corrupted by you

В его кабинете будто вымерло всё живое. Тишина была неприятно звенящей. Света не хватало: лампы под потолком давно перестали выполнять свои обязанности, и единственным источником освещения оставался багровый отсвет Пентаграмм Сити, проползающий через панорамное окно. Он расползался по полу и стенам как кровавые прожилки и подбирался к креслу, где сидел Вокс. Холодный свет мониторов лип к его лицу и из-за этого он казался мертвенно-бледным. Перед ним располагалась целая мозаика из экранов: на одном была пустая улица, на другом мутное изображение какой-то подворотни, где кололись нарики, на третьем центральная улица города. Вокс переходил взглядом от кадра к кадру, почти не моргая. По всему городу было натыкано тысячи камер компании «ВоксТек». Он сидел, потому что не мог не сидеть, потому что каждый раз, когда он покидал этот кабинет, начиналось что-то похожее на ломку. Не физическую, а намного хуже. Он чувствовал, как внутри него что-то навязчиво пульсирует, нечто внутри него тянется, жжёт и возится, как паразит. Оно выедало спокойствие, оставляя только разорванные нервы и бессилие. Вокс умел это скрывать, но, к сожалению, не умел отключать. Каждый раз, когда он оставался без экранов, без доступа к камерам города, без возможности смотреть, искать и наблюдать - возникало ощущение, будто кто-то выкручивал ему внутренности, тянул их, рвал, а потом снова заталкивал кровавой кучей на место. Вокс начинал ненавидеть собственные мысли. Они были липкими и тягучими. В них не было никакой логики, по его мнению. Он был готов просматривать каждую улицу бесконечно, готов сидеть сутками, если нужно, готов разодрать систему поиска, переписать софт, разбить руками экран, если тот покажет ему всё, кроме него. Он не мог объяснить, почему. Он сам себе не верил, говорил, что это ненависть, ревность к чужой силе и просто старое соперничество, но когда руки начинали дрожать, а в груди появлялось чувство, будто туда засунули раскалённую железку, он понимал, что всё это пиздёж. Он пытался работать. Прокручивал отчёты, проверял потенциалы, анализировал протоколы, но всё слишком быстро превращалось в безвкусный фон, а текст становился зудящей занозой: он мог смотреть на строки данных двадцать минут, прежде чем осознавал, что не прочитал ни одну. Мысли ускользали от работы и стекали в одну и ту же точку, где он запрещал себе останавливаться. Он не хотел туда идти и не хотел видеть то, что там лежало, но это притяжение было сильнее него. Он пытался утопить всю эту херню в алкоголе и наркоте Вала, которой он накачивал своих актеров перед съемками, но всё было тщетно. Вокс откинулся на спинку кресла и ненавидел себя за дрожь в руках. Длинные металлические пальцы едва заметно вибрировали. Он прижимал их к подлокотникам, нервно постукивая по ним, но напряжение всё равно прорывалось. Его цепи питания давали микросбои от перегрузки эмоциональных сигналов. Он слышал собственный внутренний шум, слышал, как что-то скребёт под поверхностью корпуса, будто старый чёртов демон точит когти по его внутренним стенкам. Это чувство росло, распухало, не давало жить. Одержимость. Он не произносил этого слова. Не мог. Оно слишком точно описывало то, чем он стал. Он мог бы объяснить раздражение, агрессию, ревность, но не это - не безумную тягу. Не ту странную форму пустоты, которая разрасталась, если он слишком долго не направлял внимание туда, куда стремилось всё внутри него. Ему казалось, что что-то умирает в его груди, если он не смотрит и не ищет. Он ненавидел свою зависимость, но ещё больше ненавидел, что не мог произнести это, пресекая даже мысли. С каждым днём она становилась болезненнее: он мог сидеть и смотреть в одну точку на экране по десять минут подряд, он мог просматривать сотни камер подряд, не замечая, как минуты превращаются в часы, а работоспособность становилась почти нулевой. Он рассказывал себе, что просто контролирует городской поток, что следит за шумами и за сбоями систем. Это звучало разумно и даже достойно. Но глубоко внутри под слоями отмазок, черствости, грубости и контроля жил страх. Страх забыть, пропустить и не увидеть. Он мотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но оно оставалось. Никуда не уходило, а только крепло, дрожало и сжимало его электрическое сердце. Он слышал собственные перегруженные процессоры, которые издавали тихий гул. «Хуйня», — смеялся он сам с собой. «Я неотъемлемая часть этого города. Я заправляю тут всеми экранами и это всего лишь мои обязанности. Что я, блять, придумываю?». Он сжимал ручку двери кабинета, а в груди появлялась боль, будто кто-то опускал туда раскалённую кочергу. Он до скрипа сжимал зубы, закрывал глаза, но боль не исчезала, а пульсировала, поднимаясь всё выше. Каждый раз он отпускал ручку и сразу возвращался к экранам. Иногда он пытался заставить себя не смотреть. Выключал экран, отворачивался, делая глубокий вдох, переключал процессы, заставляя себя думать о других вещах, но уже через минуту это ощущение, будто кожа трескается от внутреннего напряжения, возвращало его обратно: пальцы сами находили кнопку включения, экран загорался и только тогда он мог выдохнуть. Это было ненормально и непростительно. Он ненавидел себя за это. Но ничего не мог сделать. Вокс проводил рукой по лицу: его экран был холодным, а ладонь дрожала. Он снова перевёл взгляд на один из мониторов - просто так, чтобы занять глаза и утолить звериный голод в движении пикселей, но оно не проходило, а только росло и требовало одного, стягивая всё в один образ. Это направление имело силуэт, голос и смех, от которого техника ломалась, но Вокс пытался не