Тёмная ведьма

Долго у окна стоять не получилось. Я лишь проводила взглядом высокого мужчину — будущего директора моей новой школы — и своего парня, который оглянулся перед тем, как зайти в дом. Наши взгляды на секунду встретились, но я тут же отвернулась. Я всё ещё злилась на него. У меня оставался последний день в родном доме — нужно успеть многое до рассвета. Игнорируя мамин взгляд, полный надежды на разговор, я прошла мимо в свою спальню. Надо собрать самое необходимое. На кровать легла тёмно‑синяя спортивная сумка. С обеих сторон — небольшие кармашки, а на боковой стороне — скромная надпись «Спорт». Не совсем то, о чём мечтают девочки, когда представляют свой отъезд из дома… Подойдя к шкафу, я достала две пары белья, носки, пару футболок — одну чёрную, другую с большим светящимся котом (она длиннее, и по ночам рисунок мерцает). В новой школе, если будет свободное время, я планировала носить её. Взгляд упал на полку с джинсами. Всё казалось слишком старым. На мгновение мелькнула мысль потратить деньги на новую одежду, но я быстро отбросила её: впереди ждала куда более важная покупка. Смартфон. Этим летом я копила именно на него. Мой старый, мамин, уже пять лет как устарел — не хотелось отставать от одноклассников. В итоге я взяла чёрные штаны на завязках (они ещё более‑менее новые) и джинсы, которые были на мне. Добавила пижаму — подарок бабушки: белую, с маленькими сердечками. Я ни разу её не надевала — было жалко, и спала в старых футболках. Отступив от шкафа, я заметила: сумка уже наполовину заполнена. Открыв секцию с вешалками, я задержалась на чёрном платье, которое надевала на день рождения. Мама каждый год аккуратно его складывала, надеясь, что я когда‑нибудь снова его надену. Что ж, его время прошло. Возьму с собой — на всякий случай. Хотя оно и связано с болезненными воспоминаниями… С принятием себя мне ещё предстоит поработать. Затем я открыла тумбочку: новые тетрадки, блокноты, ручки. Все тетрадки — розовые, немного нелепые. Мама закупила их на пару лет вперёд, когда я была маленькой. Собрав вещи, я поняла: времени остаётся всё меньше. Мне ещё нужно зайти к папе на работу — значит, пора идти. Выйдя из дома, я оглядела его. Маленький, деревянный. Внутри — кирпич, но снаружи — дерево. Мы живём на севере, и в каменном доме зимой замёрзнешь. Поэтому у нас до сих пор есть печка — почти как камин. В ней мы печём пирожки и хлеб. Аромат свежей выпечки… Мне будет не хватать этого запаха. «В новом месте такого не будет», — мелькнуло в голове. Но новая жизнь не ждёт. Я села на велосипед с большими колёсами и поехала в центр города. По пути я снова и снова прокручивала в голове слова Виктора Владимировича. Единственное, что не выходило из головы: «Как мне выжить в этой школе?» Иногда закрадывалась мысль: «А смогу ли я вернуться домой?» Я перестала думать об этом и просто наслаждалась видом родного городка. Выехав на главную улицу, я невольно замедлила ход. Впереди показалась старая школа с облупившейся штукатуркой и коваными воротами, которые ещё помнили наши детские шалости. За ней — парк с вековыми липами, чьи кроны сплетались над дорожками, создавая зелёный туннель. Именно там мы гуляли с Никитой прошлым летом. Я помнила, как листья шелестели над нами, будто перешёптывались о чём‑то своём, а Никита смеялся, когда я пыталась поймать падающие семена‑«вертолётики». Теперь эти дорожки казались пустынными и слишком тихими. Даже ветер здесь звучал иначе — словно хранил невысказанные слова. Я тронула велосипед, объезжая трещины в асфальте, где когда‑то мы рисовали мелом звёзды. Всё вокруг было пропитано воспоминаниями: запах свежескошенной травы, скрип качелей, тени от старых фонарей… Этот город знал меня лучше, чем я сама. Подъехав к магазину техники, я зашла внутрь. Надежда, что мне хватит денег хоть на что‑то, быстро рухнула. Я стояла перед витриной, разглядывая