Заебался улыбаться

Тонет в море алкоголя Неудавшееся счастье. Заебался улыбаться, Заебался улыбаться

Когда Антон в шутку сказал, что «дирёжи» — это конкурирующая организация, никто и подумать не мог, что тот будет так близок к истине. Пожалуй, не догадывался об этом даже сам Антон. Широко известно в узких кругах, что слухи о самом Антоне и Арсении — не такие уж и слухи, это факт. Этакий секрет полишинеля. Явление под названием «дирёжи» было на совершенно другой ступени, это было всем очевидно. Любому, кто имеет глаза. По крайней мере, самому Диме так казалось. Потому что не может быть, чтобы между тем, что есть у Шаста с Арсом, и их с Серёжей дружбой было хоть что-то общее. Дима, будучи человеком интеллектуально развитым, как правило старается проникнуть в суть явлений, а не просто бездумно их порицать. Так что да, он посвятил определённое время изучению вопроса о том, что их фанаты имеют в виду, когда придумывают эти странные слова, слепленные из имен и фамилий. Результаты его маленького исследования оказались довольно утешающими, потому что выяснилось, что это просто попытка как-то структурировать всё и охарактеризовать динамику, а вовсе не намёк на гейство. Нет, с гейством как таковым проблем у Димы не было, дружил же он с Антоном как-то со школы. Но он-то сам примерный семьянин — заботливый отец и любящий муж. Тут уж не до гейства как-то. Так, по крайней мере, Диме всегда казалось. Нет, у него и правда был Серёжа, глупо было отрицать присутствие Матвиенко в его жизни. Вечно опаздывающий, до невозможности уютный и, как ни странно, надёжный. И да, Дима был вовсе не прочь быть с ним «дирёжами» до тех пор, пока это просто характеризовало дружбу. Диму всё устраивало, его не тянуло закатывать глаза и яро против чего-то протестовать. Более того, попытка отрицать «дирёж» как явление отчего-то ощущалась предательством Матвиенко. А это было бы совсем по-скотски и ничуть не оправдано. Так что да, когда Антон шутит про конкурирующую организацию, Дима не испытывает ничего, кроме доброго веселья. Хочет, конечно, сказать, мол, куда уж нам с вами конкурировать. Но не может себе этого позволить. Слишком толстым получится намёк, а это не его тайна, чтобы разбрасываться такими неосторожными высказываниями. Куда сложнее становится ситуация, когда всё начинает катиться по пизде. А оно начинает, и делает это с какой-то невероятной скоростью, словно лавина. Дима не считает себя алкоголиком. Но он пьёт, потому что ему горько и больно. Потому что внутри разъедает, щемит где-то под рёбрами и воет сиреной над ухом. Он всё чаще приходит домой под утро с перегаром, зябко ведя плечами под каждым неодобрительным взглядом Кати. И, наверное, можно было бы делиться этой грёбаной болью с собственной женой. Той самой женой, которую сам в массмедиа всегда выставлял едва ли не идеальной. Вообще-то и правда отличной и понимающей женой. Только вот Диме не хочется сочувственных взглядов Кати. Диме не хочется выворачивать себя наизнанку и проговаривать всё словами через рот. А ещё Диме очень не хочется, чтобы дети видели его таким. И, как-то так вышло, что пристанищем его и последним оплотом здравомыслия стала вовсе не жена, а, внезапно, Серёжа Матвиенко. Дима-то сам всегда считал себя неплохим актером. Всё-таки он хорош в импровизации как-никак. И во время одной из затянувшихся съёмок он отчаянно делает вид, что всё в норме. Даже не так, он так сильно пытается убедить себя в том, что всё нормально, что даже сам в это немного верит. А потом дурацкий Матвиенко берёт его под локоть на парковке, едва ли не силком затаскивает в свою тачку (очередную из) и безапелляционным тоном заявляет, что сейчас они поедут к нему. А на вопрос, какого, собственно, хуя, просто отвечает: «Потому что тебе это нужно». И, чёрт