hassliebe

шлем давит на мозги.  если честно, не только шлем.  все вокруг давит.  начало очередного сезона в формуле 1 не выбивает почву из под ног и дух из тела, напротив — закаляет и готовит к новым проблемам. они подписали контракт с «мерседес» и были определены в одну команду как напарники. они с льюисом пожали руки и неловко обнялись. он правда радуется тому, что они пробились. как всегда — вместе. но на него все так же давят, сдавливают его позврослевшую тушу со всех сторон. мечта сбылась.  поэтому, наверное, росберг и боится смотреть в зеркало — смотреть, каким большим, угрюмым, печальным сделала его мечта. когда тебе медленно, но верно переваливает за двадцать пять, нужно уметь правильно расставлять приоритеты.         а еще — называть вещи своими именами. он не мастер красивых слов, поэтому режет честно и прямо: ему мерзко.  а еще он задыхается. ему впору думать о семье, детях, но он задыхается в своей карьере, еще хуже — задыхается в льюисе. запах металла от болида окончательно въелся в стертые пальцы. нико думал, что все кончилось. на деле — только начиналось, и, если честно, лучше бы никогда не зарождалось. это седьмой сезон в составе формулы для льюиса, для него — восьмой.  нико чувствует себя пародией на человека, манекеном. такие не живут, такие только в витрине стоят, пока на них все глазеют. ники лауда говорил — маленький мир с цирковыми обезьянами. и был абсолютно прав. душная венгрия — разноцветные огни, отблески асфальта, муравейник снующих туда-сюда механиков, журналистов, инженеров. он опускает визор и жмет на газ. приезжает последним. льюис — первым. середина сезона ужасна.  льюис быстрый — это главная проблема. нико душит в себе эти чувства, но он впервые чувствует укол — совершенно внезапный и совсем жалкий, неприятно кольнувший самомнение и гордость. ему больно это признавать — но льюис отдаляется. не только на трассе или в чемпионском зачете.  и он не знает кого в этом винить: работу, окружение, загруженный график, себя?  льюиса хотелось остервенело. каждый день в году, каждый час, каждую минуту, секунду.  но несмотря на это, они не перестают коммуницировать. именно коммуницировать, потому что общаться по-человечески как-то не получается. перекидываются приветствиями, пожимают руки на фан встречах, в боксах говорят строго по делу, и то в компании. стоят плечом к плечу и как болванчики кивают на слова команды — стратегия, состояние болида, план a, b, c. — и нико хочется в голос смеяться. истерически.  нико пишет ему теплое: 

— привет.

как ты? не болеешь? сходим куда-нибудь вместе, как будет свободное время? 

льюис отвечает холодным:  — привет. извини, не могу. сам понимаешь, дела. дела.  репутация, перелеты, график.  сам понимаешь.  а потом, чуть погодя, телефон снова дребезжит уведомлением: — все хорошо. как твоя семья? как отец?  хочется утрамбовать телефон в асфальт.  нихрена не хорошо.  но льюис не слышал.  и продолжал выигрывать, отбирая у нико последние клочки гордости, обдирая с него перья, как с птенца. хотелось плакать, как ребенку, забившись в угол и уткнувшись в колени. несправедливо.    он должен был привыкнуть, что здесь вообще справедливости мало: самый большой кусок достается самому быстрому, а не честолюбивому. он стискивает зубы перед предстоящими праздниками, улыбается в камеры папарацци сквозь агонию и сидит рядом с льюисом через треморную тряску. у нико не проходит экзистенциальная тревога. он замер, закрылся, заперся в себе, закостнел. абстрактные, тугие пятна пляшут под веками: от недостатка кислорода плавятся остатки мозгов, не прожженных рефлексией, кофеином и бессонницей, чистое, ревущее пламя по венам; у него какая-то нездоровая тяга к льюису.  ему не хватает кислорода.  и —  — господи,  — ему не хватает льюиса.  нужно быть слепым, чтобы не заметить, что что-то трескается.  трескается терпеливо, медленно, как трескается стекло при высокой температуре — нагревается до неприлично высоких градусов, и лопается в момент, когда меньше всего ожидаешь. ты думаешь — все хорошо, это просто такой период, — пока летящие осколки не раздирают тебе хрусталик глаза и лицо.  хотелось встряхуть его хорошенько, чтобы мозги пришли в естественное состояние. чтобы посмотрел в глаза. хотелось побить по щекам, покричать в лицо:  куда мы катимся, лу? 

