Жирная

      В этом бардаке никто не смог сразу понять, что случилось и с чего, собственно, всё началось.              Меньше всего причины заварушки волновали Раису Робертовну, наблюдавшую умиротворенным, но зорким взглядом порядок в коридорах начальной школы. Далеко немолодая учительница снялась со своего неизменного места у дверей классной комнаты еще в тот момент, когда плотно сбитая, упитанная Нина Ярославцева столкнула со скамейки Ангелину Соболеву, буде та, если не соврать, в два раза тоньше и на голову ниже самой Нины.       Артрит коленных суставов, узкая твидовая юбка до самой щиколотки (не говоря уже о подолах сорочки, которую обязана носить каждая приличная светская дама, а уж тем более — Педагог!), низкий каблук, так некстати вылезшие косточки на пальцах старческих ступней — всё тормозило Раису Робертовну, приравнивало её к сонной черепашке. И, когда она досеменила до скамейки, размахивая в воздухе ладонями со старинными крупными перстнями, на Ярославцеву сверху повалилось еще с десяток учеников 1А класса, окончательно погребая Ангелину под грудой тел. Раисе Робертовне предстояло в одиночку — молодые учительницы соседних классов не спешили помогать Заслуженному Педагогу — разнимать клубок неуправляемой мелюзги, визжащей словно молочные поросята под тесаком мясника. —Васильев, встал! — Трясущаяся рука властно хлопнула по бочине мальчишку на вершине кучи. — Котова, закрой рот, орёшь как оглашенная! Да что же это такое, шпана невоспитанная!       Приложив неимоверное для пожилой женщины усилие, Раиса запустила руку в эпицентр детского улья и прямо за помятый воротничок форменного платья подняла сопротивляющуюся Ярославцеву, всё норовящую мыском новенькой лаковой туфельки пнуть скорчившуюся под лавкой Ангелину. — Это что такое?! — Задыхаясь от праведной ярости выпалила в опущенное раскрасневшееся лицо подопечной Раиса Робертовна. — Нина, что за поведение?! А если ты Ангелине сломаешь что-нибудь?!       Нина стиснула челюсти, отчего пухлые щеки надулись ещё больше, и недовольно сложила на груди руки. Форменное платье треснуло на плече. —Иди в класс и сиди спокойно! — Назидательно велела Раиса Робертовна, погрозив Нине узловатым коротким пальцем.       Ни слова не проронив, та грузным шагом отправилась восвояси. —Разошлись, разошлись! Ну-ка, кыш, все в класс!       Ангелина уже выпросталась из-под скамейки и невесомо приземлилась на самый её краешек. Она рыдала навзрыд, хватая ртом (в котором не хватало одного молочного зуба) воздух, прижимала к правому глазу ладошку. Рената, единственная её подружка, горячо успокаивала пострадавшую, яро обещая, что эта толстуха уж получит по заслугам, уж её-то за мясистые ушки оттащат к директору, уж надерут пухлую задницу ремнем так, что та больше ни в одни штаны не поместится!       Ангелина попыталась благодарно поддакнуть подружке, но захлебнулась очередным приступом рёва.       Раиса Робертовна совершила ужасно непристойную для Заслуженного Педагога вещь. Под хруст пожилых суставов, больше напоминающий неисправный школьный звонок, она опустилась на корточки перед рыдающей первоклассницей и отняла той руку от глаза, закономерно ожидая увидеть дыру глазницы с содержимым близким по консистенции к яйцу всмятку… —Ох, надо же, да Слава великая тебе, Господи! — Выдохнула закоренелая коммунистка, воспитанная в атеистических советских идеалах.       Висок Соболевой украшала рваная царапина в нарастающем градиенте ссадины на месте сорванной кожи, но детский глазик, хоть и покраснел, был абсолютно цел. Раиса Робертовна, уже было чувствовавшая ослабшим ухом вой сирены кареты скорой помощи и безжалостный сухой шорох милицейского протокола, от облегчения едва не рухнула на пыльный пол (Заслуженный Педагог в грязной юбке! Недопустимая Оплошность!) —Меня видишь хорошо?       Ангелина зашлась отчаянным плачем. —Ну всё, всё, ничего страшного не случилось! - Учительница нетерпеливо всплеснула руками. — Сейчас папе позвоним, папа заберет тебя. —Не надо звонить! — У Ангелины резко прорезался голос. — Бабушка убьет! —Да за что же это? —Колготки… колготки порвала-а-а-а!       Раиса Робертовна уставилась на беленький барашек микроскопической затяжки чуть ниже коленки и почувствовала, что всё-таки гравитация неотвратимо влечёт её на пол. Какие колготки, прости тебя Господи!