смартфоны, и понимала: мне доступны лишь самые дешёвые модели. Вдруг кто‑то коснулся моего плеча. Я вздрогнула и обернулась. Это был папа. В моём взгляде — изумление, недоверие, непонимание. Он, видимо, прочёл это и сразу ответил на не заданный вопрос: — Я увидел, как ты заходишь в магазин, и решил узнать, что ты тут делаешь. Я промолчала. Взгляд стал грустным. Хотелось задать столько вопросов, но не здесь. Я отвернулась к витрине, показывая недовольство. Но это мой папа — нельзя просто закрыть разговор. — Выбираю телефон для новой школы, — сказала я, пожимая плечами, будто давая понять: «Разговор окончен». Но папа не собирался отступать. Его улыбка погасла, он подошёл ближе и взял меня за плечи: — Выбери любой телефон, который тебе нравится. Я медленно повернула к нему лицо. В глазах — удивление, непонимание. — Ты хочешь купить мне телефон? — Хочу загладить вину. — Но у тебя нет на это денег. — Чтобы порадовать дочь, деньги найдутся. Не переживай. — Я так не могу. — Ещё как можешь. И хочешь. Я должен хоть что‑то сделать для своей красавицы. — Я копила на этот телефон. Хочу купить его сама. — Тогда я добавлю. Я сбросила его руки с плеч и отошла на пару шагов. Но он не отступил. Выхватив из моих рук кошелёк, он указал на iPhone: — Нравится? Я замерла. Кивнула. Но всё ещё не понимала, что он задумал. Он пошёл к кассе, взяв мои деньги. «Я ведь хотела потратить их на телефон…» — подумала я. Когда папа вышел из магазина с коробкой в руках, я на мгновение замерла. Белый iPhone в его ладонях выглядел почти нереальным — как кусочек чужого мира, случайно занесённый в наш тихий городок. — Вот, — он протянул мне телефон, а сверху положил чёрный чехол. — Думаю, он тебе подойдёт. Я провела пальцем по гладкой поверхности. Холодная. Совсем не похожа на мой старый телефон с трещиной в углу и наклейкой в виде кошачьей лапки — той самой, которую Никита приклеил мне на день рождения. — Почему чёрный? — спросила я, поднимая глаза. Папа улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри: — Потому что ты любишь всё незаметное. Но это не значит, что ты сама незаметная. В этот момент солнце пробилось сквозь облака, осветив его лицо. Я вдруг заметила, как много новых морщинок появилось у его глаз — следы бессонных ночей и ремонтов чужих машин. И этот телефон… Он стоил ему больше, чем просто денег. — Спасибо, — прошептала я, сжимая коробку в руках. Она была лёгкой, но в ней словно уместилась целая жизнь — та, что оставалась позади, и та, что ждала впереди. Я оглянулась на витрину магазина. В отражении стекла видела нас двоих: меня с новым телефоном и папу. Между нами — улица, по которой я скоро уеду. Между нами — целый мир, который мы не смогли до конца понять друг в друге. Но сейчас это было неважно. Сейчас был только этот момент, этот город, который провожал меня шелестом листвы и тихим звоном велосипедного звонка. Когда я доехала до мастерской отца, на улице уже стемнело. Жаркий день отступил, и холодный ветер принялся освежать улицы. Папину мастерскую сложно назвать элитной — это старый гараж с ржавеющими дверями и обшарпанной вывеской «Ремонт авто». Я роняю велосипед на поломанный асфальт, выложенный специально под дорожку к гаражу, и тут же жалею об этом: звон железа слишком резкий. На мгновение пугаюсь — не сломала ли свой единственный велосипед? Оглянувшись, вижу: всё в порядке. Выдыхаю, открываю замок сумки, чтобы достать ключи. Звон ключей сразу даёт понять: в связке их много — от дома, от гаража, от бабушкиного дома. Среди них — брелок с чёрным котиком и надписью «Я ♥ котиков». Захожу в гараж. Работы здесь — на всю ночь. Но папа, видимо, решил пойти домой. Он так устаёт, что ничего не успевает. Мне скоро уезжать, а ему, пожалуй, стоит нанять напарника. Младший брат ещё не вырос, чтобы помогать с ремонтом машин. Обхожу старый Mercedes и направляюсь в папин «кабинет» — скорее, кабинку, отделённую от основного пространства гаража. Здесь стоит кушетка, рядом — стол, а наверху — полка, которая мне и нужна. В последний раз именно там я видела ту самую книгу про Елену. Мой рост невелик, и приходится встать ногами на стол. Видела бы меня мама — прибила бы на месте! На этом столе едят, а я стою на нём в уличной обуви. Но терять время на переобувание не хочу. Только я тянусь к полке, как чувствую резкий укол — старая пыль. Видимо, здесь никогда не протирали. Да и кому это делать? Мама сюда не заходит. Перебираю журналы по механике и отчётные книжки — книги про Елену нет. Меня окутывает разочарование. «Что же делать? Мне нужна эта книга», — проносится в голове. Даже моя тёмная сторона молчит — видимо, сбита с толку. К тому же на руках по‑прежнему браслеты. Я ведь настоящая ведьма, но эти артефакты блокируют силу. Снять их самостоятельно я не могу — только другой ведьмак способен разомкнуть зачарованные звенья. Опускаюсь на кушетку, пытаюсь сообразить, как поступить. И тут за дверью кабинки слышу шорох. Воздух наполняется магией — моё нутро сжимается, накатывает паника. Осторожно приоткрываю дверь. Из портала выходит мужчина. С этого ракурса я не вижу его лица — только силуэт. Хочу потянуться к браслетам, попробовать прорвать блокировку — но знаю: бесполезно. Моя магия спит под их холодным металлом. В отчаянии хватаю гаечный ключ со стола и медленно подхожу к незнакомцу. Замахиваюсь — но мою руку резко останавливают. Отшатываюсь: передо мной стоит Артур. Мой отец. Гаечный ключ падает в сантиметре от моей ноги. Опускаю взгляд, осознаю, что произошло, и в испуге толкаю отца:
 — Ты меня сильно напугал! Отец стоял перед мной — высокий, с прямой спиной, будто даже в полумраке мастерской не позволял себе ссутулиться. Его фигура выглядела одновременно худощавой и крепкой: узкие плечи и впалая грудь обманчиво намекали на хрупкость, но перекатывающиеся под рубашкой мышцы рук и плеч говорили о другом. Годы работы в гараже оставили свой след: ладони в едва заметных шрамах и мозолях, предплечья жилистые, сильные — такие появляются не в спортзале, а от ежедневного труда с металлом и инструментами. Но больше всего в этом сумрачном свете выделялись его глаза — ярко‑зелёные, как молодая листва весной. В них всегда читалась особая острота: казалось, он видит больше, чем остальные, замечает то, что другие пропускают мимо. Сейчас в этом взгляде смешались лёгкая укоризна и тепло — не гнев, а тихое понимание: она просто испугалась. Он был одет в привычную рабочую рубашку с закатанными рукавами, на воротнике — едва заметное пятно машинного масла. Ткань слегка натянулась на плечах, когда он сделал шаг вперёд, и стало видно, как под ней чётко очерчены мышцы — результат лет, проведённых за ремонтом машин, за поднятием тяжестей, за бесконечной гонкой между заказами и срочными вызовами. — Ну и хватка у тебя, Айла, — произнёс он, слегка поправляя рукав, будто проверяя, не повредила ли она его своим толчком. — Всё‑таки ведьма, никуда не деться. В его голосе не было раздражения — лишь лёгкая насмешка и та самая отцовская теплота, которую она знала с детства. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — И понял: если вампир уже побывал тут, тебе непременно понадобится эта книга. Если думаешь, что я не заметил, как ты впервые её увидела, — ошибаешься. Отец провёл рукой над полкой, у которой я только что стояла. За ней с тихим щелчком открылся потайной ящичек, спрятанный за рядами других книг. Внутри лежала та самая — потрёпанная, с обшарпанными углами, с обложкой, изборождённой временем. На корешке едва угадывалась выцветшая надпись: «Елена. Путь сквозь тени». Он протянул её мне. В голове роились сотни вопросов. Но я выдавила лишь один: — Почему тебя не было дома, когда ты мне так нужен был? Он вздохнул, посмотрел куда‑то мимо меня, будто