***

очередное гран при ощущается сухо-кислостью во рту. как от кофе. мерзкая, неосязаемся пленка, которую хочется поскорее вычистить. чтобы никто не заметил.  откатали — тело горит, пот льется ручьем, ноги не держат. нико обменивается системными рукопожатиями и объятиями с инженерами, а потом под шумок уходит в паддок. у них огромный отрыв в очках.  он специально ловит льюиса там, где народу поменьше. никто не должен знать, что происходит внутри команды. никто не должен знать, что нико хочется кричать и обвинять всех вокруг, раздирая глотку в попытках быть услышанным. только никто не услышит — не принято. покрутят пальцем у виска, написав в прессе мерзотное — истеричка. сколько раз они ссорились на почве зависти — даже вспомнить страшно. нет, то были не ссоры даже, а пережитые бэдтрипы. ссоры — просто как лайтовое их продолжение. и нико царапал ему ключицы, вцепившись ногтями, и льюис пинал все, что под горячую ногу попадется.  они стали такими взрослыми и такими хмурыми.  нико смотрит, поджав губы: — все в порядке? — а выглядит, будто не в порядке? подмывает сказать: так и выглядит. нико делает шаг вперед. льюис отступает назад.  — ты ведешь себя странно.   нико хочет вылизать ему щеки — липкие от шампанского.  льюис скупо улыбается. — все в порядке. мы в порядке.  росберг закатывает глаза и ставит ногу, будто хочет сделать еще один шаг вперед. но не делает. только усмехается, когда льюис тут же неловко отступает назад. а потом замечает, что он в процессе их беседы расковырял заусенец до крови.  нико до ломоты костей хочет вернуться в грецию.  но еще больше он хочет утереть нос хэмилтону. 

***

ему снова не хватает воздуха.  сегодня ему снились альпы, белые и блестящие, как рождественские игрушки.  они так и не съездили туда покататься на лыжах, хотя планировали. иногда ему снился одинаковый сон, где они встречали рассвет на берегу реки. и как в первый раз — это ощущается пыткой. или благословением. он пока не определился.  у нико была любимая работа, на которой он не то чтобы преуспевал, но старался изо всех сил. были хорошие деньги, были друзья, были хобби; но этого не хватало, чтобы закрыть внутри какую-то мерзкую дыру, из которой сочилась пресная желчь, агрессия и рефлексия по любому поводу. удивительно, как под горячим гнетом отца он не рехнулся еще в детстве. наверное, льюис его спас. чем ближе они подходят к концу сезона, тем взбудораженнее становится нико. его смех и прищуры начинают приобретать какой-то маниакальный оттенок; в движениях что-то слишком отчетливо лихорадочное.  он вдыхает приторный запах своего дома.  он чувствует себя бомбой замедленного действия.  ему не хватает воздуха. 

