Новогодняя

Возможно, идея Днепровского собрать все свои города на праздновании в одном помещении действительно такая себе? Потому что, быть честным, он уже начинает потихоньку жалеть о том, что собрал тут вообще всех, начиная от восточных, заканчивая Западом. А как известно в этих кругах – вторые первых не жалуют особо, а эти отношения взаимны и с другой стороны. Львов за меньше чем час нахождения тут успел уже сцепиться с Днепром, но благо рядом оказались другие и разняли эти два ходячих конфликта. Причина была до смешного банальной, они уже и не вспомнят подробности, но даже столь обычные бытовые вещи могли вывести из колеи и так хлипко держащуюся на ногах психику. Что Дима точно успел понять, так это то, что Львов в принципе опасно оставлять с кем-то кроме Франковска и Тернополя. И причина тоже была ему ясна, однако Галицкий слишком упёртый и вряд ли смилуется над другом, чтобы обсудить все свои загоны. По крайней мере, на Востоке тот пользуется довольно критичной репутацией. Оно и не удивительно, учитывая сколько всего было сказано между ними и какая пропасть там уже образовалась. У Лёвы часто возникают мысли, что его вообще нигде и не жалуют, разве что только западные города готовы с ним на равных разговаривать и не строить из себя высших. Кто-то принёс с собой и включил ночник с эффектом ночного неба, а еще громкие колонки, ведь у Киева не нашлось таковых достаточной громкости. Радовало хоть что-то: ребята веселились и, кажется, проживали свою лучшую жизнь. Галицкий туманный взгляд отводит в сторону с нервным выдохом, нет смысла наблюдать за чужим весельем, когда в голове отнюдь не радостные мысли. В фужере всё ещё плескаются остатки сладкого шампанского, от этой приторности губы неприятно быстро сохнут. А сейчас гуляет глазами по комнате, целенаправленно выискивая кого-то в полумраке. Того, кого всегда неосознанно ищет среди толпы, и находит ведь. У дальней стены на диване в уголке свернулся задремавший Кирилл, положив одну ногу под себя, а вторую свесив на пол. Лев быстро оборачивается и, убедившись, что остальные слишком заняты другими делами, быстро ретируется со своего места. Еще никогда так аккуратно он не садился на диван, страшась даже лишнее движение сделать, только бы не разбудить. Всё, лишь бы полюбоваться им еще хоть немного. Миловидное спокойное лицо, не выражающее тех привычных харьковских эмоций, расслабленно приоткрытые губы малиновые и тихое сопение под ухом заставляли Льва на месте застыть, не в силах пошевелиться и оторвать глаз. Кирилл определённо красивый, и отрицать это никто бы не осмелился. Степень его привлекательности оценили даже Киев с Одессой, пусть даже он сейчас в стельку пьяный, в футболке с тупым принтом и разноцветных носках. Но зацепить Харьков мог отнюдь не только внешне. Даже для Львова, самой столицы святой Галичины, Кирилл был буквально эталоном языка и культуры. Он бы мог уже, наверное, несколько трактатов исписать о нём, почему и как он такой идеальный и красивый. Пусть у Лёвы дома куча стопок неотправленных писем без адресата и исписанных тетрадных листков песнями и стихами, пусть сердце невыносимо больно терзается при каждом воспоминании, а случайно оказаться слишком близко с ним ощущается как стоять в сантиметрах от бушующего пламени, Лев не сможет иначе, физически больно станет, коли только задумается. Не сможет забыть или начать игнорировать, им ведь в любом случае придётся работать вместе. А Галицкий продолжит тихонько ошиваться рядом, хвостиком того преследуя. Ходить на собрания с одной только целью, пролистывать ленты соцсетей без интереса, но задерживаться подолгу на его аккаунтах, лежать по ночам после очередной истерики в опустошении – да, он просто мазохист. Золотые глаза сияли ярче гирлянды на ёлке, глядя так умиленно на свой объект воздыхания и часто моргая, чтобы смахнуть мелкие прозрачные капли. Он и в силах пошевелиться-то не был, не то что взгляд отвести, пока сердце так громко стучало в ушах и дыхание прерывалось. Ну почему для Кирилла он пустое место? Перечеркнутая клеточка в тетради, пропущенная буква в слове и, кажется, самый неприятный человек его жизни. Что еще нужно сделать, чтобы показать то, что уже на протяжении более чем века таит в себе Львов? Он не из тех, кто будет просто бездумно кричать «обрати на меня внимание!», ведь Харьков не такой, как остальные. С ним нельзя по-простому, потому что он всё равно не поймет. Сколько еще намёков должно изойти от Лёвы, чтобы до того наконец что-то таки дошло? Если с любым другим человеком он не будет церемониться и сюсюкаться, а просто пошлёт куда подальше и забудет, то с Кириллом так нельзя-я, нет. Да, Харьков просто до невозможности тупой, с эмоциональным интеллектом ниже зубочистки, но взамен этому природа-матушка не обделила его всеми остальными прекрасными качествами мира. Такой величественный, недосягаемый и идеальный, тут можно подобрать хоть сотню эпитетов и завуалированных описательных метафор. Лев просто медленно умирает, умирает от этого всего, но признаться не признает. Дима немало давал тому намёков, что можно было бы и обсудить его чувства, они ведь не чужие друг другу люди в конце концов, да и проблема у них двоих одна – убийственная любовь. Вот только у Киева добивочный фактор: смерть, а у Лёвы: невзаимность. Мысленная пометочка «никогда не признавайся, идиот» висела перед глазами примерно всё то время, что его сердце бьется и в конечном итоге разбивается вдребезги. И если бы только Кирилл знал, какую боль он причиняет каждый раз, когда начинает ехидничать и язвительно подкалывать его, посылать воздушные поцелуйчики, от которых не хочется отворачиваться, даже если они наполнены ненавистью. Мазохизм – привычное дело