видел что‑то за стенами мастерской. В полумраке его зелёные глаза казались двумя осколками тёмного леса — глубокими, хранящими тайны. — Ты поедешь в Суровый мир, где нас с мамой не будет. Конечно, мы всегда рядом — можешь позвонить по новому телефону. Но я не знаю, что тебя там ждёт. С твоим даром ты будешь нужна всем — по разным причинам. И это… — он сделал паузу, — это твоё первое собственное решение. Даже если бы я был рядом, я не смог бы на него повлиять. Глаза наполнились слезами. Второй раз за день. Я молчала, разглядывая книгу в своих руках. Что‑то в ней было… знакомое. Не только потрёпанная обложка или выцветшие буквы. Будто сама бумага помнила меня. — Откуда она у тебя? — спросила я тихо, проводя пальцем по корешку. — Она… принадлежала одному очень близкому человеку. — Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Человеку, который многое понимал о путях между мирами. Я подняла взгляд. В его глазах мелькнуло что‑то странное — не то тоска, не то вина. Но он быстро отвернулся, будто боялся, что я увижу больше, чем нужно. — Это всё, что ты можешь сказать? — Сейчас — да. Но однажды ты узнаешь больше. Обещаю. Отец обнял меня за плечи, прижал к себе. — Можешь поплакать, — шепнул он на ухо. — Но нам пора домой. Это твоя последняя ночь перед отъездом. Я пообещала, что доберусь в целости. Не желая проходить через портал сразу, я направилась к велосипеду. Отец остался там, у мерцающего проёма. А я хотела вдохнуть вечерний воздух. Ощутить прохладу после заката. Медленно крутила педали, и ветер сушил слёзы на щеках. В руке я сжимала книгу, и мне казалось, будто она слегка пульсирует, будто внутри бьётся чужое сердце. «Близкий человек», — повторяла я про себя. — «Кто же ты, Елена?» Велосипед катился в темноту. За спиной мерцал портал, а впереди — лишь дорога и звёзды, которые я давно разучилась считать. Но теперь у меня была книга. И вопрос, на который я обязательно найду ответ. Когда я приехала домой, то увидела Никиту: он стоял перед входной дверью, прислонившись к стене. Фонарь за его спиной дрожал, рассыпая по асфальту янтарные блики, а в воздухе витал запах остывающего летнего вечера — пыль, нагретые за день кирпичи и едва уловимая нота приближающейся осени. — Что ты тут делаешь? — спросила я, и голос чуть дрогнул. В последнее время это чувство — смутной тревоги — будто поселилось во мне навсегда. Он поднял глаза. В их голубой глубине отражался свет фонаря, превращая взгляд в мерцающую тайну. — Нам нужно поговорить, — сказал он тихо. — О чём же? — Ты поедешь в школу на неделю раньше меня. — Я думала, мы поедем вместе… — Не могу. Тебе придётся освоиться без меня первые дни. С каждым шагом он приближался, и расстояние между нами таяло, как снег на тёплой ладони. Когда между нами осталось не больше полуметра, я почувствовала запах его одеколона — тот самый, что всегда напоминал мне о зимнем утре и свежевыпавшем снеге. От его слов внутри что‑то надломилось, но в полумраке он вряд ли мог разглядеть мою боль. Я сжала губы, обхватила руками локти, пытаясь унять дрожь. — Почему? — произнесла я сухо, почти шёпотом. — Потому что я не могу пройти через портал вместе с тобой. Директор ждёт нас только 30 августа. Перед началом учёбы приезжают лишь немногие — или те, кто остаётся там на всё лето. Он сделал паузу, шагнул ещё ближе. Теперь я могла разглядеть мельчайшие крапинки в его глазах, словно там, внутри, пряталась целая галактика невысказанных слов. — Не переживай. Школа будет почти полупустой. Не думаю, что ты нарвёшься на конфликт, пока меня не будет. Всего неделя. Я не думаю, что смогу попрощаться с тобой завтра на рассвете, так что… На этот раз он подошёл совсем близко, взял мои руки в свои. Тепло его пальцев прогнало холод, сковывавший меня изнутри. Он притянул меня к себе, и я обняла его за талию, уткнувшись носом в ткань рубашки. Он был выше почти