Речи Высокого

Il faut défaire ce que nous sommes

      Великий чертог затих. Густая тишина наполнила залы, где ещё недавно гремел властный голос Одина. Воздух, прежде раскалённый от потоков магии, пронизывающих его, теперь был спёртым и неподвижным, словно время тут застыло. Словно даже Норны погрузились в бездействие и перестали ткать бесконечное полотно судеб людей и богов. Впервые кому-то удалось сломать судьбу. И теперь на месте Всеотца сидел он — Хеймдалль.       Кресло неудобное. Точно материал, из которого оно сделано, отторгает его. Холодные, изгибы впиваются в спину. Оно создано для иной осанки, иного роста, для веса иной судьбы. Его пальцы сжимают подлокотники в виде вороньих голов, но вместо должного ощущения власти он чувствует лишь следы чужих прикосновений на кончиках пальцев.       По обе стороны, на чёрных, отполированных до зеркального блеска жердях, сидят Хугин и Мунин, поглядывая с опаской на нового хозяина. Их крылья не шелестят. Они не каркают. И даже лапки их неподвижны. Они словно безмолвные тени, а взгляды их маленьких смородиновых глаз прикованы к Хеймдаллю. Он не находит в них ни одобрения, ни покорности. Но они ждут. Ждут первых слов, первого приказа, первого звучания голоса нового хозяина, чтобы пронести его по Девяти Мирам. И Хеймдалль чувствует — тишина меж ними натягивается, как тетива.       — Я не предавал его, — Хеймдалль обращается к закрытым дверям кабинета, и Хугин и Мунин оживают: они каркают почти одновременно.       Он избирает их как свидетелей своей исповеди.       — Сама мысль о предательстве отца была для меня невозможной.       Хеймдалль усмехается. Ему трудно поверить, что он говорит это вслух. Но это не просто слова. Этими словами он, как заклинанием, открывает двери собственной памяти и заходит в полную воспоминаний кладовую.       — Эту мысль изгнали из самой ткани моего бытия ещё с пелёнок. Она была противна моей природе. Подобно тому, как лёгкие отказываются дышать, а сердце — биться. Один был для меня не просто правителем. Он был смыслом моей жизни.       Хеймдалль обращается взором к шраму на предплечье от Драупнира. Всё ещё болит, хотя уже не столь часто и сильно.       — Он был… константой. Служение ему — аксиомой. Предательство — нарушением законов мироздания.       Он позволяет себе лишь горькую усмешку, не найдя ответа в глазах Хугина и Мунина, которые сейчас так похожи на глаза отца… изучающие, любопытные, впивающиеся в саму душу…       — Меня вёл страх. Всегда страх. Не тот, что появляется перед лицом боли или смерти. Не примитивный страх попасть под горячую руку Тора или стать объектом насмешек Бальдра… нет. Всеотец гневался иначе. Его гнев — это ледяное безмолвие. Я боялся его равнодушия, я мечтал всегда следовать под лучами его внимания. А его разочарование было хуже, чем быть сброшенным в бездну Гиннунгагап. Ибо любое разочарование стирало самый смысл моего существования.       Взгляд Хеймдалля скользит по таинственным образам, вырезанным в древесине стен. Они свидетели его падения и возвышения.       — Плевать на болотистый Ванахейм с его вечно лелеемой обидой. Плевать на Йотунхейм и Йотунов с их даром пророчества, что не смогли защитить собственное будущее при всех их возможностях. Класть и на Альвхейм с их мелочной войной за свет, который они же и осквернили. Что до чужого гнева, до чужих страданий? Всё это было пылью, которую сметали в пировальном зале метлой мидгардцы. Отец был прав. Сила в порядке. А порядок должны блюсти те, кто обладает ясностью зрения. Такие, как я.       Его рассуждения прерывает бестактное замечание Мимира: «Лучше быть предателем, чем шавкой Одина».       Хеймдалль сжимает кулак так, что костяшки пальцев белеют.       — Проклятый старый хрыч, — он смотрит на дверь, и на её месте зияет пустота. — Он, как всегда, зрит в самую суть. Я был идеальным псом. Послушным, свирепым, зрячим. И я… я гордился этим. Гордился местом у его ног, что он выделил для меня. Гордился тем, что охраняю порог его дома. Он научил меня видеть всё: замыслы, тайные шаги, тонкие сплетения судеб… и в то же время отнял у меня зрение. Я не видел цепи, что сдавливала мою шею. Цепь моего страха, которым Всеотец выдрессировал во мне безукоризненную преданность.       