Песни, которые поют плети

«Да укротит смирение духа грешную оскверненную плоть.» — уничижительным шепотом проносятся в голове тысячи одинаковых эсператийских догм. Они произносятся безэмоциональным ледяным голосом Мирабеллы. Отчего-то назвать матерью это серое иссушенное скорбью и ненавистью существо не получается. Но в ушах гулом шумят ее проповеди. И Ричард сжимает зубы. До скрипа. Он не кричал под рукой этой родной и одновременно чужой женщины, не закричит и сейчас. Сырость подвального помещения неприятно холодит кожу. По спине мурашки. Мышечная память услужливо вытаскивает неприятные воспоминания о такой же не уютной церквушке, где блаженная мать систематически вышибала из сына конской плетью грехи. Скотина-Арамона затянул узлы на запястьях так крепко, словно желал, чтобы путы подобно лезвиями отсекли кисти. Хотя… возможно так и есть. Унара-инвалида можно было бы выслать из Лаик. Лавка узкая и неудобная. Уже и ребра болят от жесткости, но ерзать в ожидании наказания — несолидно. Что-то подсказывает, что Свин бить будет в разы больнее. И главное — за что? Ни за что! Видите ли «унар Эстебан с дружками поймали унара Ричарда на воровстве еды с кухни.» А то, что остальные хором подтвердили, что это бред, за аргумент Арамона не считал. Колиньяр с подпевалами скалятся в ожидании. Одно лишь это укрепляет волю. «Хер вам, а не мои слезы!!!» — шепчет одними губами крестьянскую грубость, храбрится изо всех сил. А в голове лишь один вопрос: «И где же Ричард за пять лет так успел нагрешить, что каждый третий человек в Кэртиане ненавидит его?» — Унар Ричард, не желает сознаться? — деловито интересуется Капитан, облизывая блестящие от жира губы. — Я. Ничего. Не крал. — отчеканивает Ричард. — ЛЖЕЦ! — взвизгивает Арамона, заставляя все три подбородка трястись. — Поганый лжец и вор! Ну ничего! Я выбью из тебя всю дурь! Размоченная в соли ветка на пробу рассекла воздух. Ричард закрывает глаза и сжимает кулаки. Первый удар получается неловким, но тяжелым и болезненным. Арамона вкладывает в него всю свою ярость и ненависть. Мать била ровно, твердо, но все же не с такой силой. Ее тонкие руки были неспособны иссечь в кровь. Если только чуть-чуть. Бывало попадало внахлест. Тогда кровь и правда выступала тонкими струйками. Сейчас же Ричард явственно ощущал, как вниз по боку течет что-то горячее и липкое. С одного удара рассек. Подонок. Второй прилетает чуть ниже. Почти без перерыва Арамона отщелкивает еще три, пока розга с треском не ломается. Ричард сипло дышит, повторяя одними губами: «смирение…смирение…смирение.» Вокруг друзья — белые как мел. Как Отец Герман уехал, так Капитан и рассвирепел словно боров в весеннюю пору. Решил тявкать на наследников знатных родов. Как будто только у Колиньяра есть покровители. Они есть у всех. Только Окделлы никому и никогда не нужны. Ну разве что героически помереть за правое дело. Мышиный слуга услужливо преподносит Арамоне свежую розгу. В этот раз удары прилетают совсем уж высоко. Плечи и лопатки обжигает четвертым залпом. Когда жалящий кончик касается шеи, кто-то в толпе унаров вскрикивает. — Вы убьете его! — всегда холодный и равнодушный голос Придда дрожит. Отчего-то первым сорвался Валентин. — Туда ему и дорога. Паршивой свинье — паршивая смерть. Ричард затылком чувствует как ядовитая улыбка наползает на пропитую морду. Как же ему хочется разорвать путы и содрать эту уродливую ухмылку с этой жирнючей массы. Как же хочется заколоть Эстебана. Не на дуэли. Дуэль с таким ничтожеством не по чину даже самому захудалому крестьянишке. Просто заколоть. Желательно затупленным ржавым ножом, чтобы жгло и щипало! Чтобы проклятый навозник разделил с Ричардом ту участь, на какую без причин подписал его. Как же хочется затолкать это мудацкое смирение всем этим правильным святошам в глотки!!! Каждый из них: дядя, Штанцлер, Отец Маттео и дражайшая матушка, твердил, что герцог Окделл должен ждать и терпеть. Если бьют по правой щеке, подставляй левую. Молча сноси насмешки и оскорбления, не создавай другим проблем, молись часами в холодной церкви, не задавай вопросов и кивай на любое наше слово. Ешь переваренную блевотину, которой даже собаку стыдно накормить, мерзни в родовом каменном склепе, с тревогой вслушиваясь в болезненный кашель сестер. Вспоминай с благоговением героев прошлого