***

он перебирает браслеты на руках, сидя в боксах. прижимается бедром к тумбочке. это, наверное, лучше, чем изо дня в день перебирать свои мозги. скучно. до головных болей скучно. в такие моменты он заваливает себя работой, но когда выдаются свободные часы занимать себя просто нечем. льюис маячит в стороне, разговаривает с кем-то из команды, поглаживая скулу.  хочется льюиса.  хочется вдыхать его.  потому что когда ты круглые сутки окружен стенами душных помещений, вечно спешащими механиками, бумагами, вспышками камер, криками руководителей, вопросами прессы и удушающими запахами дорогих духов — все, чего тебе хочется — дышать. а кислородное голодание случается, когда ты изо дня в день дышишь неправильными людьми. нико закусывает губу. он завидует их фанатам. он хочет в той же степени разорвать льюиса на клочки, что и они, лишь бы никому не достался. хотел до безумия, впервые за долгое время не из холодного расчета, как при рукопожатии с очередным мерзким бизнесменом, которых менеджер к нему табунами таскал, заставляя с умным видом стоять и держать в руках бумажки.  — мы в порядке.  все хорошо. он повторяет это, как мантру.  льюис стабильно получает первые места, раздает автографы, приодевается. иногда казалось, что деньги он только на шмотки и спускал, чтобы брендовые обязательно, с нулями на ценниках и по последней моде. носил дорогие очки — чтобы скрыть свой стыдливо-измученный взгляд, как считает сам росберг.  нико ходит на корпоративные вечеринки, купается в доходах, во внимании — чего у нико не отнять, так это женского внимания. и не только женского. это не удивительно, он же красивый, как сволочь. все эти его костюмы, светлые взлохмаченные волосы, болезненно-мутные глаза. все это — нико.  правда, стоило ему пофлиртовать с журналисткой, подмигнуть красотке на мероприятии, как он тут же на периферии ловил взгляды льюиса. от них внутри что-то скручивало.  невозможно так смотреть из праздного любопытства.  когда льюис освобождается и начинает болтаться от скуки туда-сюда, он подходит к нему, предварительно прокрутив в голове все худшие исходы намечающегося диалога.  — так мы можем нормально поговорить?  продолжительный выдох.  ну, началось.  — о чем?  нико чувствует нарастающую злость.  — о нас.  — нет никаких нас. льюис говорил до раздражения спокойно. нико говорил также, когда проходил психиатрическое освидетельствование для подтверждения профпригодности. и он, конечно, ни на один вопрос не ответил честно. льюис видит, как он сжимает кулаки. как подрывается, открывает рот в немой попытке парировать его слова, а потом сжимает губы в тонкую линию. они стоят опасно близко, сейчас белок в крови начнет кипеть и руки в треморе забьются. можно было сказать, что слишком близко — но они бывали и ближе, со всеми поцелуями по углам и быстро, мокро, тихо.  — слушай, ну правда, о чем? если о том самом, то это.. — замолкает, подбирает слова. — в этом возрасте такое, наверное, со многими бывало. мы были подростками, хотели экспериментов… это мог бы быть удар под дых, выбивающий желание жить, но это скорее удар по ребрам: больно, и отдает по всему телу.  — ты серьезно.  они же сшились друг с другом, так почему нитки распустились? он недостаточно сильно затянул? ему — — блевотно — хочется льюиса.  нико сегодня напьется. он думает об этом, пока неловко топчется перед ним, собирая остатки своей гордости с пола. пока разглядывает лицо, в попытке вычислить ложь, понять хоть что-то.  — у тебя вот тут. — стучит пальцем по своей губе.  льюис выгибает бровь.  — что?  — у тебя пятно тут. под носом. — порезался, когда брился.  — м. — нико обтирает вспотевшие ладони об комбинезон. скоро практика. — ну ладно.  — ладно.  — ну, увидимся. удачи. — конечно.  вот и поговорили.  было бы здорово откусить себе язык и заткнуться до конца жизни, потому что пока что все разговоры не приводили ни к чему хорошему.

***

когда нико приходит в следующий раз, на него смотрят странно. отворачиваются, перешептываются. ему на голову падает бетонный блок — пошли слухи. просто замечательно.  лу, сколько же проблем ты доставляешь, даже не участвуя в моей жизни.  мерзотно.  и опять не хватает воздуха.  нико пробует изъезженную методику. вдох — выдох — пауза. как учил психолог. вдох —выдох — пауза — и по кругу. он пьет йогурт из бутылочки и параллельно идет на симулятор. сезон подходит к концу — осталось три гран при.  это был хороший сезон. если, конечно, не учитывать, что он весь год маячил в тени хэмилтона. опять же, в чемпионском зачете их команда лидировала с отрывом. чьими стараниями, говорить, наверное, уже нет смысла.  думать о льюисе — привычное дело, сравнимое с ежедневной чисткой зубов, ужину по расписанию, будильнику ранним утром и вечерней пробежкой.  и притворяться, что между ними все хорошо, и абсолютно точно ничего не происходит, даже смешно. вот бы зарядить в него ложкой, как в детстве.  их ждет короткий разговор с журналистами, нудный брифинг и двухчасовая гонка. нико видит, как некомфортно во время подготовки к съемкам чувствует себя льюис, как прячет взгляд в стаканах с кофе в руках и поглядывает на него в ответ. жалобно так. а потом, как ни в чем не бывало отворачивается и смеется с шутки какого-то парня-стажера.  росбергу хочется вспороть себе желудок, чтобы повеситься на своих же кишках от этой картины. или вспороть его кому-то.  должно быть, это ненормально — завидовать каждому, кого льюис не ненавидит. ненормально завидовать, смотря на то, как он улыбается на свежей фотке с друзьями, потому что ему он так больше не улыбается, и от этой мысли как-то по-особенному неприятно. сидеть на интервью с желанием  запустить руку под стол, пройдясь по его бедру, но не имея этой возможности — неприятно.  это так странно — пережить с ним все, чтобы в итоге прийти к точке старта. знать, как льюис дышит во сне, какую одежду предпочитает, и как наэлектризуется воздух рядом с ним, когда он спорит с кем-то из команды. знать, где нужно его трогать, чтобы получить наиболее громкий стон. помнить, как правильно ощущаются его бедра, не облаченные в гоночный комбинезон. и насколько его губы мягкие. и как приятно обнимать его по ночам, тихо перебравшись на его кровать.  он больно кусает себя за щеку. не время.  не сейчас. нико чувствует себя приговоренным к смерти. он знает, что ему принесут любую еду, которую он только попросит, он наестся досыта — а потом тихо умрет от какого-то неизвестного препарата.  все вопросы журналистов пролетают мимо ушей.  он запоминает только то, как неестественно двигается льюис. и как подкусывает губу, бросая на него редкие взгляды. 