***

—Ты посмотри на себя! — Раиса Робертовна штормом обрушилась на Ярославцеву.       Застыдить нерадивую ученицу перед всем классом — одна из лучших традиций старой школы, по мнению самой Заслуженного Педагога. В её картине мира остракизму подвергнуть и объявить справедливый бойкот нарушительнице дисциплины — особенно если это первая выходка со стороны отличницы по поведению Ярославцевой! — должны были все ученики 1А класса. —Драку затеять на ровном месте, ишь ты! Ты же девочка! Ты же от-лич-ни-ца!       Фразы летели над сердито поникшей головой Ярославцевой, стоявшей у третьей парты среднего ряда. Громкие фразы, призванные посеять зерно осуждения и негодования в сердцах одноклассников провинившейся.       Однако, мальчишки увлеченно дорисовывали усы и анатомические подробности Пришвину в учебниках литературы, девочки взволнованно шептались, изредка испуская едкие смешки — особой массы друзей или ненавистников с начала не появилось ни у зачинщицы, ни у пострадавшей. Обсуждению подверглись не Ярославцева или Соболева, предметом внимания стал сам случай.

***

—Ну, что хоть случилось-то? С чего ты на неё набросилась?       Пытаясь добиться хоть каких-то показаний перед неизбежно последующей кары от управляющего состава школы, Раиса Робертовна задержала Нину Ярославцеву на пять минут после последнего урока.       Дождавшись, пока все ученики разойдутся из класса, Раиса Робертовна прикрыла дверь и тяжело села за учительский стол, пока Нина безмолвно стояла перед ней, сцепив руки в замок, и сердито пыхтела, видимо, сдерживая слёзы обиды за публичное унижение перед всем классом. —Нина, а если бы ты ей глаз выбила? — Учительница смягчила тон. — Тебя бы в детскую комнату милиции забрали. Оттуда в детский дом отправляют, дорогая моя!       Пухлые пальцы Нины побелели. И это было единственное свидетельство рвущегося изнутри, словно открытое пламя из окон дома, негодования. Она и так себе сегодня позволила слишком много. Куда больше, чем позволено отличнице, настоящей девочке, чьими главными достоинствами были скромность и рассудительность. —Она меня свиньёй обзывала. — На пределе слышимости прошелестела Нина.       Ведь хорошие девочки не должны ябедничать.

