Причины для ненависти

Well shut your dirty mouth

If I could burn this town

I wouldn’t hesitate

To smile while you suffocate and die

I will be just fine

What a lovely time

How’d it would surely be

To bite your tongue

And choke yourself to sleep

(«Choke» I Don’t Know How But They Found Me.)¹

Их ненависть всегда была холодной. Она появилась ни с завистью маленького ребёнка и презрением в его сторону другим, а позже, после глаза, пробитой груди, всего за одну ночь, когда сменился джинчурики девятихвостого. Тогда Какаши появился средь деревьев первым из шиноби Конохи, увидев не только мёртвые тела, пробитые насквозь, но и чёрную фигуру над ними. Маска её была отвёрнута, одной руки не было, а алый глаз горел в ночи, освещая жестокую ухмылку. Стоило Какаши покинуть лес, вступая в ореол лунного света, скрепляющие глаза встретились. Не было эмоций, лишь недвижимое гниющие отвращение, Какаши узнал его не сразу, не хотел знать, пока не услышал смешок, не узрел, как фигура скрывается, искажая пространство, и то застучало, разорвалось, крича: «Обито!» Он согнулся, упал на колени, еле успел стянуть маску, прежде чем начало выворачивать, доламывая окончательно. Но, поднявшись, Какаши скрипнул зубами, позволив психике найти другого козла отпущения. Ненависть приковала его к Конохе, заставила вцепиться в Наруто, вернее, стать частью его жизни, баюкая по ночам, играя, живя рядом, будто любящий старший брат, и он был таковым, но ненавидел другого сильнее. Ненависть и заставила его ловить Обито на кладбище, уже забыв вину, убив совесть, Какаши и не думал почему, так безопаснее. Но Обито он не поймал – Учиха сделал это быстрее: Какаши резко бьётся лицом и грудью о братский монумент, шипит, ощущая, удушающий захват на шее, вжимающий кадык в камень, высоко заломленную руку спине. Поворот головы влево – родные глаза встречаются, один за маской, Хатаке облизывает нижнюю губу, его впечатывают сильнее, Обито приближается, давя всё телом. Становится до дрожи жарко, забывается промозглый холод февраля, Учиха хрипло шепчет, нога его меж чужих: – Давай это место будет нейтральным, а? – рука в перчатке поднимается выше, болезненно вплетается в волосы, давит, дабы половина лица въехала в камень настолько, что выточенные имена наверняка отпечатаются на бледной коже. – Не зли меня, Ба-ка-ши, – Обито смеётся зло, а затем резко отступает, бормоча про отвращение. Какаши выдыхает, оставаясь в промозглом одиночестве. На лице от половины виска до угла челюсти гематомой и глубокими царапинами высечено "Учиха Обито", часть следов которого так и не зарастают. Сплюнув кровь и страх за Наруто, Какаши начинает брать всё более опасные и длинные миссии, в глубине души надеясь, что так быстрее перережет чужую глотку. Проходит одна, вторая, третья, он вымывает песок из седых волос, играет с Наруто, с трудом сближается с кланом Учиха, дабы Узумаки было с кем провести время, пока его нет, уходит. Ветви, ветви, ветви, их трое, они следят за группой джонинов, сопровождающих некоторого важного господина. Ровно половину пути всё проходит прекрасно, а затем появляются два человека в чёрно-красных плащах, один со шнурами – Какузу, другого запомнить никто не успевает, первый убивает его ещё в начале битвы, повторяя: – Понанимали, блять, а мне ещё деньги этим ублюдкам раздавать. Столь глупый поступок порождает надежду на победу, тем более Какузу следит именно за Хатаке, открываясь другим, но с приходом третьего, не в чёрном плаще – в фиолетовом кимоно с катаной и чёрной цепью, общие шансы на победу заканчиваются. Обито убивает двух джонинов, прежде чем Какаши втягивает его в сражение, изучая. Учиха сильнее физически, выше, Какаши скользит по нему шаринганом, стараясь не терять главных преимуществ – скорость и набор техник, только вот Обито слишком непредсказуем, изворотлив. Непонимание разрывает вместе с цепью, существующей