побери, это действительно оказывается тем, что нужно. Тем, что доктор прописал. Серёжа не требует ответов, не пытается залезть в душу. Просто ставит перед Димой бутылку отличного виски, чего как-то не ждёшь от непьющего человека, дружески похлопывает по плечу и садится рядом. А после третьего рокса встаёт, долго копается в шкафу с посудой, и выуживает из него пепельницу, что даже более неожиданно, чем виски. — Это откуда? — интересуется Дима глупо, боясь задать вопросы, реально жгущие глотку. — У меня раньше Арс часто останавливался. — Так он же не курит. Серёжа в ответ на это лишь загадочно молчит, неопределённо дёрнув плечами. И Дима понимает, что, кажется, не так уж хорошо знает своих друзей. Впрочем, неизвестно, в каком именно состоянии Арс останавливался у Матвиенко. Если в похожем, то, может, пепельница ему была очень даже нужна. — И это всё? В смысле просто поставишь пепельницу и разрешишь мне прокуривать твою кухню? — Да я вроде не мамочка, чтобы тебя отчитывать. И не жена. — И даже вопросов никаких не будет? — У тебя рот есть. Сам расскажешь, если нужно. Ничего, конечно же, Дима не рассказывает. Хочет, правда, но просто не знает как. Глупо открывает рот, в попытке выжать из себя хоть что-нибудь, желательно вразумительное. Но закрывает, чувствуя, что от одной лишь попытки пищевод сдавливает неприятным спазмом. Тем самым, что заменяет слёзы, потому что настоящие мужики не плачут, это всем известно. А Серёжа и правда не спрашивает, просто сидит молча рядом, потягивая из рокса янтарную жидкость, являющуюся на самом деле чаем. И, как это ни странно, спустя ещё три рокса с виски и четыре сигареты, Диму и правда отпускает. И неожиданно как-то всё это превращается в систему. Дима, заебавшийся от попыток притворяться в течение рабочего дня нормальным, просто едет к Матвиенко, а не домой. Пьёт, потому что боль, жрущая его изнутри, ничуть не ослабевает даже за несколько месяцев, и ничего не говорит. А потом, дождавшись, когда наконец отпустит, вызывает себе «бизнес» и едет домой. А дома Катя. И дети. Но в первую очередь Катя. Смертельно уставшая, с опухшим от слёз носом. Смотрит волком, хлопает демонстративно дверьми и бросается едким шёпотом колкостями. Шёпотом, потому что дети спят. Дети, которые в очередной раз уснули, так и не дождавшись отца с работы, ведь тот приехал в четыре утра. Было бы легче, если бы Катя просто решила, что он ей изменяет. В этом случае Дима бы точно нашёл правильные слова, чтобы доказать собственную верность. Только вот Катя в изменах вовсе не обвиняет. Её больше не устраивает, что Дима приезжает пьяный. А как не пить, если внутренности ежедневно перемалывает в фарш? А, может, конечно, не устраивает её то, что возвращается домой Дима под утро не только пьяный, но и немного умиротворённый. Словно бы тем фактом, что он смог найти поддержку где-то извне, он всё-таки предал их семью. И это ведь тоже измена, только совершенно другого плана. Дима не знает наверняка, что думает жена, а Катя никогда об этом не говорит. Спорит на повышенных тонах, да, но никогда не упрекает в том, что лежит на поверхности. Лишь в пресловутом алкоголизме, которого на самом деле нет. Есть только всепоглощающая боль, которую Дима и пытается утопить в алкоголе. Но о которой он Кате не говорит. Потому что, блядь, он и Матвиенко о ней не говорит. Но тот почему-то всё и без слов понимает. После очередного скандала, Дима не знает, какого по счёту, он принимает решение съехать. Потому что дальше так продолжать нельзя. Он ни в чём Катю не винит, но не может больше жить в такой обстановке. Нельзя вечно прятаться от своих проблем у Матвиенко. И, может, ему всё же станет лучше, если оказаться подальше от Кати и детей. Ему и так приходится слишком много притворяться на