***

      Ну, не то, чтобы «обзывала». Обозвать можно разок в сердцах, нечаянно не сумев разойтись в коридоре и выронив книжки из рук. Обозвать можно другой разок, на следующей неделе, сдобрив обидным словом подножку. Хорошо, можно третий раз — потом банально становится скучно — обсуждая объект претензий с подружкой по телефону.       Правильнее будет сказать — Ангелина дала Нине второе имя. С большой буквы, Свинья. Да и подножка уже давно из разряда злобной шутки перешла в обычное приветствие.       Неизменно вызывающее смех одноклассников, когда повесившая голову Нина спотыкалась об тонкую щиколотку Ангелины и смешно валилась колобком в проход между партами. —А вот была бы ты нормальная, перепрыгнула бы. — Хихикала Ангелина, пока Нина, пыхтя, неловко поднималась с пола. — Ну что поделать, ты же Свинья.       Но то же было приветствие. Приветствие люди воспринимают как нечто само собой разумеющееся. «Привет, Коля, привет, Марина!». Никто ведь на полном серьезе не задумается в духе «О, я же Коля/Марина! Надо с этим что-то делать!». Сви…, то есть, Нинка тем более возражать не станет. Надо что-то более меткое.       Например, когда 1А класс после третьего урока на манер утят посеменит за Раисой Робертовной в столовую. Когда вся шеренга войдет в широкие двойные двери и поплетется за свои столы, Ангелина и Рената (с подачи первой, естественно) преградят Нине, идущей в самом хвосте, дорогу. И тогда Ангелина с торжеством и издёвкой поднимет брови и ядовито-ласково выдаст Нине в квадратное насупленное личико: —Так, куда это мы направились? А худеть когда будем?!       Ну нет же, недостаточно! Суровый окрик Раисы Робертовны: «Соболева, Климова, Ярославцева! Быстро за стол!» слишком рано их прервет, нет времени, чтобы донести Нине, как важно быть худой!       Даже Андрюшка за соседним столом это заметил. Ангелина же своими глазами наблюдала, как неуклюже Нина садится с краю стола и случайно задевает локтем Андрея. —Чё пинаешься?! Сопля толстая. —Шепеляво, но от этого не менее уничижительно бросил он Нине сквозь зубы.       Ангелина напряженно ждала, пока Нина усядется, придвинет к себе поближе тарелку с манной кашей и заслезившимся кусочком сыра, возьмет ложку… ...И резко выхватила еду у Нины прямо из под носа и подняла у той высоко над головой. —Давай, попрыгай! — Ангелина подначивала покрасневшую от злости опозоренную одноклассницу. — Вот попрыгаешь, похудеешь, и будет тебе ед…       Рената неожиданно потрепала Ангелину за рукав формы. —Там твоя бабушка. — Слабо махнула она на вход в столовую. — А что она тут делает?       Ангелина хотела была ответить, но отвлеклась на весьма корпулентную женщину в огромной меховой черной шапке и необъятной шубе, грузно ворочавшуюся в дверях, прежде чем так же грузно привалиться плечом к дверному проёму. Выпятив губы, густо напомаженные перламутровой малиновой губнушкой, женщина уставилась на Ангелину.       Воспользовавшись моментом, Нина выхватила из рук одноклассницы тарелку и шлёпнулась на стул.       «Вот всё твоей бабушке расскажу» злорадно подумала Нина, пыхтя и сдувая с лица прядь волос, но вслух ничего не сказала. Хорошие девочки никогда-никогда не ябедничают! Нинка довольно смотрела, как Ангелина, старательно отводя взгляд от входа в столовую, отодвинула от себя тарелку с кашей, взяла вместо неё гранёный стакан с безвкусным компотом и, старательно прикрывая рот рукой, начала цедить напиток. —Твою бабушку Раиса Робертовна вызвала? Это из-за тройки по математике? — Назойливая Рената никак не хотела отпускать рукав подружки. —Потом скажу, на перемене. — Почти не открывая рта пробормотала Ангелина, вычисляя углы зрения, просчитывая, получится ли у неё незаметно съесть сыр.       К манной каше она так и не притронулась, сердито наблюдая за жадно наворачивающей еду Сви… то есть, Нинкой.