без каких-либо ограничений, даже попытка прибить её к земле не гарантирует нейтрализацию. Дыхание начинает сбиваться, они обмениваются царапинами, Какаши теряется в битве, не замечая сам смысл сражения – блядскую игру, окончившуюся тем, что Какузу забирает тело господина, оставляя в живых лишь половину отряда, а Обито, смеясь, исчезает, вновь оставляя истуканом на месте. Какаши до крови сжимает кулаки, позволяя дыханию окончательно сбиться, ненависть пропитывает всё. Вторая битва выглядит догонялками меж высоких деревьев, расположившихся так близко, будто они попали в башню, Обито не даёт ему сбежать, вернуться в главное сражение за деревьями, медленно разъедая холодный рассудок, прекрасно понимая, где среди клонов Какаши Хатаке. Третий раз они скользят по камням и грязи в ливень, сменив позиции, Какаши выучил, как быстро Учиха может исчезать, раз за разом влезая в драгоценные пять секунд. Одна минута, две, три, ему не нужно держаться бесконечно, ещё хотя бы столько же, прежде чем сдохнуть. На шестой всё заканчивается, ноги ели держат, Обито хрипло цедит сквозь зубы: – Достал уже, – а затем, игнорируя цепи ловушек, растворяется в дожде, оставляя Какаши с печальной ухмылкой на губах. В четвёртую встречу он почти умирает, Обито удаётся прижать его к земле, катаной пробив грудь под ключицей, ногой встав на его руку: – Мог бы – убил, – Учиха давит сильнее, кажется, кости трещат, Какаши смеётся над чужой глупостью, потому что Обито может, но с чего-то не хочет, он хрипит, подобно своим собакам: – Слабак. Обито смеётся в ответ, прежде чем ударом ноги подарить ему тьму и сотрясение. Вот и поговорили, конструктивно получилось. Сквозь все встречи Какаши выучивает его запах, отрывая куски ткани, стараясь хоть чем-то впитать его кровь, чтобы в конце концов обучить нинкенов ловить даже еле ощутимый след. Но неправильно расставленные приоритеты заводят его отряд в Киригакурэ но Сато, хотя миссия уже завершена без потерь. Глупый крюк превращается в кровавую баню, но капитану это неважно, он достаёт свитки, доказывающие контроль над Мизукаге, которые направляются в долгий ящик. – Думал победить меня, – в темноте на кухне Какаши не замечает чужого появления, пока горячий шёпот не касается уха, а холодный кунай – горла. – А тебя победила система, – Обито тихо смеётся, затем шипит. Нож для масла вошёл в правую руку как по маслу – Учиха отшатывается, Хатаке ловит его кунай в воздухе, оборачивается, резким движением прорезая ткань плаща, замирает. На него смотрит то же лицо, что и четыре года назад, только глаза теперь два – оба красные, но левый чужой. Сжимает челюсти, продолжает бесшумную драку – Наруто спит в соседней комнате. Обито кривится, бьёт резко, как в детстве, но сильнее и ловче, как они уже привыкли. Бой развлекает, скрепляя их глупыми правилами лишь обычных атак. Какаши пытается сдуть намокшую от пота чёлку, кунай поблёскивает в руке, наконец-то достойный соперник, только вот новая игра заканчивается быстро – кунай прилетает в кисть своего хозяина, прибивая её к стене. – Твою ж, – неровно дыша шепчет Обито, – А я так надеялся, что ты слабак. Какаши молчит, хмурится, нож для масла крутится меж его пальцев, игра закончилась – остаётся лишь вскрыть глотку. – И что дальше? – Обито вдруг делает шаг навстречу, рука проходит сквозь кунай, а затем пальцы вытаскивают его из стены. – Я вырву тебе язык, чтобы ты не шумел, – в ответ лишь смешок и пустое пространство. Какаши наклоняется, снимая маску и позволяя себе тихо завыть. Обито решил пугать постоянным присутствием. Он мог оказаться где угодно и когда угодно, развлекать Наруто, даже когда Какаши был в квартире, приносить и переставлять вещи, портить продукты, тенью мелькать за спиной, исчезая через секунду. Какаши ставил ловушки, учил Наруто их обходить – Учиха попадался, вызывая злорадствующий смех, но быстро учился, куда быстрее