съемочных площадках. Не в плане импровизации, конечно же, это для Димы так же естественно, как дышать. Дело в попытках казаться нормальным человеком, которого не переёбывает болью. Человеком, которому приходится много смеяться и улыбаться. И дома это притворство лишь выходит на новый уровень, потому что Тео с Савиной ни о чём не должны знать. Потому что и дома он должен улыбаться, целовать детей в макушку и укладывать спать. А Дима заебался улыбаться. Так что да, он искренне надеется, что переезд поможет. Ничего серьёзного, просто тайм-аут. Дима просто надеется, что если не пытаться маскировать эту боль, а отдаться ей без остатка, её наконец удастся прожить. И тогда станет легче. Легче не становится. Напротив, переезд оказывается лишь началом конца. Дима больше пьёт, потому что теперь у него нет сдерживающего фактора в лице детей. А ещё               потому, что в пустой съёмной квартире у него нет никаких особенных развлечений, кроме как лезть на стены и медленно сходить с ума. Дима чувствует себя лягушкой, которую варят на медленном огне. Так любят описывать абьюзивные отношения. Мол, если опустить лягушку сразу в кипяток, она выпрыгнет. А если варить медленно, она ничего и не заметит. Хуйня это всё. Лягушка, если прибавлять температуру постепенно, будет чувствовать, как нагревается вода и разъедает плоть. Просто съебаться уже не сможет. Может, в этом и есть весь смысл метафоры. Дима не знает наверняка. Он вообще наверняка ничего уже больше не знает. Ну, кроме того факта, что ему невообразимо хуёво. Появившийся на пороге съёмной квартиры Матвиенко напоминает призрака. Настолько нереалистично он выглядит в этой холодной безликой обстановке. — Ты как тут…? — начинает было Дима, но даже договорить не может. И дело не в плетущемся от алкоголя языке, просто слова вдруг отказываются складываться в предложение. — Проездом, — заявляет Серёжа с кривоватой ухмылкой. И деловито, по-хозяйски даже как-то проходит в квартиру. Он не привёз с собой гору продуктов, вообще, откровенно говоря, приехал с пустыми руками. Но каким-то магическим образом всё же привнёс в безликую арендованную квартиру атмосферу своего ебучего уюта. Это его аура, что тут ещё скажешь. Дима сам ведь назвал как-то Матвиенко уютным, надёжно закрепив за ним этот эпитет среди фанатов. А теперь сам же в этом убеждается. Оно подкралось откуда не ждали. — Расскажешь, что происходит? — всё же интересуется Серёжа после неприлично долгой паузы. И вопрос его бьёт наотмашь. — Так ты же мне не мамочка, — вворачивает Дима шпильку против воли, потому что за долгие дни одиночества успел стать колючим как ёж. — И не жена. — Не жена это уж точно, — со смешком говорит Матвиенко, закидывая ногу на ногу. — Малыш, но я же лучше собаки. —Ты назвал Катю собакой? — выгибает бровь Дима в искреннем недоумении. — Это из «Карлсона». Но тебе видней. У меня есть ощущение, что она та ещё сука. — И мать моих детей, — предостерегающе говорит Дима. Но отбивается вяло и фальшиво. Может, ему нужно, чтобы кто-то поругал его жену, раз уж он сам сделать этого не может. Потому что да, Дима ничего не говорил. Но Катя никогда и не пыталась спрашивать. Как не попыталась и остановить, когда он показал ей ключи от съёмной квартиры. — Дети у тебя классные, — с абсолютно серьёзным видом заявляет Матвиенко. — Но мы сейчас вроде не о них. — А о чём? — Это ты мне скажи. Но Дима ничего не говорит. Наливает себе коньяка, пьёт, занюхивает рукавом, потому что закуски в доме нет, как нет и какой бы то ни было еды. За последние дни он как-то привык напиваться в одиночку. И инстинктивно готовится столкнуться с неодобрением в Серёжином взгляде. Потому что, ну, даже Катя не поняла. Вряд ли может понять непьющий Матвиенко. Но тот смотрит без осуждения, хотя и прямо. В