***

начало гонки, по обыкновению, шумное. в конце сезона и подавно. все снуют туда-сюда по трассе, как муравьи, щелкают камеры, горят декорации, и с самого утра им нагло тычат микрофонами в лицо.  соединенные штаты шумные и большие. обширные и вместительные — они принимают нико с его головной болью и тупым ноющим сердцем. они принимают льюиса.  и воздух.  тут так много воздуха. — стоит вдохнуть полной грудью в ожидании облегчения. — но недостаточно.  интересно, хэмилтон тоже страдает кислородным голоданием? или его мозг жрет что-то другое? что-то прогрызающее ходы в его черепе, вызывая ноющую боль, шипящее — любишь, любишь, любишь.  у льюиса нет поула. из-за проблем с машиной он плохо проехал квалификацию. что-ж, лучше для нико. совершать ошибки в финальных гран при равносильно добровольной пробежке по минному полю. они боролись всегда, если не за чемпионство — скажем прямо, в этом году ему не везло. — то внутри команды постоянно.  интересно, о чем сейчас думает льюис?  его льюис.  его лу. его и ничей больше.  хочется прокусить себе губу от нервов.  гаснут огни.  в кокпите жарко, — обычное дело. — но сейчас горячо настолько, что ему кажется, что он расплавится. он ловко маневрирует в потоке болидов, вырываясь вперед без особых проблем.  иногда нико все еще снится день, в который ему довелось открыть льюиса. снится солнечная греция, гостиничные номера, борьба бок о бок и орущие трибуны. только все немного иначе: льюис не боится обнять его, бросить теплый взгляд, пожать руку без формальности, а нико не перестает думать, сколько же на самом деле любви в мальчике, чьи пальцы запутывались в его светлых волосах.  сейчас он пытается игнорировать его, однако нико решил, что намерен мешать ему столько, сколько позволят силы. когда льюис съезжает на питстоп он радуется тому, что ему дают распробовать лидерство. пусть и временно. пусть и поганое. резина уже на ладан дышит — он чувствует это в отзывчивости, в поведении машины.  у него внутри каша из перемолотой обиды.  льюис возвращается и нагоняет его феноменально быстро. тянет усмехнуться — он не сомневался в нем. — но он слишком занят своей завистью. когда льюис пытается обойти — он зажимает его, едва не выдавливая с трассы. на повороте он выкручивает руль так, что шею безбожно клонит, а потом жмет на педаль, бьет в отсечку. так нельзя — двигатель перегреется.  он слышит по радио: — нико, пропусти льюиса.  разбежался.  льюис недалеко, в паре миллисекунд — руку протяни, но почему-то кажется, что он где-то неосязаемо далеко. не здесь. не с ним. в груди что-то скребется, царапается. мерзотно.   льюис предпринимает еще одну попытку обгона. росберг парирует.  входит в поворот, краем глаза видя его слишком близко. не успевает вырулить. и кожей чувствует, как льюис сейчас сыпет проклятиями.  а потом они сталкиваются.  это на самом деле довольно прикольно, когда ты летишь головой вперед в отбойник. особенно в начальной стадии. если ты вылетел в гравий, пару раз подлетел. это очень здорово. но потом ты видишь отбойник и понимаешь что будет больно. ага.  на деле — ничего серьезного. пара сломанных крыльев и липкий гравий. но ударная волна проходится по телу.   льюис будет злиться. он будет в бешенстве. нико от этого нездорово приятно — наконец-то он прочувствует хоть долю от того, что чувствовал он все эти годы.  когда льюис медленно выбирается из покореженного болида от него несет холодом. зимой. ядерной зимой. если льюис — ядерная зима, то нико, конечно же, — радиационное лето. льюис не увидит, не почувствует его в полной мере, пока не станет слишком поздно, пока клетки не начнут отмирать. и заберет его медленно, мучительно — и никакой тебе эвтаназии, страдай до тех пор, пока сердце не остановится. а остановится — врачи реанимируют. чтоб подольше помучился.  нико закрывает глаза и вдыхает воздух.  как же хорошо. 