***

—Куда делись хлеб и булка?!       Голос у Ольги Ивановны был ого. Ого-го! Старуха так визжала, что жалобно позвякивали помутневшие стёкла в дверях столовой. —Какие хлеб и булка? — Устало спросила Ангелина, вжимая голову в плечи. — Сегодня только кашу дава… —Хлеб и булку всегда дают! —Брызжа слюной и потряхивая обвисшими от старости щеками, бабка издала рёв взлетающего самолета. —Куда делись, тебя спрашиваю?! —Да не было се… —Всё сожрала! Ишь ты, как молотилка! — Младшеклассники шокировано оборачивались на впавшую в форменную истерику Ольгу Ивановну. Та, казалось, никого вокруг себя не замечала, всё тыкала корявым пальцем в хрупкую грудь Ангелины, повышала голос, хотя казалось — выше только ультразвук. — У тебя тренировка сегодня, а ты нажралась как свиноматка! Во-о-о-т, отцу-то расскажу, он жопу-то тебе напорет!       Нина Ярославцева, несмотря на горячее желание разминуться с Ангелиной, невольно отстала от класса и уставилась на шкафоподобный эпицентр скандала в мохнатой шапке.       Бабка одноклассницы с таким гестаповским упорством выпытывала, где же злосчастные булочка и хлеб, что самой Нине захотелось подойти и заорать наперекор: «Да не было никакой булки!». Но здравый смысл шепнул, что лучше бы унести ноги от этой семейки. Они, похоже, все там на калориях повёрнутые.

***

      Пятилетняя Ангелина понятия не имела ни о каких калориях — в лексиконе и слова такого не было раньше.       Крепко придерживая её за плечо, отец втолкнул рассеянную Ангелину в огромный зал, устланный жесткими выцветшими коврами, на которых закручивались в немыслимые позы девочки чуть старше самой Ангелины.       Елена Николаевна — так эту женщину со строгим взглядом и недовольно скривлёнными губами позвал папа — скептически оглядела Ангелину, растерянно стоявшую на входе в зал художественной гимнастики, в толстом свитере с котёнком, в объемистом зимнем комбинезоне. —На шпагат сядь. — Отрывисто велела женщина.       Ангелина не отреагировала, этот новый, резкий и неприветливый человек, не вызывал у неё никакой приязни. —Тебе что сказали?! — Рявкнул над ухом отец, кулаком подтолкнув дочь в спину поближе к тренеру. — Копуша. Елена Николевна, уж простите, она у нас туго соображает.       Связки и сухожилия ещё не остыли после тренировки по фигурному катанию, но жаркий комбинезон сковывал движения. Ангелина неуклюже упала на ковер и растянулась в продольном шпагате на правую ногу. —Угу. На мостик встань.       Кое-как поднявшись, девочка изогнулась в спине и коснулась пола ладошками. Сразу же последовал хлопок ладони по животу, и Ангелина рухнула на ковёр. Глаз на затылке не было, но она ясно видела — отцу за неё стыдно. —Пельмень она у вас. — Сдержанно вздохнула Елена Николаевна, обращаясь к Виктору. — Картошку и макароны едите? —Ест иногда. —Больше не едите. — Тон тренера возражений не терпел. — Тренировка завтра в два, форма — майка-шорты, воды с собой не давать, калории считаем до е-ди-ной, сладкое забыть как страшный сон. Тут не свиноферма.

***

—Пап, я не хочу на гимнастику. — Пролепетала Ангелина, соскальзывая с обледеневших ступенек спортивной школы олимпийского резерва. —А что ты хочешь?! — Рявкнул Виктор, и дочь вздрогнула как зайчонок. — Жрать и жиреть ты хочешь?! И так бочка маленькая, вообще коровой станешь как мамаша твоя!       Ангелина замолчала и боязливо пожала плечами. На старых, но уже цветных фотографиях она видела маму лишь несколько раз в жизни; все вопросы о ней разбивались об сердитый вопрос отца «Какая мама?!». Даже называть её следовало строго «тётя Ира».       Ангелина ни разу не задумывалась, что мама — высокая улыбчивая женщина модельной фигуры, как тёти в журналах, — толстая. Но иначе и быть не могло. С худой женщиной папа бы не развёлся.