его взгляде коктейль из сочувствия и участия ровно в тех пропорциях, что нужно. Дима не чувствует себя жалким, но ощущает впервые за долгое время, что его принимают. Со всем этим дерьмом. И Диму прорывает. Как если бы у смесителя сорвало резьбу и во все стороны полился кипяток. Он говорит, говорит, говорит и говорит. Обо всём. О боли, о Кате, о скандалах, о папе. О смерти. Дима говорит, сам не понимая, в какой момент спазм в пищеводе превращается в настоящие слёзы. Отчего-то перед Серёжей плакать совсем не стыдно. На следующее утро он, пользуясь связями, без которых в шоу-бизнесе, к которому они все относятся, как бы неприятно это ни было признавать, никак, Дима выбирает себе частную психиатрическую клинику. Госпитализируют его в тот же день. Из разговоров Дима понимает мало что, хотя и сам врач. Доктор, на котором вместо белого халата надет костюм-двойка, что-то говорит о депрессии и нервном истощении. Дима слушает его вполуха, думая лишь о том, что всё проебал. У него концерт на носу, а он ложится в психушку как последний слабак. Но всё-таки ложится, отчего-то чувствуя странную ответственность перед Серёжей. Возможно, дело в том, что он накануне перепил, но Дима готов руку на отсечение дать, что в какой-то момент вечера он позорно уткнулся в плечо Матвиенко, а тот успокаивающе гладил его по волосам. Фантомный поцелуй в висок кажется игрой больного рассудка, но депрессия вроде не должна вызывать таких галлюцинаций. В делирии вроде черти с белочкой приходят, а не целующие друзья. Так что, вероятнее всего, поцелуй в висок всё-таки был. Дима о нём предпочитает малодушно не думать. Но в клинику всё же ложится именно из чувства ответственности перед Матвиенко. Первым делом пишет Стасу, тут же устало выключая уведомления в чате с ним. Шеминов явно будет много писать, задавая вопросы, на которые у Димы нет ответов, так что к чёрту его. Потом пишет Кате, ведь они всё ещё не чужие друг другу люди. Пишет Серёже, собравшись с духом. Отчего-то сделать это сложнее всего, хоть у Димы и есть стойкое ощущение, что Матвиенко не осудит. И зачем-то пишет в Telegram-канал, сам от себя не ожидая этого акта душевного эксгибиционизма. Долго гипнотизирует взглядом черновик поста, но всё же жмёт на кнопку «отправить». У этого действия будут последствия, потому что он, блядь, медийный человек, такие откровения никогда не проходят без последствий. Но Дима чертовски устал всем врать. Он ведь лёг в клинику в попытке всё если не исправить, то хотя бы не усугубить, верно? Честность явно не будет лишней. Потом под влиянием лекарств всё смазывается в один долгий неприятный день. Диме пишут и звонят. Стас, Катя, Шаст, Арс, снова Стас, снова Шаст, снова Катя. Серёжа не пишет, и Диме остаётся лишь малодушно надеяться, что дело не в том, что он его в конец разочаровал. В один из дней приезжает Катя, привезя с собой детей. И встреча это неловкая, потому как оба пытаются притворяться обычной семьёй, но в этот самый момент оба же прекрасно понимают, что достигли конечной. Приезжает, внезапно, Дрон, чего Дима никак не ожидал. А однажды, когда Дима собирает очередной конструктор, чтобы хоть чем-то занять руки и голову, ему сообщают о новом посетителе. И это странно, потому что никто не изъявлял желания его навестить. Видеть Серёжу приятно до слёз, но Дима запрещает себе расклеиваться и ныть. Уж лучше очередной спазм пищевода, чем слёзы. Даже если это слёзы радости. Особенно, если это слёзы радости. Они не говорят о чём-то конкретном. Дима шутит о своём пребывании в психушке и жалуется на больничную еду, которая оказалась ужасной даже в частном реабилитационном центре. Серёжа рассказывает новости из внешнего мира. В какой-то момент слов не остаётся, и они просто сидят плечом к плечу. Дима курит, хоть врачи