***

— ты нормальный вообще, нет? его впечатывает в стенку. не рукой даже. самим льюисом.  — нет.  счастливая ухмылка — от уха до уха, длинная такая, изломанная посередине. льюис встряхивает его за плечи. прикосновение обжигает.  — да что с тобой не так? чего ты добиваешься? — надорванное, хлипкое. нет. это с тобой что не так.  а добивается..  — твоего внимания. уже несколько лет, если ты не успел заметить. что с тобой не так?  хотелось истерически смеяться. его пробирает от слов льюиса. он бы принял такое от всех, кому он неугоден — но когда это говорит твой лучший друг, твой единственный друг,  твой самый близкий человек, с которым ты целовался, это выбивает из равновесия, в которое он старательно приводил себя столько лет.  наконец-то льюис трогает его. 

***

с того случая прошло несколько недель. они больше не говорили об этом. росберг знатно взбаламутил воду, накидав в нее булыжников, но она удивительно быстро разгладилась. короткие привет-пока до и после первой практики, неловкие разговоры о погоде и ланче в раздевалке, долгие взгляды с расстояния на второй практике. на трассе они работали слаженно, что удивительно — после такого то. но нико до сих пор невольно кривился от просьб с разменой позиций, его не радовала прерогатива быть пушечным мясом. но это так, профессиональные издержки.  может, льюис боялся. может, смирился. но факт есть факт — сезон официально окончен, а они даже не взорвались, когда обнимались под гул фанатов на сцене. несмотря на их сход в штатах — по твоей вине — твердит внутренний голос, льюис все равно стал чемпионом.  ночной ветер ласкает лицо, они сидят прямо под открытым небом, пока остальные нагромаждают на стол закуски и алкоголь. на самом деле, их не много — человек двадцать от силы. на самом деле, нико не хотел идти. на самом деле, ему до сих пор обидно. в ушах неприятно от фоновой музыки, и он то и дело зевает, едва не стискивая зубы. обида перемолола его с потрохами и костями. но другая часть, еще не испорченная их соперничеством — радовалась. как в детстве.  на праздничном ужине с командой в честь — он прикусывает язык — чемпионства льюиса они напиваются вдрызг.  тото не задерживается, но выпивает стаканчик коньяка, по-отцовски хлопает их по плечам, (больно, вообще-то) говорит приятные напутствия и уходит, потому что работы вагон и маленькая тележка.  нико, разомлевший и прилично поддатый, усаживается за стол со второго раза, параллельно успевая (не специально, конечно) пихнуть бедром льюиса, а потом залить вином рукав его рубашки.  хотелось пассивно позлить его. или поцеловать в уголок губ.  — кот из дома – мыши в пляс. — шутит кто-то из команды, смотря на них. раздается смех.  нико глянул вправо, на льюиса. он крутил в руках бокал и ковырял скатерть.   — заябко, — поводит он плечами.  льюис кивает.  — да. зима будет особенно холодная.  неловкость нарастала.  что он мог сказать?  знаешь, я до сих пор считаю тебя другом.   наверное неправильно называть нас друзьями после всего, что у нас было, но наша связь сильнее любых межличностных отношений, слышишь, лу?  если ты готов — я готов. готов стать твоим другом и начать с чистого листа. забыть о том, как ты любишь поцелуи в шею, ночные объятия, особенно после кошмарных снов.  мне тошно думать о том, сколько людей успело тебя потрогать за эти года моего отсутствия в твоей жизни. ты этого, конечно, не знаешь — но ты принадлежишь мне, лу. я решил это еще тогда, когда подошел к тебе в тот пасмурный день на картинге. ты выглядел оторванным от этого мира, одновременно здесь и где-то недосягаемо далеко. да, я эгоист. но я имею право, потому что ты такой же. ты показал это еще тогда, когда мерседес стал нашей командой, а я — твоим напарником. все взаимосвязано, это две пересекающиеся грани.  ну так что? пожалуйста, только давай не будем играть в молчанку, я не выдержу.  кажется, проходит вечность, прежде чем галдеж на фоне успокаивается и остальные сворачиваются, прощаяся с ними. на предложение вызвать такси льюис машет рукой, мол сами справимся, вы едьте, вам удачи. в конце концов, у них есть машина. и не одна. пару прощальных объятий, поздравлений — они остаются наедине. от следующей фразы льюиса его ошпаривает кипятком.  — ты похудел. — да? а я не замечал. — зато я замечаю.  