***

      Бабушка к их возвращению подготовилась основательно. Тяжело переваливаясь между плитой и обеденным столом, она от души накладывала Виктору картофельного пюре с подливкой и тушеной с морковью золотистой свининой. —Вить, пирожки бери. — Ольга Ивановна суетливо смахнула полотенце с блюда с жареными в масле пирожками. —Валька заходила, варенье малиновое принесла.       У Ангелины заурчало в животе. Пирожки у бабушки выходили тяжелыми и вкусными — ум отъешь! Она потянулась было за пирожком, но Виктор перехватил её руку, неприятно и больно сдавив пальцы. —Ты Елену Николаевну слушала?! Считаем ка-ло-рии! —Вот, Ангелиночка, — Бабушка, шумно выдохнув, опустилась на табуретку за столом. — Никаких тебе больше пирожных, никаких тебе морожных! И про картошечку с пирожками забудь. Станешь гимнасткой, будешь тонкая, как тростиночка! —Да где она будет. — Виктор безнадежно махнул рукой на дочь. — Хоть на одну капусту посади, всё равно в мамашу фигурой.       С этого вечера калорий и обидных прозвищ в жизни Ангелины стало на порядок больше, а еды — в разы меньше. Ещё до первого набранного с ростом килограмма, Виктор начал доносить до дочери простую и непреложную истину. — Слушай, что я тебе говорю! — Повышал он голос, отворачивая за ухо голову Ангелины от прозрачных окон «Макдональдса», где её ровесники поглощали шоколадные коктейли. — Будешь толстой — с тобой никто дружить не будет, потому что всем противно с такой свиньёй общаться! Ты видела хоть одну толстуху замужем? А на работу берут толстых? Всю жизнь ведь себе запорешь!       И Ангелине отчаянно хотелось возразить, что есть много полных мальчиков и девочек, и у них даже есть друзья, но всегда вовремя замолкала. Иначе папа сильно расстроится и будет громко кричать на неё, возможно заставит утром бежать лишний круг по стадиону или вообще устроит «разгрузочный день».       Разгрузочные дни были сущим кошмаром — обычно предстояло выдержать целый день на двух тренировках полностью без еды. В такой день с ног мог сбить особенно сильный шлепок от педагога по хореографии — её сильно расстраивало, что такая катастрофически жирная Ангелина стоит у станка прямо перед её взглядом. В такие дни не хватало сил хорошенько ударить девочку с гимнастики, нарочно сломавшую ангелинину палочку для ленты. Едва находились силы после занятия пожаловаться бабушке. —Меня хореографичка бьёт. —Ну, Ангелиночка, она недовольна, что ты толстенькая, вот и шлёпает тебя. — Качала головой с гигантскими кудрями бабушка.       И Ангелина, замолкая, понимала: папа был прав. Если бы она не была толстая, Елена Николаевна бы не смотрела на неё с отвращением. Девочки с гимнастики не прикоснулись бы к её инвентарю, ведь она достаточно худая, чтобы иметь право на целые ленты, булавы и надутый мяч. Девочки постарше не нависали бы над ней, закрывая обзор плечами и уже начинавшими оформляться грудями, осклабившись спрашивая: «Соболева, а ты чё такой пельмень?».       Время струилось, как гимнастическая лента в полёте. Бабушке поставили страшный диагноз — диабет.       Ангелина не знала что это, но догадывалась, что диабет означает конец жизни. Не зря после запоротого падением трюка Елена Николаевна схватила Ангелину за щёку и сквозь зубы бросила: —Свинья, хочешь диабет заработать?! Пшла отсюда!       Было обидно до слёз, но и плакать было нельзя — папа говорит, что настоящие спортсменки не плачут, а те, кто плачут получают ремня.       Так или иначе, из дома начали пропадать сладости, которые всё равно не доставались Ангелине, зато начали появляться сладкие до боли в зубах хлопья «Fitness», ужасно кислые ананасы и концентрированный яблочный сок, вызывавший такую боль в пустом желудке, что просто разогнуться было целым подвигом.       Чай для Ангелины — но только для Ангелины, папа и бабушка неизменно пили черный с лимоном и тремя ложками сахара — сменился на отвар сенны, таблетку сахарозаменителя сменили таблетки торасемида и бисакодила, в доме завелись весы и пояс с эффектом сауны; всё как у взрослых гимнасток и моделей.       У папы даже завелась подруга — Идеальная Женщина с 38 размером одежды и туго обтянутым кожей скелетом — дававшая Ангелине самые ценные советы для жизни. —Ты, когда кушаешь, кушай голая перед зеркалом и животик втягивай. А еще, если скушала много, пальчик в рот засунь и на язычок надави…       Роковой день настал слишком быстро. Ангелину взвесили перед поступлением в школу. За лето на гимнастике она немного вытянулась в рост, мышцы окрепли и немного потяжелели, да и сама Ангелина понимала, что не успела похудеть. Весы показали цифру из самых невозможных кошмаров — 17 килограммов. —Платье в ателье придется шить на эту свинью! — Отец орал всё утро. Мощный подзатыльник оставил жгучий очаг на правом ухе Ангелины. —А ты столовую уже оплатил! — Сокрушалась бабушка. —Со второй четверти никакой столовой! —Ну почему...—Плаксиво пискнула Ангелина. —Потому что там едят! — Рявкнул Виктор. —Оделась и на стадион, пошла! —Ангелиночка, а я вот буду в школу приходить и смотреть, что ты кушаешь. — Бабушка успокаивала внучку, титаническим усилием воли удерживающую слёзы.       Она сомнамбулой стоит на линейке в рядах новоиспечённых первоклассников. Хочется спать, аж штормит от дуновения сентябрьского ветерка.