и запретили. Серёжа вертит в руках чёрт знает откуда и зачем взятую ручку. Тепло чужого тела приятно согревает. И впервые за долгие, долгие дни Дима отчего-то пиздец как счастлив. Куда больше, чем когда приехали Тео с Савиной, хоть это и неправильно. О приезде Матвиенко он даже рассказывает в Telegram-канале. Называет его жуком, прикрепляя забавное фотодоказательство. Дима думает, что, наверное, многие заметят, что Серёжа — единственный импровизатор, визит которого в психушку он задокументировал. Но, во-первых, остальные не приехали. И, хотя Дима их не винит, прекрасно помня о том, какие плотные графики что у Шаста, что у Арса, но похвастаться всё же особо нечем. А, во-вторых, Дима просто чисто по-человечески очень рад тому, что Серёжа приехал. И ему похуй, как это расценят остальные. Дни становятся похожими на сон. Долгий, неприятный и выматывающий. Дима не чувствует себя тем же человеком, каким был еще полгода назад. Но ему всё же становится легче. Настолько, что врач даже отпускает его на концерт. А после и вовсе выписывает, назначая медикаментозную поддерживающую терапию, предполагающую полное исключение алкоголя. И Дима даёт себе зарок действительно больше не пить, потому как прекрасно знает о последствиях смешения лекарств и алкоголя. В день выписки Дима с трудом упихивает все собранные конструкторы в пару спортивных сумок и собирается вызывать такси, потому что водить ему сейчас нельзя. Но с удивлением обнаруживает на парковке знакомую машину, в которой ездил не раз и не два. — Ты как тут…? — удивлённо спрашивает он у водителя, и это похоже на дежавю. — Стас сказал, — просто отвечает Серёжа, чуть пожав плечам. — Подумал, что тебе не помешает лишняя пара рук. Он легко подхватывает одну из сумок и деловито кладёт в багажник. Диме хочется сказать, что там вообще-то хрупкое (и весьма дорогое, потому что эй, вы вообще видели цены на «Лего»). Но язык предательски прилипает к нёбу, а в глазах пощипывает. Дима в этот день готовился к одиночеству, к которому, как человек, проживший в браке больше десяти лет, не привык. Но приехал Серёжа, и это перевернуло всё с ног на голову. — И куда мы сейчас? — уточняет Дима, забравшись на переднее пассажирское. — К тебе или ко мне? — ухмыляется Матвиенко, сделав нарочито томный голос. — Фу, — кривится Дима притворно. — Если ты так разговариваешь с девушками, то я не понимаю, как на тебя вообще кто-то ведётся. — Я уютный. Сам говорил. И с этим, конечно, не поспоришь. В тот день Дима впервые остаётся у Серёжи с ночёвкой. И впервые за долгое время вообще не пьёт. Сперва ему кажется, что это будет чем-то странным и неловким — сидеть в гостиной у Матвиенко без стакана с горячительным. Но находиться в одном пространстве с Серёжей легко и просто. И тот факт, что ближе к полуночи они оказываются тесно прижаты друг к другу на большом, в сущности, диване, на котором осталась куча свободного пространства, отчего-то не кажется неправильным. Утром, проснувшись в чужой гостиной, Дима вдруг чувствует себя целым и полным сил. — О, проснулся! — радостно восклицает вошедший в комнату Серёжа, скалясь белозубой улыбкой. — Ща завтрак привезут. Я пока в душ, ты встреть курьера, если что. И всё вокруг такое буднично-рутинное, что всего на секунду Дима ловит себя на мысли, что хотел бы просыпаться вот так всегда. Тут же пугается, неиронично размышляя на тем, не рано ли его выписали из психушки. Но поделать ничего с собой не может, ему слишком хорошо и спокойно. И этого не было так давно в его жизни, что глупо было бы проебать момент из-за тупых загонов. Момент, впрочем, заканчивается и без участия Димы, просто потому что не может продолжаться вечно. Дима уезжает в съемную квартиру, но та больше не кажется такой уж чужой и холодной. Может дело в том, что