; о липких от растаявшего мороженного пальцах; о спеленавшем в одно мгновение страхе. С того дня граница между Хикару настоящим и Хикару поддельным начала смываться, и теперь… И теперь Йошики просто нужно вспомнить. — Ты не… — Йошики сглатывает, чувствует, как у него подгибаются колени. — Я могу коснуться этого снова?

***

— Ты уверен? Хикару застывает с ладонью, занесенной над воротом рубашки. Свет, рассеченный жалюзи на ровные полосы, ложится поверх его черт. Под глазами у Хикару темнеют тени, а вдоль переносицы — пятно загара. Йошики сидит перед ним на корточках, коленями упершись в жесткий каркас кровати, ладонями — в выступ матраса. Он смотрит, как Хикару сильнее опускает лицо, пряча взгляд. — Ты точно этого хочешь? — спрашивает он снова, голос едва различим в тишине дома. Йошики сглатывает, но в горле сохнет, и когда он разлепляет наконец губы, собственный голос звучит странно: сорвано и глухо. — Да, я уверен… я хочу. За тем, как Хикару расстегивает пуговицы рубашки, Йошики следит, не отрывая взгляда и не отстраняясь. Стоило бы, наверное. Йошики не может до конца понять, что именно он чувствует, когда Хикару случайно задевает его щеку пальцами. Дрожь рождается где-то в желудке, ползет к горлу, расходится по телу мелкими спазмами. С каждой расстегнутой пуговицей выступает больше сухощавого тела, кожи в блеклых веснушках. Потом появляется разрез. Он тянется ровной линией от солнечного сплетения вниз. Йошики знает, что крови не будет, но все равно вздрагивает внутри. — Я… вот. — Хикару расстегивает последнюю пуговицу, дергает щекой. — Мне жаль, — добавляет он, когда Йошики касается края его раны, неестественно гладкой и упругой на ощупь. Йошики хочется представить, что все это не по-настоящему, что, стоит ему моргнуть, разрез исчезнет и весь прошедший год смоется в горячечный кошмар. — Если ты передумал… — Я не передумал, — перебивает его Йошики. Он проталкивает руку вперед, слышит, как Хикару выдыхает через сжатые зубы. То, что живет внутри Хикару, холодное и липкое, и когда оно оборачивается вокруг пальцев, Йошики чудится, что он задыхается. Но это не имеет значения, Йошики даст этой твари даже поглотить себя, если нужно, только бы Хикару остался с ним.