Воздух кабинета кажется Хеймдаллю ядовитым.       — Но даже самая преданная шавка забывает свою любовь, если видит слабость хозяина. Если видит, что его «мудрость» — ложь, склеенная из осколков, как многократно разбитая ваза. А «порядок» — панический страх взять контроль над судьбой, приближающей его к Рагнарёку. И когда появляется тот, кто не страшится сломать веками установленные правила, чья ярость понятнее, проще и страшнее любого коварного замысла… инстинкт самосохранения просыпается даже в боге. И он побеждает самую изощрённую дрессировку.       Хеймдалль прислушивается к посторонним звукам, представляя, что сюда уже врываются отряды эйнхериев, призванных служить Всеотцу, — ещё одни шавки на замену таким «поломанным» как Тюр, Хеймдалль и Тор. Но он не чувствует страха и необходимости бежать.       — Мысль о предательстве отца была для меня невозможной. Да. Пока однажды предательство не стало единственно возможным выходом. Но этот выход пах не свободой. Он пах кандалами, пеплом и кровью. Как темница, в которую заключили Тюра, когда он посмел предать Всеотца и отказался выполнять роль бога войны.       Боль в плече останавливает поток его слов. Хеймдалль жмурится, трогает пальцами ноющее место. Он знает — всё зажило. Как на собаке. Знает, что там лишь шрам, уже затянутый, и эта боль ему нравится. По той простой причине, что боль — напоминание о том дне, когда он обрёл настоящее видение.       — За моими способностями скрывалась слепота. Отец всегда твердил: «Ты видишь лишь вершину айсберга, но забываешь подумать о том, что скрывается под толщей воды». Лишь теперь мне ясно: это констатация моего главного недостатка, который отец в себе искоренил, а во мне взрастил.       Поборов боль, Хеймдалль вновь открывает глаза и видит, как пальцы правой руки сжимают подлокотник до лёгкого хруста древесины.       — Я ничего не видел за яростью в глазах Кратоса. Мне казалось, что он бесхитростен. И тогда… в наказание за мою ошибку… Драупнир вонзился в мое плечо. Тогда впервые я услышал тишину. Оглушительный поток чужих мыслей, что окружал меня, смолк. Впервые ясно и чётко я распознал собственные мысли, не отфильтрованные страхом перед неодобрением отца или его волей. Впервые в жизни я осознал, что эти мысли были заперты на замок, ключ от которого у меня отняли. Мой палач стал для меня освободителем. Он не просто ранил меня. Он выпустил моё настоящее «Я». Именно благодаря ему я осознал, кем я на самом деле могу стать. И невидимый золотой ошейник стал мне противен.       Хеймдалль делает глубокий вдох, чтобы прервать мучительные воспоминания о боли, которой он никогда не познал бы без Кратоса.       — Я сделал это. Встал на колени. Позорно. Добровольно. Но не для того, чтобы вечно стоять на них, а чтобы подняться. Я говорил ему о тайне, о предательстве Одина и умолял, как побитый щенок, сохранить мне жизнь. Мне открылась способность мыслить, и в моей голове, теперь ясной, как летнее небо, родился план, подобно тому, как родился мир из крови Имира. Замысел такой совершенный в своём коварстве, что, мне казалось, от него содрогнулись нити судьбы в руках Норн.       Хеймдалль разжимает пальцы и смотрит на ладонь, словно впервые видя её.       — Фрейя скрежетала зубами от ненависти, и всё же спасла мою руку. До сих пор чувствуются отголоски её магии в мышцах. Она делала это не для меня, а ради мести, ради осуществления плана, которым я с ними поделился.       Усмешка сама наползает на его обветренные губы, когда он вспоминает следующий акт этой комедии.       — Когда мальчик и отец вернулись к своим друзьям, пока я зализывал рану в лагере Фрейра, они разоблачили Лже-Тюра. Мне бы хотелось видеть своими глазами эту сцену… этот триумф. Но теперь это мне только снится. Вместо этого мне довелось хлебнуть сполна ненависти Брока и Синдри.       