нико тушуется и лицо ладонями закрывает, а потом трет глаза. льюис рядом, в своем очередном дорогом вкуснопахнущем костюме. приходится сдерживаться, чтобы ненароком не распуститься и уложить ему голову на плечо. от него несет теплом. он теребил пуговицу на пиджаке, нервически поглядывая на отдаленный свет. на заднем дворе ресторана задувал промозглый ветер, росберг кутался в свой легкий пиджак и периодически поправлял прилизанную прическу. волосы все-таки стали короче, но ни на тон не потемнели.  нико тянется, наливает себе (какой по счету?) бокал вина и выпивает практически залпом. смелости не прибавилось, он ненавидел себя за дрожащие руки и взгляды в сторону. льюис говорит непривычно мягко, как говорил, наверное, еще в школе.  — ты помнишь наш последний день в греции? он давится вдохом.  а потом улыбается.  — как не помнить. ты мне тогда клок волос выдрал. — в порыве страсти.  нико усмехается в ладонь.  — конечно.  на самом деле, они обжимались и целовались в туалете аэропорта. а потом услышали чьи-то шаги, и льюис так перепугался, что за гриву его схватил и оттащил с такой силой, что вырвал пару сотен волосинок. а потом полдня ходил и извинялся, потому что нико с ним не разговаривал.  нико отчаянно, до зуда в ладонях, тоже хотелось припомнить что-то.  помнишь, как мы катались на гидроциклах? вперва вместе, а потом по отдельности. ты поймал волну, подлетел так высоко, что при приземлении рассек подбородок. сумасшедший, ты же мог себе шею сломать! я так тогда испугался, стремглав подплыл к тебе и вытащил на берег, кровь все текла, но ты был в сознании. а потом, когда я в панике собрался делать тебе искуственное дыхание, потому что думал, что ты наглотался воды — ты схватил меня за лицо и поцеловал. влажный, водянисто-металлический поцелуй. я помню.  я так испугался, лу.  скажи, если бы в тот день это был я, ты бы спас меня?  если бы я тонул, лу, ты бы спас меня?  нико двигает ногой, задевая щиколотку льюиса. невзначай, конечно. в полумраке ловит темно-карий взгляд. хочется говорить, говорить без остановки, и он не знает, что послужило причиной — крепкий алкоголь или льюис, сидящий на расстоянии вытянутой руки. едва он забыл про их стенания, как судьба-сука подкинула новую порцию. он понимает одну закономерность: с льюисом нелегко, без него невыносимо.  — ты все еще считаешь это ошибкой?  льюис ковыряет влажный рукав, дышит как-то слишком загнанно.  — не ошибкой.  нико неприкрыто язвит.  — а. прости. экспериментом.  — нет.  тянет сказать — с нико они почти не общаются. но ложь ведь. причем настолько откровенная, очевидная, что живот от смеха крутит. не общаются, а в мыслях регулярно и без передышки. смотрит на фотографии в сетях, поглядывает в паддоке, после микро-ссор следит, в каком состоянии нико, перед тем, как начнется гонка. смотрит так жадно и засыпает под колыбель их совместных воспоминаний — своеобразная привычка, да, со всеми бывает.  нико прикладывается губами к бокалу, замирает и задумывается.  ему хотелось, чтобы надоедливые папарацци запечатлели этот момент и распространили миллионными тиражами, чтоб земля разделила с ним то же, что сейчас заставляло кончики пальцев подрагивать вместе с ногами.  — прости. прости меня. я очень много думал там, в греции, а потом и везде. и голова так болела. и я понял, что единственное, чего я хочу в этой жизни помимо титула — сделать тебя счастливым. — льюис едва не задыхается, когда выливает весь этот поток слов. — мне не стоило игнорировать тебя. я должен был быть смелее и сказать все прямо, а потом уже отвечать за последствия. было бы честно.  я презизал себя за то, что посмел влюбиться в лучшего друга.  — я не хотел усложнять. и делать тебе больно.  нико замирает. неестественно. будто льюис каким-то образом умудрился ударить его ножом, а не вложить в слова ласку. — ты делаешь мне больно своим отсутствием.  ставит бокал на стол. бокал дребезжит.  — я люблю тебя, лу. он, кажется, впервые произносит это вслух. а потом предупреждающе скалится:  — только попробуй сделать вид, что тебе послышалось.  — я все слышал.  — тогда сделай с этим что-нибудь.  льюис колупает его черепушку своими загребущими пальцами, расчесывает бочину до мяса, кишки ворошит, окровавленными пальцами тянется к ритмично бьющему сердцу. господи. его мутит от выпитого, он отчаянно мечтает оказаться дома, упасть на кровать безвольной куклой и отключиться.  воздуха слишком много.  но в этот раз легче, потому что он может дышать рядом с льюисом.  он засыпает прямо за столом, едва не угодив головой в салат.  и совершенно не помнит, как попадает домой.  только чьи-то теплые руки, придерживающие его за талию. 