ЕСТЬ.

Желудок с единственным кусочком кислого ананаса внутри пытается сожрать сам себя. Объективы фотоаппаратов, они предательски блюрят лицо Ангелины, выхватывая только жир на животе и ногах. Объективы видят, как нарядные белые юбка и гольфы превращают Ангелину в неуклюжий шарик, объективы увлекают за собой взгляды первоклассников. Дети замечают, дети думают, их рты закрыты, но глаза плюются мыслями Ангелине прямо в лицо.

«Жирная!»

«Корова!»

«Пельмень с диабетом!»

Кроме одной, кроме неё. Неудивительно, что она не замечает жир Ангелины — она ж сама весит целых 22 килограмма! —Я Нина. — Голос, тихий, как шелест пиона на ветру, обратился к Ангелине. — А тебя как зовут?       И Ангелина моментально впадает в панику. Единственного человека, смотревшего на неё без отвращения в этот день, надо срочно спасать!       Впрочем, вскоре она поняла, что Сви...Нина оказалась не только толстой, но и отвратительно неблагодарной. Ей пытались открыть глаза на простую истину — толстых ВСЕ ненавидят — а эта корова лишь попыталась выбить Ангелине её собственный глаз.

***

—У тебя вообще мозгов нет, язык распускать?!       Ничего нового. Отец снова орал во всё горло, отвешивая дочери оплеухи. —Она толстая… — Голос Ангелины против двух взрослых тонул как пластиковая детская бижутерия в пруду. Безмолвно. Без всплеска. —Никого нельзя обзывать, потому что он или она толстый! — Бабка назидательно грозила пальцем, скаля позолоченные зубы. — Ниночка вырастет и похудеет, будет стройная! —Меня вы обзываете! — Голос Ангелины сорвался на плач, и закономерно по голове прилетел ещё один шлепок. Попав прямо в шрам, оставленный дуэтом Нины и углом скамейки. —Так ты на гимнастику ходишь! — Протянула бабка паровозным гудком. —Тебя обзывают, потому что ты и есть корова! — Отец замахнулся ещё раз. — Быстро, костюм и на стадион! И не дай бог я тебя сегодня увижу на кухне, скотина такая! —Ниночка такая хорошая, такая скромная, отличница! Как язык-то мог повернуться, да от кого ж она нахваталась-то…       Оглушительно хлопнувшая дверь отрезала вытолкнутую в коридор Ангелину от кухни, и бабкин вой затих.