Хеймдалль откидывается на спинку кресла, принимая позу, в которой часто пребывал Всеотец.       — Пока мы притирались друг к другу, Один считал меня мёртвым. Погибшим в бою с Кратосом. А я тем временем учил Атрея его фокусам с перевоплощением.       Хугин и Мунин резко наклоняют свои головы, рассматривая Хеймдалля.       — Да, я был хорошим наставником! — Хеймдалль хлопает ладонью по столу. — Под моим началом он не просто менял облик, как оборотень, он «становился» другим. Он часами отрабатывал мою походку, интонацию моего голоса и взгляд. И он стал поразительно хорош! Достаточно хорош, чтобы обмануть того, кто мнит себя Всевидящим.       Хеймдалль вспоминает, как он вернулся в этот зал. Когда мальчик полукровка, движимый благородным намерением помешать Одину завладеть тайнами Маски, решил вернуться в Асгард, план его замкнулся. Атрей в его обличье властно втолкнул Хеймдалля в облике самого Атрея к ногам Одина.       Ох, это фарс был великолепным спектаклем. Лже-Хеймдалль говорил с бахвальством о хитрости, о притворной смерти, о похищении Локи. А он, сидя на коленях, видел, как в глазах Всеотца вспыхнуло пламя не гнева, а дикого любопытства.       — Я ждал, что он похвалит «Хеймдалля» за его коварный продуманный до мелочей план, ждал, что расскажет, как он оплакивал своего дорогого сына. Ждал его объятий… Но этого не произошло.       Вместо этого Всеотец бросился к Лже-Атрею. Он торопливо развернул узлы на его запястьях и высвободил из пут:       — Что за безобразие, Хеймдалль?! — и в его голосе гремело возмущение, кипучая досада. — Как ты смеешь так обращаться с моим любезным гостем? С тем, кто помог мне найти ключ к великой тайне!       Он отшвырнул веревку и положил руку на плечо «Атрея», а его взгляд, полный какого-то почти отеческого тепла, был обращен к нему, к мальчишке, а не ко мне. Не к сгинувшему в болотах Ванахейма сыну, растерзанному спартанцем.       И в тот миг, стоя в чужом обличье, я все понял.       Вся моя жизнь, вся моя преданность, вся боль от раны, что я принял, служа ему… всё это оказалось пылью. Он не просто не любил меня. Он даже не считал меня сыном. Я был функцией. Сторожевым псом, которого держат на цепи.       И в этой леденящей тишине собственного краха, глядя на спину своего отца, который утешал моего врага, моя решимость стала острее алмаза. Мне не нужен был его трон. Я никогда не мечтал о его власти. Я возжелал стереть с Девяти миров самую память о нем. И я догадался, как это сделать. Я подал ему маску…       Грохот тяжёлых шагов в коридоре прервал его речь. Дверь распахнулась, и в помещение влетел запах озона, смешанный с перегаром. Тор, с растрёпанными волосами, застыл на пороге. Его взгляд вперился в Хеймдалля, а затем упал на тело Одина, распростёртое на полу.       Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Хеймдалль — с холодным равнодушием нового владыки, Тор — с нарастающим ужасом непонимания. Его пальцы заискрились молниями, сжимая рукоять молота.       — Что здесь происходит? — в его голосе уже зрела гроза.        Хеймдалль в ответ тихо рассмеялся.       — Ты что… ты… убил его! — проревел Тор, и стены содрогнулись от его возгласа.       Мьёльнир на мгновение вспыхнул ослепительным светом.        Хеймдалль медленно поднялся из-за стола.       — Технически он сам убил себя, — он пожал плечами. — Врал. Насиловал. Грабил. Убивал. Пытал собственного сына, а других посылал на смерть. Не уважал семью… мне продолжить?       — Гм… — Тор задумался.       — Он сам вырыл себе могилу, — Хеймдалль переступил через бездыханное тело отца. — Я лишь подтолкнул его. Он так жаждал заглянуть в Разрыв, познать то, что ему не положено. И я любезно предоставил ему такую возможность.       Тор смотрел на брата, и в его глазах читалась пустота. Он ничего не понимал.       — Маска? — пробормотал он, опустив молот.       — Маска, — кивнул Хеймдалль, и на его губах заиграла тонкая улыбка. — Та самая, что так усердно собирал полукровка. Я лишь… слегка ее доработал. И когда он, наш великий и непобедимый Всеотец, вгляделся в ту трещину, которую так жаждал… она вгляделась в ответ. И забрала свою цену. Второй глаз.       Хеймдалль остановился прямо перед братом, пожиная плоды его немого ужаса. Тор посмотрел на шею отца, на которой уже запеклась кровь. В его мыслях пронеслось: «Маска?». Смертельно хотелось рассказать ему в деталях как погиб отец, что маска была лишь началом конца, но он не стал — Тор не настолько глуп.       — Не трать попусту гнев, брат, я того не стою, — Хеймдалль похлопал его по плечу и встал рядом. — Он пал жертвой собственных амбиций.       Он выдержал взгляд ледяных голубых глаз брата, в которых ярость бури медленно сметала предрассудки, уступая место чему-то иному, более сложному. Он видел, как в них зарождается искра. Это не было одобрением, но… пониманием. Озарением.       — Если так будет угодно асам, — нарушил молчание Хеймдалль, его голос звучал ровно и властно, — то мы проводим его, как подобает провожать конунга. Погребальный костёр на драккаре, золото, оружие, шлюхи, берсерки. Мир запомнит его великим. Миф о нём затмит саму личность.       Тор покачал головой. Он сам переступил через тело отца, будто отсекая прошлое, отринул клятвы.       — Тебе известно, что по всем нашим законам за твоё признание тебя следует убить на месте, — его голос был хриплым.       Наступила тяжёлая пауза. Воздух снова натянулся, как тетива. Хеймдалль не дрогнул, готовясь ко всему.       И тогда он протянул руку и с глухим стуком, который отозвался эхом по всему залу, поставил Мьёльнир на стол. Древесина треснула под тяжестью божественного металла. — Но я убью любого, кто посмеет выступить против тебя, — без тени сомнения произнёс Тор и взглянул на брата.       Не братская любовь, не семейная нежность. Лишь суровый договор: признание силы и правды. Он видел в брате не убийцу отца, а врачевателя, вскрывшего рану и извлёкшего гной, отравляющий всех.       Хеймдалль кивнул, приняв условия Тора.       — Я бы повторил это снова и снова, — сказал он тихо.       — Тогда правь, брат, — произнес он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. — И правь мудро.       Хеймдалль снова взглянул на молот, оставленный Тором на столе. Теперь эта вещь не угрожала ему, а стала свидетелем нового союза, купленного ценой отцеубийства.       Послышались шаги нескольких человек. Они повернулись ко входу и увидели застывших на пороге Кратоса и Фрейю. Королева валькирий подбежала к Одину, пала на колени, и в первое мгновение можно было решить, что она собиралась оплакивать тирана, но затем она встала и сплюнула ему прямо в пустую глазницу.       Спартанец с откровенной неприязнью посмотрел на труп Всеотца. Но затем его взгляд стал бродить по залу.       — Где Атрей? — сухо спросил он.       — Он вместе с Труд в комнате, — вместо Хеймдалля отозвался Тор.       — Ты сдержал слово, — в голосе Кратоса проскользнуло уважение.       — Его жизнь была вне игры, — Хеймдалль смотрел в его глаза, но воспоминания о той схватке уже не маячили в его голове.       — Да, но твоя игра только начинается, — подал голос из-за спины Кратоса Мимир. — Ты в курсе, что за тобой уже идёт охота эйнхериев? Они не примут нового короля.       — Пусть охотятся, — Хеймдалль пожал плечами. — Собаки опасны, только пока не знаешь их повадок. А я… я знаю о псах всё, Мимир.       Фрейя, до сих пор молча наблюдавшая за их разговором, наконец, заговорила:       — И в наследство тебе остался бурлящий котёл, Хеймдалль. Девять Миров ненавидят Асгард ещё сильнее, чем прежде, и новость о гибели Одина заставит их пойти в наступление.       Хеймдалль коварно улыбнулся и подмигнул ей дерзко, вызывающе.       — О, Фригг, — назвал он её именем, каким её всегда звал только Один. — Так мило беспокоишься обо мне. — Он облизал губы — давно хотелось что-то выпить, по крайней мере, повод представился. — Ты правда думаешь, будто я не вижу? Но я не Всеотец. Мне не нужно скрываться от пророчеств. У меня всё схвачено.       