в ней побывал уже Матвиенко с его уютным вайбом, но Дима предпочитает думать, что это просто начали действовать антидепрессанты. Жизнь не возвращается в прежнее русло, нет, но постепенно входит в колею. У Димы серьёзные проблемы со сном, но в остальном всё не так уж и плохо. Он часто видится с детьми, много работает и готовится к бракоразводному процессу. Разрыв с Катей проходит тихо, мирно и на удивление безболезненно. До глубины души изумляет лишь, что именно сейчас почему-то Катя, отведя взгляд в сторону, задаёт вопрос, который Дима ожидал услышать несколько месяцев назад: — У тебя кто-то есть? И Дима не знает, что на это можно ответить, потому что такие вопросы не задаются без причины. Катя не подозревала его в измене в худшие времена, но отчего-то думает, что он не одинок сейчас. Это должно что-то значить, но Дима не понимает, что именно. — С чего ты это взяла? — Ты выглядишь счастливым. Насколько это возможно. — Нет. У меня никого нет, — вроде бы честно отвечает Дима, но слова эти ощущаются как ложь. Катя её тоже безошибочно считывает, но ничего не говорит. И это молчание вбивает гвоздь в крышку гроба их долгой совместной жизни. Но боли, как ни странно, нет. Дима, конечно, скорбит, потому что действительно любил эту женщину. Но каким-то чудом ему удаётся держаться. Хотя, чудо это зовут Серёжа. Матвиенко не давит, но всегда оказывается рядом именно в тот момент, когда это больше всего нужно. И Дима не знает, сможет ли он когда-нибудь отплатить ему за всё, что тот для него сделал. Но Серёжа, кажется, ничего и не ждёт. Просто ненавязчиво присутствует в жизни Димы, умиротворяя и заземляя. В этом нет никакого двойного дна. По крайней мере так Дима считает до тех пор, пока однажды Антон, со свойственной ему непосредственностью, не спрашивает: — Слушай, а чо у вас с Серёгой-то вообще? — А что у нас с Серёгой? — осторожно, словно ступая по минному полю, отвечает вопросом на вопрос Дима. И холодности в его тоне, видимо, больше, чем нужно. Потому что Антон, получив этот ответ, как-то странно дёргается и отводит взгляд. — Да так. Показалось. Не бери в голову. — Креститься надо, Шаст, — фыркает Дима, немного расслабившись. — Это ты у нас религиозен, — разводит руками Антон, ослепительно улыбнувшись. И всё становится нормальным. Вроде бы. А потом случается «Вечеринка». Вторая по счёту, но колотит от страха как в первую. Месяцы упорных тренировок и репетиций наконец достигают своего апогея. Дима играет, отдавшись процессу с головой. Он растворяется в музыке, искренне наслаждаясь происходящим. Липкая паника наконец отступает, позволяя ему расслабиться. И всё хорошо ровно до тех пор, пока, закончив со своим блоком, Дима не замечает наконец новый пост в канале Серёжи. Матвиенко, стоявший за сценой, как оказалось, слушал его выступление. Немного покривлялся на камеру в свойственной ему манере. И, блядь, зачем-то решил именно этим поделиться с широкой общественностью. И, что куда важнее, стоял же ведь весь блок за спиной, как незримая опора, о которой Дима не знал, но которую чувствовал. Просто не мог не. А потому Дима находит Серёжу в толпе и ловко цепляет за рукав. Матвиенко следует безропотно, не пытаясь вырваться, будто бы полностью доверившись. И не удивляется даже, когда Дима запихивает его в одно из подсобных помещений. Только вот, оставшись с Серёжей наедине, Дима понятия не имеет, что делать дальше. Взгляд испуганно мечется от затемнённых очков на чужом лице к почему-то губам и обратно, а сердце бьётся в груди как встревоженный таймер. — А ты чего-то хотел? Или мы так, просто зависаем тут? — всё же спрашивает Матвиенко, когда повисшая между ними знаком вопроса пауза неприлично затягивается. — Что между нами? Сорвавшийся с губ вопрос, кажется, является определённо не