на голову, так что моя щека прижалась к его шее, и я слышала, как ровно бьётся его сердце. Я не сопротивлялась. Просто впитывала этот момент — тепло, запах, ощущение его рук на моей спине. Сегодня хватит слёз. Наши отношения ещё крепки. — У нас же всё будет хорошо? Теперь, когда я учусь с тобой в одной школе, наши отношения не умрут? — Конечно, нет, ведьма. Я же твой светлый ведьмак. С чего ты вообще подумала, что что‑то не так? — Ты казался отстранённым… Я подумала, что стала для тебя скучной. Он не ответил. Вместо этого его взгляд скользнул за мою спину, к велосипеду, припаркованному у крыльца. — Это книга? Я обернулась. На заднем сиденье, закреплённая ремешком, лежала та самая книга — «Ведьма Елена: путь сквозь тени». Я так и не открыла её до конца. — Да, — ответила я коротко. — И что это за книга? — Неважно. Я не хочу сейчас об этом. Он посмотрел на меня с лёгким недоумением, но не настаивал. Вместо этого обнял крепче и коснулся губами моего лба. От этого простого жеста внутри что‑то растаяло — как лёд под первыми лучами солнца. Мне было так хорошо, так тепло. Я так его любила… И так не хотела отпускать. Больно было думать, что первую неделю придётся провести без моего любимого ведьмака. Почему он не назвал настоящей причины? Неужели не хочет побыть со мной подольше? Я отогнала эти мысли, решив насладиться последними мгновениями близости. Я подняла голову, взглянула в его голубые глаза и поправила чёлку. Блондинистые волосы всё равно спадали на лоб, но мне так хотелось к ним прикоснуться. Я потянулась к нему, вставая на цыпочки. Он должен был понять, что я хочу поцеловать его, но лишь обнял крепче и коснулся губами моей щеки, смущая этим нежным, почти братским жестом. — До скорой встречи, Айла. Увидимся в школе, — улыбнулся он своей белоснежной улыбкой. «Какая же лисья улыбка», — подумала я. — Ты точно не можешь поехать со мной? — Не заставляй меня повторять. Мне уже пора. Он быстро чмокнул меня в губы, отпустил, и всё тепло ушло. Обойдя меня, он направился к своему дому. Я осталась у своей двери, провожая его взглядом. Когда он подошёл к своей входной двери, то обернулся, махнул мне и послал воздушный поцелуй. Я поймала его рукой, прижала к губам и закрыла глаза. На секунду мне показалось, что я чувствую его вкус — вкус обещаний, которые пока не могут сбыться. Я закрыла за собой дверь, но тишина дома казалась чужой. Прошла на кухню, налила воды, но даже глоток не принёс облегчения. Часы на стене тикали слишком громко — будто отсчитывали последние минуты моей прежней жизни. «Всего неделя», — повторяла я про себя, но слова звучали фальшиво. Неделя без Никиты. Неделя до новой жизни. Неделя, за которую всё может измениться. Родители уже спали. Я заглянула в их комнату — мама свернулась под одеялом, папа тихо посапывал. В этот момент мне захотелось разбудить их, сказать: «Я боюсь», — но я знала: они ответят: «Ты справишься». И будут правы. Просто мне нужно было услышать это вслух. Тихо, стараясь не скрипнуть полом, я пробралась к себе. Перед тем как лечь, открыла окно. Воздух был свежим, с привкусом уходящего лета — запах сухой травы, остывающего асфальта и далёкого дождя. Я прошептала в темноту: — Я готова. Хотя на самом деле — нет. Но, может, это и не важно. Моя тёмная страна, услышав мои слова, будто хотела поддержать, но тихо спала внутри меня, будто своим молчанием уже всё сказала. Я закинула книгу в сумку с вещами и улеглась в постель. Укутавшись одеялом, вдруг ощутила знакомый аромат — мама поменяла мне постельное бельё. Лаванда. Тёплый, обволакивающий запах, который она всегда использовала, когда я болела. Я прижалась щекой к подушке, вдыхая глубже, и на секунду вернулась в детство: мамины руки, гладящие меня по голове, шёпот: «Всё будет хорошо». Но сейчас мне всё равно не спалось. Слишком много произошло. Слишком многое я не успела. Слишком много