двадцать второй сонет

Мучаться от боли и скулить—прерогатива Антона. Нет ,не совсем так, Дипломатора. Но его место вероломно занял Душнов, раскисая на общажной кровати, еле ворочая языком от вязкости во рту и в голове. Температура была высокой, но хоть жаропонижающие и выпиты, Олежа всё ещё мучается от ломоты в суставах и беспорядка в голове. Антон смотрит на него с нескрываемым сочувствием и смачивает чужой горячий лоб влажной тряпкой. Парень ловит его запястье и прижимает к себе. -Принеси, пожалуйста, воды..-жалобно просит друг, приоткрывая застланные дымкой глаза. Звёздочкин кивает и встаёт, поправив сбившуюся подушку. Он ненадолго уходит и возвращается уже с кувшином воды. Что ж, предусмотрительно. Наполняет стакан и аккуратно подносит к чужим губам. -Олеж, выпей..- Антон придерживает голову парня. Совсем плохи дела, таблетки ещё не помогли.- Постарайся уснуть. В комнате повисает духота, воздух спёрт, как это обычно бывает в помещениях тяжело больных людей. Сравнение неприятно режет сознание. Олежа глотает воду рывками, а после обессиленно падает на подушку. Тишина прерывается лишь его иногда редкими вздохами и полубредовыми стонами. Душнов ворочается какое-то время, а после затихает. Видимо, уснул, что ж, это только на руку. Смотреть, как он изнывает от температуры, было тяжело. Антон аккуратно, чтобы не разбудить, касается его лба, проверяя на температуру, и прикладывает прохладную тряпку. Парень слегка морщится, но не просыпается. Магистр подходит к окну и приоткрывает форточку, намереваясь проветрить помещение. Сложно сказать почему, но комната всегда на него почему-то давила. Была ли то неприятная ассоциация с общежитием в принципе, либо же тут действительно было мрачно. Хотя, атмосферу разбавляли различные плакаты, трепетно повешенные Олежей. На полках можно заметить книги, обычно, Антон никогда к ним не приглядывался, но сейчас как раз предоставилась эта возможность. Всё равно заняться нечем. Слева стояло «преступление и наказание». Душнов как-то говорил, что любит это произведение, несмотря на всю его мрачность, да и часто в его репликах проскакивали цитаты оттуда. Это можно было списать на своеобразную тоску по родному Питеру, подметил наблюдательный Антонов мозг. Дальше косились томики «войны и мира». Едва ли их читали, мог подумать кто-угодно, но если приглядеться, то можно было увидеть множество пестрящих закладок по всей ширине. Пару книг о космосе, астрофизике... Глаза зацепились за стоящие вразнобой сборники стихов самых разных поэтов. Ахматова, Цветаева, Лермонтов, Пушкин, Маяковский, Бродский.. Звёздочкин слегка удивляется. Судя по тому, что эти книги не стоят в алфавитном порядке, а чуть ли не валяются друг на друге, можно сделать вывод, что Олежа читает их часто. Вот, даже закладки где-то есть..  Антон берёт томик Бродского, листая его. Видит нередкие записи на полях книги, но не обращает на них должного внимания, пока не замечает обведенный пару раз стих.  «Прощай» Что-то в груди болезненно сжимается. Парень глазами пробегается по строчкам. Одни особенно ярко выделяются и отпечатываются в памяти. «Я счастлив за тех, Которым с тобой, Может быть,  По пути.» Рядом карандашом написано «процитировать». Задумываться, где Душнов хотел применить цитату, не хочется. Сердце щемит. Магистр задумчиво листает страницы дальше. Красным карандашом подведен ещё один стих: «И вечный бой…». Антон видит рядом пометку карандашом «речь Д». Улыбается. Далее углубляется в текст.  «И вечный бой. Покой нам только снится. И пусть ничто не потревожит сны. Седая ночь, и дремлющие птицы качаются от синей тишины. И вечный бой. Атаки на рассвете. И пули, разучившиеся петь, кричали нам, что есть ещё Бессмертье… А мы хотели просто уцелеть. Простите нас. Мы до конца кипели, и мир воспринимали, как бруствер. Сердца рвались, метались и храпели, как лошади, попав под артобстрел. Скажите… там… чтоб больше не будили. Пускай ничто не потревожит сны. Что из того, что мы не победили, что из того, что не вернулись мы?» ..Выныривает из букв, чуть ли не задыхаясь. Предложения и рифмовки практически ошпаривают свой прямотой. Звёздочкин с горечью думает, что у друга чудесный вкус. И почему-то, чувствует себя виноватым. Он ставит книгу на место, берёт Маяковского и открывает сразу там, где пестрит край бумажной закладки. Улыбается уже облегченно. «Послушайте» , при всей любви Олежи к звёздам, действуют успокаивающе. Антон проводит в чтении ещё какое-то время. Хотя Душнов и просил не сидеть с ним, заниматься своими делами и так далее, в духе «не-стоит-тратить-на-меня-своё -драгоценное-время», он не может оставить его тут болеющим, а плюсом ко всему, узнаёт о парне немного больше. Например, что тот умеет отличать ямб от хорея и отлично знает теорию литературы. Спустя пару часов Олежа просыпается и удивлённо смотрит на задремавшего магистра с Ахматовой в руках. Улыбаясь, неуклюже привстает, а затем болезненно промычав, садится обратно на кровать. От посторонних звуков Звёздочкин мгновенно пробуждается и встаёт, слегка смущённый тем, в каком положении его застали. -Как ты себя чувствуешь?-разбавляет вопросом повисшую в воздухе неловкость. -Получше. Температура явно спала. А ты.. давно интересуешься литературой?-не может не слукавить Олегсей, крайне тронутый зрелищем, которое он так удачно застал. В ответ получает фырканье и трепание по волосам, а потом и таблетку с поцелуем в лоб. «Температуру проверял» невозмутимо сказал Антон, пока студент прятал улыбку в одеяле. Когда он вновь проваливался в сон, услышал тихо произнесённое «да будет надежда ладони греть у твоего костра..» и блаженно прижал чужую руку к губам.