Узумаки. Он перестал спокойно спать, левую руку обмотал печатью для призыва кунаев, глаза открывал при любом шорохе, несколько раз ловя чужой силуэт, отблески алых глаз, прежде чем ломалась реальность. Затем тело начало покрываться мелкими порезами, что находились либо утром, либо средь ночи от неудачного движения. Но, стоя перед зеркалом в ванной, Какаши радовался, увидев часть своих шрамов, что "мусором", соединили "Учиха Обито" на коже. Он точно не был сумасшедшим. А после на столе, без объявления войны, начала появляться кружка с кофе, заботливо накрытая Ича-Ича, хотя книгу он постоянно непредсказуемо прятал. Каждый раз посуда была одинаково рыжей и отправленной в мусор, вернее, отданной на растерзание в маленькие руки Наруто, как только они выходили на прогулку. Это было бы мило, если бы перед этим он не пытался найти на себе новые порезы и, тяжело дыша, не проводил бы рукой по аккуратно высеченным на лице: первому иероглифу – на виске, верхняя черта заканчивалась чуть выше середины брови, нижняя ровно под ней, на скуле; второму – по ветви челюсти, до угла, почти не заходя на щёку – Обито ювелирно вырезал его за одну ночь, почти не оставив сильных ран. Какаши, сам того не желая, начал отрубаться на миссиях рядом с командой под звёздами или в небольших убежищах АНБУ, он мог выйти из Конохи самым бодрым из них, но стоило только начаться привалу, а ему принять горизонтальное или сидячие положение, мир темнел, пока его силой не поднимали на ноги, а иногда он просыпался, уже двигаясь сквозь ветки или поедая скудные пайки. Только чужие попытки не ломали, лишь день за днём возвращали смысл – ненавидеть. Почему же его пожирает эта гниль? Он должен был сломаться от вины, одиночества и боли, должен был рыдать на кладбище, нежно касаться выбитого имени на камне, а не смотреть на линии шрама на скуле ни его именем, но Какаши видит лишь его, напоминая себе, что так и не сошёл с ума. Обито ошибся, по-крупному, потеряв один из козырей – непредсказуемость, ибо Какаши выучил его за два года постоянных видных лишь им преследований. Чужие механизмы теперь понятны, будто Хатаке месяцами разглядывал обыденную жизнь Обито, как тот постукивает пальцами по столу в задумчивости, морщится, лишь злиться, более ничего не чувствуя. Теперь он без собак мог улавливать чужой запах – находить места остановок, знать, когда Обито рядом, какие ловушки он зачастую использует, какими техника и владеет – и Хатаке был громким, обращая на себя внимание, переворачивая всё, ставя свои ловушки, зная чужую реакцию. Они снова равны, хотя Обито и может найти его быстрее, но толку от этого ноль, ненависть переплела их настолько, что убивать и пытать – слишком просто. * К двадцати одному году Какаши чуть остепенился, реже стал брать миссии – всегда одиночные – полюбил бесить учить молодняк. Наруто рос всё быстрее, мало что понимал в академии, Какаши вздыхал и иногда обучал его, не горя этим, всё же ребёнок – не подросток, его мучить совесть не позволяет. Выходило вполне неплохо, только видный глаз под первой чертой «мусора» часто дёргался, завидев какой-нибудь милый подарочек на столе, Какаши Хатаке так и не разучился ненавидеть Учиха Обито. Передав отчёт в Коноху через какого-то джонина, Какаши наконец получает право потянуться, выдыхая, последнее время ему полюбились всякие миссии со слежкой и переодеванием, наверно, из-за родственности с поиском убежищ Учиха, которого, если верить носу, также занесло в этот городок. Разрушительно забавное совпадение, до сжатых челюстей и размышлений между глупыми шутками и милыми попытками перерезать глотку. Какаши ловит себя на лёгком треморе, собирая вещи в своей комнате, роняет стопку чего-то уже неважного на кровать, идёт проверять грим. В какой-то иной вселенной Сукеа был бы с короткими волосами, здесь же он прячет собственное определение за каштановым париком по