вопросов осталось без ответов. Я отвернулась к стене, закрыла глаза. И вдруг услышала тихий скрип двери. Кто‑то вошёл, ступая так осторожно, что даже старый пол не издал ни звука. Я не подавала виду, что не сплю, замерла, едва дыша. Тёплая рука коснулась моих волос — лёгкая, как перо. Мама. Только она гладила меня так: сначала по макушке, потом вдоль спины, будто проверяла, цела ли я, не разбилась ли на части от всех этих перемен. Я почувствовала запах её крема для рук — нежный, с нотками жасмина. Тот самый, который она покупает уже десять лет. Этот аромат вдруг ударил по сердцу сильнее любых слов. — Доченька моя… — её голос дрогнул. — Я так буду по тебе скучать, что иногда мне кажется, я не смогу дышать. Ты ещё многого не знаешь, и в этом виновата я. Но я уверена: ты сильная, ты справишься. Тебе предстоит узнать то, о чём мы не могли тебе рассказать… Не потому что не хотели — просто не знали, как. Моя любимая доченька… Какой же тяжёлый путь для тебя выбрала судьба… Она замолчала. Я не видела, но чувствовала: вытирает слёзы. Внутри всё сжалось — от любви, вины и странного ощущения, что мы обе стоим на краю чего‑то большого, неизведанного. Мама продолжала гладить меня, и в этом движении было всё: её страх, её вера, её несказанное «прости». — Почему? — прошептала я, не выдержав. — Почему вы не могли мне рассказать? Что именно вы скрываете? Она вздрогнула, будто не ожидала, что я не сплю. Но рука её не остановилась. — Если бы я могла объяснить… — голос сорвался. — Некоторые вещи нельзя просто рассказать. Их нужно пережить. И я бы всё отдала, чтобы тебе не пришлось… Я повернулась к ней. В полумраке её глаза блестели от слёз. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Мама… — я схватила её руку, прижала к щеке. — Мне страшно. — Знаю, милая. — Она накрыла мою ладонь своей, согревая. — Но ты не одна. Даже когда ты будешь далеко, я всегда буду с тобой. Вот здесь. — Она приложила руку к моему сердцу. — И здесь. — коснулась своего. Слёзы текли беззвучно, обжигая кожу. Я вцепилась в её пальцы, будто могла удержать этот момент навсегда. — Я люблю тебя, моя красавица, — прошептала она и поцеловала меня в макушку. Затем я почувствовала, как что‑то лёгкое опускается в мою сумку. Тихий шаг к двери, едва уловимый вздох — и вот уже щёлкнул замок. Я села на кровати, всё ещё ощущая на щеке тепло её поцелуя. В воздухе едва уловимо пахло жасминовым кремом — след её присутствия. Слёзы текли беззвучно, обжигая кожу. Протянула руку к тому месту, где только что лежала её ладонь. Пальцы коснулись простыни — ещё тёплой, ещё хранящей отпечаток её тепла. Я прижала ладонь к груди, будто пытаясь удержать это ощущение внутри. Шёпотом, так, чтобы она не смогла услышать, я произнесла: — Я люблю тебя, мама. И я постараюсь понять. Правда. За окном первая капля дождя ударилась о подоконник. Потом вторая. Я закрыла глаза, вслушиваясь в нарастающий шум ливня. Он смывал страхи. Он обещал: завтра будет новый день. Я проснулась за час до рассвета — за окном стояла густая предрассветная тьма, лишь где‑то на востоке брезжил бледный отсвет. В тишине дома моё дыхание звучало слишком громко. Сегодня — первый день на новом месте. И я должна выглядеть… не испуганной девчонкой, а той, кем мне суждено быть. Подойдя к зеркалу, я погрузила пальцы в поток своих волос. Они стекали до колен, словно тёмная река: у корней — тёплый шоколадный оттенок, а к кончикам переходили в непроницаемую черноту. Так случилось в день моего 13-го рождения — магия пробудилась, окрасив пряди словно чернилами. В школе думали, что это краска, но правда была страшнее: если отрезать волосы, чёрный цвет поднимался выше. С тринадцати лет я не стриглась ни разу. «Волосы — украшение каждой ведьмы», — шепнула я, проводя расчёской по волнам. Движения успокаивали, но сердце билось чаще обычного. Мне хотелось выглядеть старше. Увереннее. Не