***

этой зимой правда оказывается холоднее. все вокруг дышит — прохожие, деревья, растения в горшке, бездомные животные.  нико дышит. правильнее сказать — пожирает воздух, вдыхая через зубы. быстро, лихорадочно. даже головной боли нет. расселся на полу в вялых попытках разобрать из шкафа старые вещи. прошло не так много времени — шесть дней, если нико не изменяет память. он последние дни вообще мутно помнил. пожалуй, главное, что помнил — сезон завершился. а значит, его ждут относительно спокойные, привычные зимние каникулы.  руки тонут в нестиранных тряпках, он откидывает пару джинс, роет, нащупывает несколько коробок. вытаскивает, сбивает слой пыли. старые книги, сборник каких-то стихов, учебник из начальной школы и полароидные фотографии, аккуратно вложенные в файл. нико выворачивает все содержимое. последнее почему-то невольно хочется отложить в сторону. бросает листы, бесполезную макулатуру и —  взгляд почему-то цепляется за журнал. он пролистывает страницы; под самой последней их с льюисом фото на фоне моря. он сам его туда вложил, спрятал подальше от собственных глаз, забросил  вглубь шкафа и намеренно забыл о его существовании.  на снимке льюис улыбается, обнимая его за плечи. у него самого в руках небольшая машинка на радиоуправлении, и он настоящий, сидящий в куче бумаги, смотрит нечитаемым, пустым взглядом, — пока его маленькая копия с глянца счастливо улыбается, но смотрит не в объектив — на льюиса.  выведенные строки на форзаце почему-то расплываются перед глазами, и приходится напрячь мозг, приложить усилия, чтобы собрать буквы в кучу и уловить смысл: 

извини, что такая маленькая. когда мы вырастем, я подарю тебе настоящую, огромную дорогущую машину. чтобы мы могли вместе на ней ездить. 

с днем рождения! береги себя и всегда будь счастлив. 

льюис. 

***

с начала второй половины зимнего перерыва у росберга будто открывается второе дыхание,   — так ему говорят домашние и знакомые.   под тонкими свитерами и рубашками он носит вновь забившееся сердце, с непривычки грозящееся пробить ставшую хрупкой грудную клетку. он просыпается посреди ночи, изнывает от жары, открывает окно нараспашку. одеваться во что-то более приличное, чем пижамные брюки со свитером — мучительно сложно и долго, невыносимо: конечности не слушаются и выламываются под какими-то невнятными углами, игнорируя мышечные спазмы. пальцы костенеют, подрагивают, не очень-то хорошо слушаются, и набрать номер выходит только с третьего раза. у нико кончается терпение.  ему нужно увидеть льюиса. посмотреть в его теплые глаза, прижаться, вжаться, вплавиться — что угодно, лишь бы он был в его поле зрения. нужен его голос, его прищур, его милые улыбки. нужна новомодная одежда, маленькая бусинка пирсинга на носу, тонкие темные ресницы.  он изнывает от того, насколько долго идут гудки. протяженно, с определенной переодичностью и мерзкими паузами. с того конца, наконец, поднимают трубку: — нико? — у него сонный, беззащитный голос.  — можно к тебе? — прямо сейчас?  ответа, конечно же, не дожидается.  нужно сделать что-то конструктивное.