тем, что Дима намеревался сказать. Он двусмысленный, эхом похожий на тот, что ему самому задавал не так давно Антон. Тогда Дима запаниковал и инстинктивно перешёл в оборону. Теперь он сам озвучил этот вопрос, и пути к отступлению больше нет. — А ты не знаешь? — вопросом на вопрос отвечает Сережа. Он выглядит расслабленно и спокойно, но плещется в глазах что-то странное и не поддающееся трактовке. И отчего-то кажется, что от ответа сейчас зависит всё. Сил хватает лишь на то, чтобы отрицательно качнуть головой. Дима ждёт, что Серёжа разозлится. Почему-то именно такая реакция кажется ему логичной и правильной. Но Матвиенко лишь мягко улыбается. — Тогда вернёмся к этому разговору, когда ты найдешь ответ на свой вопрос. И Дима вдруг отчетливо понимает, что, блядь, уже нашёл. Он ведь видел такое и не раз. Не только с Антоном и Арсением, но и раньше. Ситуации, когда крепкая мужская дружба оказывается… не дружбой, короче. И ему бы испугаться или возмутиться, начать сыпаться обвинениями или вроде того. Словом, сделать то, что должен бы по-хорошему сделать отец двоих детей, до этого самого момента считавший себя гетеросексуальным. Только вот… не выходит. — Блядь, Серёж, я… — сбивчиво говорит Дима вместо этого, мучительно подбирая слова. — Я не могу. Не в смысле вообще не могу, а сейчас не могу, потому что, ну, я и Катя… И вообще всё как-то я не знаю… — И не надо, — фыркает Серёжа, ничуть не разозлившись даже сейчас. Вместо этого он аккуратно хватает Диму за предплечье и притягивает к себе. В эту самую секунду всё же делается страшно, потому что Дима предательски не готов к самому очевидному сценарию развития событий. Но сценарий не воплощается в жизнь, Серёжа просто увлекает его в крепкое объятие, положив подбородок ему на плечо. — Давай договоримся, Поз, решать по одной проблеме за раз. Разберись сначала с собой, а я подожду. И Дима вдруг понимает, чем Серёжа выгодно отличается от Кати — он даёт не только опору и поддержку, но и время. То самое время, что критически необходимо Диме, чтобы действительно разобраться в себе. — Спасибо. Дима благодарит за всё и сразу. И может лишь надеяться, что этой благодарности окажется достаточно. Сложно сказать, сколько они стоят вот так, намертво приклеившись друг к другу. Но Диме комфортно и уютно, и он не хочет размыкать это объятие. Дверь открывается неожиданно и с громким хлопком. В проем тут же просовывается вихрастая взлохмаченная макушка Арса. — Вот вы где! — заявляет тот преувеличенно радостно. Невооружённым глазом видно, как бушует в нём адреналин. И, кажется, Арсения ничуть не удивляет картина, которую он застал. — Стучаться надо, — ворчит Серёжа, недовольно отстраняясь от Димы. — Вдруг бы я тут трахался. — С Димой-то? — весело ухмыляется Арсений, сверкнув глазами. — Вы, выражаясь бейсбольными эвфемизмами, до первой базы-то доползите. А потом и поговорим. — Сами разберёмся, — ворчит Матвиенко ещё больше, нахмурившись. — Пиздуй уже давай. Арсений совершенно точно всё правильно понял. Но Диме по загадочной причине совершенно точно из-за этого не страшно. Он решает последовать совету мудрого и дорогого для себя человека и разруливать по одной проблеме за раз. — Серёж, — неожиданно даже для себя самого Дима ловит Матвиенко за рукав возле самой двери, останавливая. — Я обязательно во всём разберусь. Серёжа мягко и немного странно улыбается, аккуратно отнимая руку. — Верю, — просто говорит он. — А теперь идём, нам правда пора. И Дима идёт вперёд на шум музыки и рёв толпы. Идёт с куда более лёгким сердцем, чем прежде. И речь не только о последних днях, но и обо всём этом безумном годе, во время которого он добрался до самого дна, но всё же смог выгрести. Потому что, кто бы что ни говорил, плыть намного легче, когда в тебя кто-то верит.