плечи, собирая пряди на затылке в хвост. Миловидное лицо решает всё куда быстрее логики, Хатаке покидает свой номер, отправляясь вынюхивать Учиха. «О, Ками, а можно было найти бордель ещё хуже? Обито точно мазохист». Запах табака тут давно смешался с воздухом и перегаром, перебивая любые попытки учуять хоть что-то, дым струится вокруг, сразу впитываясь в кожу, Какаши вплетается в толпу уставших путников, чуть улыбается милым девам в открытой одежде, ловя нечто уставше-тёплое в их взглядах, быть может, они просто понимают, что не интересуют его. Закончив крюк и добравшись к стойке, он спрашивает про номера и приватные комнаты, уточняя, много ли народа, прежде чем почувствовать взгляд. Лишь пару секунд внимательной слежки, а второй иероглиф уже отдаёт фантомной болью – он заживал медленнее, Обито даже сам наложил на него первую повязку. Какаши поворачивается влево, якобы считает деньги для аренды приватной комнаты на несколько часов, секунду изучает пространство шаринганом – искомая маска играет в карты, сидя на другом конце зала, около него, на том же диване, вытянув ноги, располагается светловолосая девушка, что-то говорящая. Покинув зал – поднявшись наверх – Какаши вновь улавливает след, ведущий в чужой номер, если всё пойдёт по плану – это будет самая лучшая... причина для ненависти. Номер в тёмных тонах, без дополнительных комнат, кухни и прочего, только большая кровать, пространство перед ней с татами и ванна, всё-таки за дверью, а, ну и, Какаши не составило особо труда туда попасть. Ничего полезного найти не получается, лишь пару записей, что Хатаке выучивает наизусть, прежде чем начать осторожно менять предметы местами, решив оставаться незаметным. Но стоит лишь довольно подойти к двери, как тело вздрагивает от спокойного голоса за спиной: – А я всё думал, когда же ты закончишь. Какаши медленно поворачивается, изгибает брови, даже не пытаясь играть кого-то, в висках стучит, будто не он веселился, пытаясь взбесить Учиха, будто бы он пёс, что орёт на гостя, не в силах сорваться с цепи. Чужого лица не видно, так лучше, слепая ненависть удобней зрячей. – Ты думал, я не узнаю тебя в этом тупом парике? – шаг, сквозь маску слышится гнев. – Я знаю твоё лицо. Какаши молчит, давит спокойной тишиной, но дрожь ожидания пожирает тело, теплом стягиваясь внутри, знание безопасности не даёт безопасность. – Зачем ты здесь? – Обито всё ближе, Хатаке заранее приподнимает голову, не привыкнув, что они почти сравнялись в росте. – Неужели тебе это нравится? Горло першит от чужого предположения, лицо и шея будто загораются, он делает шаг назад, спиной врезаясь в стену, Обито не останавливается, не давая даже попытки собрать мозг воедино. – Обмениваться глупостями, – его шипение уже не напоминает гнев, от него хочется сжаться или сделать шаг вперёд, – оставлять послания? – Обито хмыкает, остаётся около полуметра. – Знаешь, это напоминает флирт. Брови лезут вверх, сквозь зубы проходит тревожный смешок, реальность скрипит, пока правый глаз вновь начинает дёргаться, дыхание теряет ритм, его загнали даже неясно куда. – Я сломал твой мозг, Хатаке? – Обито хмыкает, совсем близко, шепчет. – Хочешь, добью? – он поворачивает маску в бок, открывая часть столь странного не покидающего мысли лица, одна рука проскальзывает совсем близко убирая пряди искусственных волос от вырезанного им шрама, у левого уха продолжают ласково шептать. – Ты мне нравишься, Ба-ка-ка-ши. Какаши пробивает крупная дрожь, вместо приятных мурашек, мир продолжает разваливаться, но это даже приятно. Быстро стучащее сердце гонит горячую кровь, огонь напряжения почти тухнет, Обито тянется к его лицу, зубами срывает фиолетовую полосу с длинного отпечатка вражеского куная и замирает, кадык его медленно двигается вниз, затем вверх, холодный металл уже задел кожу, тонкая струйка стекает за воротник чего-то напоминающего кимоно. Рука не