и стремись за мечтой о «Великой Талигойе». И ни в коем случае не привязывайся к людям! Слуги ниже тебя по статусу. В столице вокруг будут одни предатели и олларианские выродки (ну кроме дорогого друга семьи Штанцлера), а здесь дома — сестры, которые могут и не дожить до шестнадцати лет. На лекаря, еду и дрова, на теплую одежду и нужды простых надорцев денег ни у Лараков, ни у Мирабеллы — нет. Зато на нужды Отца Маттео всегда найдется пару таллов. Он единственный в Надоре не страдает болезненной худобой, да бледностью. В Агарис утекают реки золота, пока количество девочек Окделл сокращается. Уезжая в Лаик, Ричард оставил Эдит в лихорадке. Он не уверен, что увидит ее вновь. Арамона сменяет третью розгу. Ричард не видит, но чувствует как дрожат его толстые пальцы-сардельки, как покрывается пятнами физиономия. Ричард сипит, громко дышит и болезненно стонет, но сцепив зубы молчит. И это раздражает Капитана до безумия. Одна надежда — перенервничает тварь и рухнет с сердечным ударом. А пока надо терпеть… Ради тех, кто остался там, среди холодных безмолвных скал. Ричард Окделл в тот страшный год потерял сразу двоих близких людей. Сначала Оллары принесли весть о смерти отца. Разграбили замок — унесли буквально все, даже шторы с золотистым узором. Мать рвала волосы и выла словно дикий волк. Не подпускала к себе ни детей, ни слуг, только Отца Маттео. Ричард сам нянчил трехлетнюю Фенеллу, отвлекал сказками, да разговорами Дейдре и Эдит, подставлял свое мужское плечо Айрис. Глотал слезы, напоминая себе про то, что теперь он единственный мужчина в семье. А потом… Потом от легочной болезни за несколько дней сгорела как тоненькая спичка Фенелла. Зима в том году выдалась морозная и суровая, с метелями и вьюгами. Фенелла мерзла. Надрывалась в приступах кашля, отплевывалась кровью и громко рыдала. Матушка кривила тонкие серые губы в презрении и лишь награждала сердобольную Айрис подзатыльниками на любое предложение: добавить дров в камин, напоить горячим чаем, послать за лекарем. Мирабелла приказывала молится. Отец Маттео раскрывал все окна, мазал какой-то дрянью Нелле грудь, от которой та начинала голосить громче. Мазь воняла чем-то горьким и резким, от нее потом на детской коже вспухли волдыри. Когда на третий день девочке не стало лучше, Ричард собрался на рассвете, взял санки и сбежал из замка за помощью. Нырнул с головой в бурлящее нутро бури и упрямо пошел искать местного доктора. Ноги в дырявых валенках быстро промокли и болели при каждом шаге. Пальцы сжимающие санки вскоре перестали разгибаться. Щеки и нос посинели. Пару раз он падал на обледеневших пятачках земли. Колени кровоточили, на лбу расцвела ссадина, но Ричард все-таки дошел. Убедил старого лекаря прийти в замок. И опоздал. Он понял не сразу. Айрис стояла у комнаты Неллы бледная, полуобморочная, прижимала к груди погодок, что рыдали в голос. Матушка смерила сына злым взглядом. А сквозь крохотную щелку можно было с трудом рассмотреть укрытое пыльной простыней тело. Ричард тогда оттолкнул Мирабеллу от двери. Не верил. Не хотел верить. Как так? Как так?! Он тряс остывшее тело за плечо, звал Фенеллу по имени, пока его грубой рукой не оттащил Отец Маттео. — На все воля Создателя. — нараспев прошептал мужчина. Мать тем временем взашей прогнала лекаря. Он плюнул ей под ноги, пообещав никогда больше не приезжать к столь радушным хозяевам. Ричард же смотрел на эти мерзкие лица и чувствовал как по венам струится невиданная раньше недетская ярость. Не в силах бороться с ненавистью в душе, Ричард не по возрасту заголосил и впился зубами в масляную ладонь на своем плече. Отец Маттео заорал и заколотил здоровой рукой по русой, припорошенной снегом голове. В итоге Дикон отлетел на кровать, едва не сбив покойницу на пол. С пальцев мужчины капала густая темная кровь, он осел по стене вниз, воя на высоких нотах. Мирабелла же вмиг сбросила личину мученицы и с размаху влепила ему пощечину. Поцарапала ногтями кожу. Ричард же все сидел и давился криками. С уголков губ капала пена и кровь. Он швырял в мать вещи, проклиная ее. — Как ты могла? Это твоя вина! Нелюди! Все вы нелюди! Одинаковые! Ненавижу! За что? За что?! Угомонили его слуги. Парочкой крепких пинков, что аж дух выбило. Остаток недели наследник Окделлов провел в одиночестве. Без еды и воды, в духоте и