Прежде чем они что-либо успели ответить, он провёл рукой по воздуху, сжал в кулак и раскрыл его: в ладони возник маленький шар с руническим словом: Локи. Лёгким движением запястья Хеймдалль бросил сферу, и та попала в руки Кратоса.       — Я отправлюсь на поиски того, что он считал потерянным. За оставшимися великанами.       Все притихли в зале и молча переглянулись.       — Ради чего? — резко спросила Фрейя. — Чтобы добить их, забрать все их тайны, как хотел он?       — Предложить им то, чего их лишил мой отец, — ответил Хеймдалль, и взгляд его стал острым, как клинок. — Дом. В обновленном Асгарде. Их знание, их дар прозрения… они будут служить не тирану, жаждущему власти. И я намерен управлять лучше. Начну с тех, кого твой любезный бывший муж считал лишь прахом под ногтями.       Хеймдалль повернулся к Кратосу:       — Возможно, когда-нибудь, полукровка захочет помочь мне их найти. Двери в Асгард для него всегда открыты. В конце концов, — он вновь уселся в кресло Одина, и тень улыбки тронула его губы, — некоторые из них, возможно, уже здесь.       Его взгляд скользнул поверхностно по всем присутствующим, и их мысли приглушённо звучали в его голове. Он чувствовал яснее, чем раньше, их волнения, их страхи, их сомнения. И тогда взор его миновал Кратоса и Фрейю и последовал к тому месту, где возникли Атрей и Труд. Последняя в упор смотрела на Хеймдалля. Не на мёртвого Одина, не на отца, не на Кратоса, а на него. Хеймдалля.       Она смотрела без страха. В глубине таких же холодных, как у её отца, глаз плескалось нечто сложное, многослойное, чего от этой девчонки он не ожидал. Она умело подавила вихрь эмоций, который её обуял.       Мгновенно, по привычке, Хеймдалль обратил свой дар внутрь нее, пытаясь проникнуть в её мысли. Он ожидал услышать что угодно: гнев, смятение, тревогу за будущее, может, даже крохотное одобрение…       Но ему ответила тишина.       Его встретила не пустота глупца, а плотная, возведённая стена. Очертания, смутные тени мыслей носились перед его глазами, но разобрать в них слова — невозможно.       Но это не вызвало раздражения. Отнюдь. В нём взыграл азарт, острый, как удар серпом… Адреналин, который не шёл ни в какое сравнение с тем, что он ощутил со времён боя со спартанцем.       И Труд понимала, что он пытается и не может.       — Труд, — обратился он к ней, и это обращение прозвучало выстрелом. — Мы с твоим отцом пришли к соглашению. Асгард будет изменится с этого часа. И мне потребуются способные помощники. И ты… как раз можешь им стать.       — Ну уж нет, — Тор выступил, закрыв её своей рукой.       Труд выпрямила спину, выглядывая из-за него, и Хеймдалль понял — она приняла его вызов.       — Я помогу, но не тебе, — несмотря на отказ отца, она пролезла снизу под его выставленной рукой и встала перед столом, за которым возвышался Хеймдалль. — Асгарду нужна сила. Сила, что возведёт стены крепче прежних. И я буду такой силой.       Хеймдалль изучающе склонил голову. Казалось, он взвешивает каждую крупицу ее решимости.       — Хочешь быть силой? — переспросил он. — Тогда следует начать с основ: с дисциплины.       Он повернулся к Фрейе, игнорируя удивленный взгляд брата.       — Твои валькирии, Фригг. Их осталось не столь много, но они способны научить девчонку азам. Они теперь не служат моему отцу или Асгарду — они служат всем Девяти мирам. Пусть возьмут мою племянницу под крыло.       — Экий ты прыткий. Не успел Один остыть, как ты уже берёшь в руки поводья, — заметил Мимир.       — Он берёт их по праву, — Кратос подошёл ближе к столу. — Но не забывай о том, что случилось с твоим отцом, Страж. Не дай его трону так же вскружить тебе голову.       — Ох, — Хеймдалль гулко рассмеялся. — Единственный, кто мог вскружить мне голову, пал от моей руки. — Он протянул ладонь навстречу Кратосу и его сыну.       Некоторое время Кратос не решался протянуть руку в ответ, но всё же рукопожатие свершилось. И все ушли, оставив Хеймдалля наедине с собственными мыслями, которые ему так понравилось слушать.