дрожит, Какаши смотрит из-за полуприкрытых век, игнорируя царапающий в органах трепет, Учиха тихо хмыкает, вызывающе игнорирует опасность, приближаясь, продолжает шептать: – Ну же, останови меня. Какаши тает сильнее, рука вздрагивает, замирает, глаза следят за алой струйкой, бегущей по коже, сейчас он вскроет чёртову глотку. Кунай поднимается выше, жмёт под чужой челюстью. Обито смеётся, прежде чем издать хриплый стон – Какаши зубами впивается в шею, отстраняется, начиная слизывать сладковатую кровь, проникающую в глотку, прожигающую тело до немеющих ног. "Ненавижу, ненавижу, ненавижу" Хатаке движется выше, другой рукой сжимая чужую шею, давя на кадык, режет щёку – от начала резинки, до угла челюсти – языком скользит в всей ране, тихо смеётся, облизывая губы, резко срывает чужую маску и смотрит в заинтересованные глаза. Обито вновь ощущается выше, ухмылка красит его лицо, алые глаза затухают, Какаши не знает, куда вонзить кунай, мир возвращается на место: – Ну, и? Тихие слова будто разрывают цепь, кунай падает на пол, Какаши вгрызается в чужие губы, сильнее сжимая кисть на шее, другой находя ткань не-кимоно. Его бьют спиной о стену, стон перекатывается меж чужих ртов, Обито буквально срывает удушающую ладонь, забирая инициативу, прижимая всё сильнее и сильнее. Какаши бьёт пяткой по чужой стопе, Учиха шипит – шрамы на его лице кусают, хватают за грудки и снова целуют, наступая. Несколько шагов, с Какаши сдирают парик с сеткой и прядями родных волос, ногтями стараясь уничтожить грим, вызывая шипение, но оторваться ему не дают, рука по хозяйски давит на затылок. Хатаке дёргается вперёд, резко закидывая ноги на чужую поясницу – Обито валится на татами, теряя контроль, оказываясь прижатым к полу. Какаши отрывается, наблюдая как Учиха морщится, внутри смеётся злорадство, только вот Обито перехватывает кисти на груди одной ладонью, тянет дальше, заставляя подбородком прилететь в татами. – Твою ж, – хрип вырывается из глотки. – О, ты умеешь разговаривать, – чужой смех выводит из себя, пока горячая рука скользит по телу, развязывая хаори, Какаши вгрызается в шею у чуть засохшей царапины. Шершавая ладонь до гематомы и звёзд в глазах сжимает его бок, Какаши скулит, теряет контроль над ногами, позволяя прижать себя к полу. Приоткрывая глаза, он видит перед собой отклонённую голову в бок, Обито напоминает щенка, того самого щенка, умершего под завалами. Хатаке дёргается вперёд, клацает зубами у носа, получая лишь руку, сжимающую шею: – А я так надеялся, что ты слабак, – смех вводит в анабиоз, в голове уже давно воцарилось помешательство, два перевозбуждённых органа давят друг на друга, стук в висках, горячий шепот, заставляющий вернуться в реальность. – Я вытрахаю всё из тебя. Язык по его лицу скользит лишь секунду, прежде чем он дёргается, прокусывая кожу у видного начала плеча до привычного сладкого винного цвета. Издаёт тихий скулёж – затылком бьют об пол, давя на лоб, чужой взгляд наполнен яростью, но его встречает усмешка – Хатаке облизывает окровавленные губы, издеваясь. – Бешеный. Второй удар затылком вызывает те же звёзды перед глазами, и хотя сопротивление продолжается, в конце концов, Какаши прижимают грудью к полу, заломив до скорого вывиха левую руку, заставив встать на колени. К нему прижимаются, не давая и думать о побеге, да он и не думает, тяжело дыша, несколько секунд мелко моргая, когда его голову насильно поворачивают вправо. – Маленькая кусачая собачка, – Хатаке плывет: от шепота над ухом, руки, что скользит по телу, снимая хаори. – Тебе нравится, когда кусают в ответ? Одежду он теряет быстро – Обито оказывается ужасно хорош в том, чтобы ткань проходила сквозь кожу – дёргается когда горячая рука касается сжатого колечка мышц, водя вокруг, будто играясь. Его опутывает два слоя не-кимоно, над ухом шёпот: – Не бойся, – Учиха облизывает почти стёртый грим на шраме, зубами