тесноте. Мирабелла приказала запереть сына в темной подсобке с низким потолком. В наказание за истерику и непослушание не пустила на похороны родной сестры. А как выпустила — высекла в первый раз и отправила молиться. Возможно Ричард с горя и натворил бы чего не надо. Разбил бедовую голову об алтарь и больше никогда бы не страдал. Но через пару часов в молельню прошмыгнула мышкой зареванная Айрис. И Ричард словно от морока очнулся. Сразу же устыдился подобных мыслей. Плакать и переживать надо не о мертвых. Отцу и Фенелле сейчас хорошо в рассветных садах. Ни холода, ни голода, ни пресловутых долгов перед всеми. Только умиротворение. Плакать и переживать надо о живых. Айрис до утра грела его утащенной у матери шалью и совала кусочки подсушенного хлеба под нос. По впалым девичьим щекам текли слезы. Она ничего не говорила, только жалась к его груди. Ричард гладил светлые непослушные волосы, обнимал худощавое тельце, и шептал ей пустые, возможно лживые обещания. На рассвете сестренка убежала обратно, чтобы не попасться. А примерно через полчаса пришел Отец Маттео и Мирабелла. Старик показушно тряс перевязанной рукой, а мать сверкала злющими провалами глаз. — Вы поняли свою вину, сын мой? Ричарду захотелось кого-нибудь из них убить. А лучше обоих. Но желудок прилип к позвоночнику от голода, голова раскалывалась, а ноги и руки сводило в ужасных судорогах. И он промолчал. Склонил покаянно голову, пообещав себе при первой же возможности выслать женщину в монастырь, а Отца Маттео сгноить в подвале. С тех самых пор Ричард и выучил себя смиренно терпеть. Терпеть, чтобы набраться сил и возможностей. Чтобы стать опорой тем, кто нуждается в нем. Но, Создатель, как же это было трудно… От очередного удара Ричард едва не теряет сознание. Возвращение в реальный мир из собственных мыслей оказалось болезненным. В этот раз розга укусила плоть около пяток. Видимо Арамона решил его раскрасить с ног до головы. Спину и ягодицы словно огнем обожгли. — Капитан, остановитесь! На нем места живого уже нет! — срывается на крик Арно. — МОЛЧАТЬ! — рявкает Арамона. — Это несправедливо… — хрипит Валентин. Ричард еле уловимо улыбается уголком обкусанных до крови губ. Ощущать поддержку приятно. Дома за него разве что Айрис могла вступиться. Эдит и Дейдре маленькие, зашуганные, жизни до восстания почти не помнят. Да и где это видано, чтобы девица за рыцаря грудью на алебарду бросалась! Оказывается это приятно. «Не закричу…умру, а не закричу!» — думает Ричард, глотая слезы. То ли шестую, то ли седьмую розгу из жирных рук Арамоны вырывает Норберт, едва не ломая тому пальцы. — Хватит! — Ты щенок, на кого руку поднял??? — вопит Арамона. — Ты есть большой Швайн! А Эстебан есть большой лгун! — Я и тебя высеку!!! — Попробуй. — делает шаг вперед Иоганн, поддерживая брата. — Будешь иметь дело со всем Бергмарк! Спорить с двумя крепкими горцами себе дороже. На полу уже корчится парочка нерасторопных слуг, что были призваны удержать злющих унаров. Катершванцы не выдержали первыми. А за ними потянулись и остальные. Диковатые кэналийцы шумели словно целый табор. Арно сыпал проклятиями, поддерживая белого как мел Валентина. Даже некогда довольный Эстебан стоял зеленый от ужаса. Вид чужой крови видно сбил с него спесь. Ради подобного зрелища стоило повернуть голову, тревожа истерзанную шрамами спину и шею. — Я вам всем задам!!! — продолжал визжать раненной свиньей Арамона, но всем уже было на него плевать. Когда путы Ричарда разрезаны, он пытается сесть, но от очередной вспышки боли темнеет в глазах. Он со стоном оседает обратно. - Не спешить Рихард. Мы поможем. Сейчас. Сейчас… Близнецы осторожно опускают его ноги на пол. Подхватывают под грудью и осторожно ведут до ближайшей кельи. Это оказывается келья Арно. В голове шумит, Ричард с почти томным вздохом ложится на кровать. Узкая и жесткая, а все равно мягче лавки. — Ричард, ну ты как… — слабо шипит Валентин. Вот прорвало-то на эмоции. — Терпимо. — не задумываясь врет Ричард. — Ребята, дайте ему воды! — берет себя в руки Придд. — И поите медленно. Не дай Создатель подавится. Арно осторожно поддерживает Ричарда за подбородок и плечи, помогая промочить горло. Прохладная вода никогда еще не казалась такой сладкой и вкусной. И пока ребята суетятся над ним, Ричард проваливается в тревожное забытье.