девочкой, которая боится нового дня, а той, кто готова встретить его лицом к лицу. Перед зеркалом я задержалась дольше, чем планировала. Чёрный карандаш лёг на веки тонкими стрелками, подчёркивая зелёные глаза — те самые, что когда‑то влюбили в себя мою маму. Тушь превратила ресницы в веер, почти касающийся бровей. Я достала красную помаду… и отставила её. Рука дрогнула. Вместо дерзкого алого взяла нюдовый оттенок — безопасный, незаметный, такой, за которым можно спрятаться. Прищурившись, вгляделась в отражение: «Ведьма? Я? Не выгляжу устрашающе. Тёмная ведьма ростом 159 см — кого я могу напугать?» Мысленно добавила: «Может, хоть до 165 вырасту. Время ещё есть — старение замедляется к 21 году». Оделась быстро: джинсы‑клёш, серая оверсайз‑футболка, кроссовки — нарочитая обыденность, будто я не отправляюсь сегодня в иной мир. Но опухшие глаза и тени под ними не скрыть ни тональным кремом, ни заклинаниями. Вздохнув, попрощалась с зеркалом — молчаливым свидетелем моих сомнений. Взяла сумку, закинула рюкзак на плечо и вышла. 04:55. До рассвета — пять минут. Я надеялась, что родители выйдут. Что папа, несмотря на раннюю смену, хотя бы помашет мне из окна. Что Никита… хотя бы выглянет на минуту. Но двор был пуст. Только ветер шелестел листвой, будто шептал: «Ты одна». — Думала, я тебя отпущу вот так просто? — раздался за спиной мягкий голос. Мама стояла в дверях, укутанная в тёплый халат, с кружкой чая в руках. На лице — та самая улыбка, от которой в детстве исчезали все страхи. Она медленно подошла, окинула меня взглядом — не как дочь, а как женщину. — Тебе идёт, — тихо сказала она. — Макияж… Ты уже такая взрослая. Эти глаза… В них я когда‑то увидела своего будущего ребёнка. И так рада, что цвет достался тебе от папы. Её объятия были крепкими, почти болезненными — будто она пыталась вложить в это прикосновение всё, что не смогла сказать за последние дни. Я прижалась к ней, вдыхая запах лавандового мыла и чего‑то неуловимо родного. Когда она отстранилась, в её глазах блеснули слёзы. — Так дело не пойдёт, — прошептала мама, поднимая руку. Я не успела спросить — воздух наполнился ароматом дождя и озона. Её пальцы скользнули по моим векам, и я ощутила мягкое тепло, растекающееся по лицу. Когда открыла глаза, от усталости не осталось и следа: кожа сияла, взгляд стал ясным, а тени под глазами растворились, как туман на солнце. — Мама… — выдохнула я. — Маленькая моя, — она погладила меня по щеке. — Ты даже не представляешь, как сильно я тобой горжусь. За её спиной, словно из ниоткуда, возник Виктор Владимирович. Его клыки блеснули в полумраке, но взгляд был неожиданно мягким. — Пора, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только тихая уверенность. Я обернулась, ища глазами отца. — Папа уже ушёл, — мама словно прочитала мои мысли. — Но он просил передать: «Горжусь тобой. Всегда». В груди что‑то сжалось. Обида нахлынула горячей волной: «Почему он не пришёл? Почему даже в такой момент я должна быть одна?» Но мама перехватила мой взгляд, сжала руку: — Он любит тебя. Просто… иногда мужчины не знают, как это показать. Я кивнула, не находя слов. Повернулась к вампиру. — Я готова. Как мы отправимся? Он улыбнулся — не угрожающе, а почти по‑отечески. — Я древнейший вампир, — произнёс он. — Людские пути — не для нас. За его спиной разверзлась воронка из мерцающего тумана, переливающаяся, как крыло бабочки. Воздух наполнился запахом грозы и далёких земель. Я снова посмотрела на маму. Её губы дрожали, но она улыбалась. — Иди, — сказала она. — И помни: ты сильнее, чем думаешь. Обняла её в последний раз, вдыхая родной запах, затем медленно пошла к порталу. Остановилась у края, оглянулась. Дом. Двор. Окно Никиты. «Он спит, — подумала я. — Или не хочет видеть, как я ухожу. Но я всё равно люблю его». Послала воздушный поцелуй дому, улице, прошлому. И шагнула в свет.