снимая вторую полоску. – Я ношу с собой смазку, – Какаши щёлкает зубами, выдыхает. Бесшумно, он пытается ловить хоть что-то, но лишь движение ткани, а три минуты спустя – касания холодных пальцев – первый практически мгновенно проникает во всю длину. Какаши хочется выругаться, но он сжимает челюсти, не позволяя себе ни слова. Когда два пальца находят простату, он чуть бьётся головой об пол, ощущая перенапряжение в яйцах и чужой смешок, третий не улучшает ситуацию, лишь заставляет подмахивать бёдрами, прежде чувство наполненности пропадает. Обито входит резко, Какаши вскрикивает, сжимаясь, второй толчок, третий – Обито продолжает почти полностью выходить, вбиваясь так, что он сгибается сильнее, увеличивая боль, начиная стонать, давление на простату перекрывает всё. Слёзы сжигают лицо, он загнанно дышит, опять вскрикивает – амплитуда стала меньше, а толчки резче, всхлипы мешаются со стонами, Какаши приоткрывает глаз, сквозь пелену замечая, что Учиха совсем близко ждёт чего-то, Хатаке втягивает воздух сквозь сжатые зубы, живот чуть сводит, прежде чем становится хорошо. Глаз окончательно перестаёт видеть, с губ срываются все звуки, но только не слова. Руку наконец отпускают, живая кисть впивается над нижней челюстью, приоткрывая рот, заставляя приподнять голову, прогибаясь сильнее, стоны становятся громче, хрип греет затылок, ноги постепенно разъезжаются. Горячо, слёзы бесконечно стекают по лицу, нос забивается, Обито впивается зубами под левым углом челюсти, мёртвая рука резко сжимает член у основания, голос практически шипит над ухом: – Ну же, проси, – Какаши чуть мотает головой, скулит, толкается в ладонь, та сжимается сильнее. – Проси, – Обито сам на грани, но он кусает ухо, облизывает его, слегка проникая языком в раковину, добивается стона, хныканья, но не слова, действует резче, давит сильнее, Хатаке метается меж безумным наслаждением и ломающей болью. – Ну же, – шёпот елейно-сладкий, толчки медленные, но издаёт лишь скулёж, – ты знаешь, как кончить. Какаши вновь мотает головой, дёргается вперёд – на него наваливаются сильнее, пробуждая огонь гнева, смущения и упорства, Обито держит лицо до синяков, знает, что стоит отпустить на секунду – Какаши отгрызёт себе язык, как лис лапу в капкане. Наконец пузырь терпения лопается, Обито отпускает член, пальцами сжимая подаренную недавно гематому на боку, Хатаке вскрикивает, почти падает вниз, внутри становится ещё горячее, Учиха отдаляется, проводит по чужому достоинству несколько раз, позволяя провалится в в ослепляющий оргазм, забирающий остатки сил. Какаши грохается на левый бок – Обито успевает подложить руку под его голову, ложится рядом, уже надев штаны, укрывая их частью тканей не-кимоно. Он приобнимает Какаши, ладонью касаясь его груди, шепчет, целуя макушку: – Какаши, давай и правда поговорим. Треск, Какаши жмурится, пытаясь держаться, чувствуя вместо дрожи конвульсии, всхлипывает, дёргается, пытаясь сбежать – Обито тянет обратно. Всё равно пытается и пытается, прежде чем, не сдерживаясь, завывает, ногтями пытаясь вскрыть глотку. Его сковывают объятья, руки прижимают к груди так крепко, что пальцы не могут согнуться, ноги переплетаются с ногами – Какаши пытается откусить себе язык, наглотаться крови – в рот попадает мертвая ладонь, на вкус напоминающая мягкое дерево. В ушах звенит: "Ненавижу, ненавижу, ненавижу" Каждую чёрточку, движение, бледные руки, ноги, почти все шрамы. Хочется заговорить, просить-просить: «Убей! Убей! Пожалуйста, позволь мне умереть нормально, я не хочу искать смерти» Но слов, что так долго от него ждали, не дают произнести, лишь обнимают, просят прощения: за нападения, угрозы, давление, шрам и тысячу других мелких мелочей, пока Какаши не начинает просто рыдать, задыхаясь, даже когда ему наконец дают заговорить, еле произнести, ломая их обоих, а может и нет: – Пожалуйста, позволь мне остаться.