***

льюис, ассоциацией — чемпион, ассоциацией — талант, ассоциацией — воспоминание. воспоминаний так много, что они не вмещаются в его больную голову. они отпечатались у него где-то на подкорке сознания, даже четче, чем собственное имя и дата рождения. нико теперь как собака павлова — откликается на его имя чаще, чем на собственное, стоит уловить в чужом ломаном голосе. воспоминаний было навалом, и он хранил их бережно, поближе к собственному сердцу, так, чтобы они всегда оставались такими, какими были изначально, и никто, кроме него, не мог до них добраться. льюис единственный, кто видел нико в любом состоянии. и пусть они, откровенно говоря, не ладили последние годы, но  играть в кошки мышки было привычно — а вот разгребать последствия никто не хотел. некрасиво перекладывать ответственность, но это льюис его до этого довел.  нико нужно было прирезать эту хромую кобылу и покончить с этим.  пока он переступает порог его дома, он осознает, что при всем желании уже не сможет возненавидеть льюиса — в доме так светло, в прихожей так вкусно пахнет, рядом с льюисом так светло, что мелатонин в организме падает до рекордного минимума. даже не спрашивает что случилось?  — ты знаешь, а я щенка завел. — льюис улыбается осторожно, с непривычной, доводящей до скрипа челюсти, мягкостью.  — правда?  и правда — с лестницы им навстречу сбегает маленький четвероногий щенок, обнюхивая, обсматривая со всех сторон. нико опускается на корточки, чтобы почесать его за ухом. льюис наблюдает, комкая на себе футболку. непривычно, да уж.  — хороший. как назвал?  — роско.  нико не прячет усмешку. ну конечно. это же льюис, чего он ожидал?  хочется перекусить себе язык. вот ведь весело.  льюис, — больной укол — как в детстве, тянет его на кухню, аккуратно ухватив за запястье. на предложение о чае нико мотает головой. о кофе — тоже. сейчас бы шампанского, белого и пузырящегося на языке, раздирающего горло.  — скажи, а ты хоть что-то еще помнишь?  — о.. — он неопределенно ведет головой.   — обо всем.  напряжение растет по секундам.  — моментами. я помню, как мы своровали паршивый коньяк у твоего отца и напились. а потом ты вырвал мне на футболку.  это, конечно, не то, чего росберг ожидал услышать, но его пробирает на смешинку. нервную такую, надломанную, нетерпеливую.  — а еще.. да.  а еще — стыдливые поцелуи, температурно горячие тела, тепло-ледяные руки, дыхание в ухо и на кожу. еще немного — и он не сдержится. оба, наверное, понимают: его напор — уже рефлекс. он знает, что это еще не конец.  подбитая хромая лошадь все еще волочит по траве остатки своего существования. все еще дышит, срываясь на хрипы и полустоны, все еще захлебывается кровью. все еще вызывает в нем жалость, смотря своими стеклянными глазами-бусинками — добей меня или спаси.  льюис с неловкость отворачивается — то ли от припоминания старых ран, то ли от смущения и нежелания продолжать диалог — и тут же чувствует хватку на подбородке.  срывается все-таки.  — не смей, — встряхивает его нико, и зрачки у него ненормально большие, широкие, возбужденные, во всю радужку. — отворачиваться от меня.  льюис дергается, пытаясь высвободиться, но бесполезно — слишком крепко. да и  сказать честно, он практически не пытался.  а потом —  потом нико целует его.  и он сдается.  хватает его за лицо, топит пальцы в волосах, немного огрубевших и залитых лаком, но все еще мягких.  как же долго он этого ждал.  нико целует так, как ему несвойственно — остервенело и нетерпеливо. лезет языком в рот, обводит губы, горячо и мокро. мокро и горячо.  он отстраняется, чтобы пихнуть в грудь, и льюис слушается. усаживается на стол. поцелуй — в этот раз менее настойчивый —с легкими покусываниями, сбившимся дыханием и руками, что лезут под футболку, задирая ее. а потом, когда руки сжимают шею — льюис сходит с ума.  — еще.  нико прикусывает собственный язык.  и делает.  потому что — когда льюис просит помучить его подольше, как он может отказать? он так долго об этом фантазировал, что сложно поверить, что это не мираж и не сон при температуре тридцать восемь. нико нервный. у нико в руках тремор и колени подрагивают, когда он встречается взглядом с льюисом. он знает, что сегодня сделал важный шаг. это далеко не спонтанное решение, он размышлял об этом давно, подбирал подход. так долго думал, чтобы в итоге сделать все криво-импровизированно. льюис — больно, до сих пор. — кладет руку ему на голову, проходясь по прядям. а потом давит рукой ему в грудь, отодвигает на пару сантиметров.  нужно остановиться, пока не поздно.  но они друг друга знали.  нико знает льюиса. знает, как работает его мозг, знает о нем все. из всех возможных альтернативных реальностей и перерождений они оказались здесь, рядом друг с другом.  вселенная дала им шанс. может быть, оно того стоило. может быть, нет.  — что мы будем делать дальше?  нико поджимает губы, все еще теплые и влажные.  — для начала, покончим с остатками дел. — улыбается мягко, изломанно. — а потом.. потом двинемся в альпы. ты хотел на лыжах покататься.