произносить его имени. Имя было запретом и заставляло его провода искриться. Оно открывало ту самую дверцу, за которой он прятал свой секрет от самого себя. Он смотрел на очередную камеру, переходя между районами, ловя мельчайшие движения, отмечая малейшие сбои, Дыша глубоко, неровно. Внутри него что-то хрустело, будто постепенно натягиваются цепи. Он ловил себя на том, что ищет одно и то же: одно лицо, одну фигуру, одного демона. Каждый раз, когда улица была пустой, у него внутри что-то сжималось до боли. Глупо, смешно и унизительно. Но боль была настоящей и он знал, что именно вызывает её. Знал, что пытается скрыть от самого себя и продолжал игнорировать, убеждать себя в обратном и нагло пиздеть самому себе. Экран перескочил на новый район с каким-то захудалым баром из которого выходят пьяные в усмерть грешники. Один, второй… Какой-то мужчина в красном костюме… Но это был не он. Не Аластор. Имя прозвучало в голове слишком ясно, как будто кто-то чужой прошептал его прямо внутри, медленно, с нажимом, и это имя разошлось по нервам болезненным толчком, заставив Вокса втянуть воздух так резко, что корпус заскрипел. Он ненавидел эту реакцию и то, что в нём осталась эта капля чувствительности, которую он не смог задушить. Он должен был быть выше этого, сильнее, мать твою, но он… он был сломан. Аластор. Чертово имя, которое не давало ему дышать. Стоило только подумать о нём и сознание сжималось в узкий тоннель. Всё растворялось, становясь мусором на периферии, оставляя только тянущее чувство в груди, которое он устал сдерживать. И оно не было похоже на беспокойство, оно было слишком живое и острое, и напоминало боль от сильного удара током, когда плоть уже начинала гореть. Вокс сжал ладонь настолько сильно, что металл корпуса пискнул от переизбытка силы. Он чувствовал, как внутри всё вибрирует, как скачут импульсы и перегоревшие провода в голове оставляют за собой запах горелого. Он знал, что если не перестанет думать о нем, то его может вырубить. Реально, это не долбаная шутка. Система просто не выдержит. Но он не мог, блять, не думать и не мог, блять, не чувствовать. Он переключал камеры одну за другой, пытаясь заглушить собственные мысли. Руки двигались автоматически, сами по себе. Экран мигал перед глазами, а внутри всё становилось только хуже. Он ждал, сам не зная чего. Вокс пытался выстроить хоть какой-то график, понять, когда и где появится Аластор, но чем дольше наблюдал, тем яснее видел: закономерности нет. Каждое появление Аластора было случайным, у него не было определенного времени для появления в каком-либо месте. У него отсутствовали подобные ритуалы, по типу прогулки в парке перед сном. У Вокса не было никакого контроля над Аластором и это доводило его чуть ли не до истерики. Он запрокинул голову и резко выдохнул. Лоб ударился о ладонь, а железные когти едва не разбили его экран. «Хватит, нахуй!» - мысленно рявкнул он на себя. Но внутренний голос не слушался, он наоборот становился более напористым и всегда давил на самое больное. Болезнь. Это была именно болезнь и Вокс пытался лечить её всем, чем только мог: яростью, презрением, работой, контролем, но ничего, блять, не помогало, и не глушило тот болезненный зуд и то непрекращающееся, выматывающее желание обладать. Он просто чувствовал, как внутри что-то давит, грызёт, ломает изнутри, если Аластор не появляется. Это была жёсткая, болезненная и физиологическая потребность. Он хотел Аластора. Хотел до истерики, до сраной тошноты и боли в горле. Иногда ночью он просыпался: не пил, не ел, а тянулся к экрану планшета. Камеры, улицы и поиск стали неотъемлемой частью его жизни и он в сотый раз возненавидел себя за это. Он даже пытался отключать камеры по ночам и просил прислугу спрятать все мониторы и пульты управления, прося не отдавать их назад даже под угрозами, но стоило ему сделать это, как за грудиной начинался болезненный зуд. Уже через час весь персонал был выпотрошен, а Вокс сидел за монитором с трупами у своих ног. Рыдать он не мог по определению. Так сложилось, что при жизни, что после смерти он ни разу не давал волю слезам. Он просто не то, что бы не мог, он просто… не хотел. Ну не было такой потребности у него, он всегда был уверен в собственном превосходстве и возможности контролировать все, что происходит вокруг, включая собственные эмоции. Слезы же вроде из-за грусти, да? Он её не испытывал, потому и не рыдал никогда. Когда как грёбанная принцесса Ада обливалась солеными морями по любым поводам как и её недоразвитый папаша. Он усмехнулся собственным мыслям и вновь потянулся к экрану, как утопающий тянется к воздуху. И воздух имел имя. Аластор. Как будто весь его мир постепенно сузился: до одного названия, частоты и улыбки, которая вонзалась под кожу лучше любого самого заточенного ножа. Он вспомнил момент, когда всё началось и это был не был банальный первый взгляд или первым разговором, нет. Всё началось тогда, когда он впервые услышал смех Аластора: не тот привычный устрающий всех смех. А просто… смех. Самый обычный, нормальный и без привычных помех. В том смехе было что-то, что прилипло как репейник и не отпускало. С каждым днём его зависимость росла. Он начал проводить с Аластором больше времени, ходил с ним по улицам Пентаграмм Сити, заглядывал в небольшие бары, где радио-демон любил проводить вечера. Вокс пил его любимый виски, который терпеть не мог, делал вид, что наслаждается им, лишь бы улыбка Аластора была чуть шире, а смех чуть искреннее. Он дарил ему пластинки джаза, которые Аластор особенно ценил, покупал книги, новое оборудование для радио, иногда даже заказывал редкие вещи, о которых Аластор упоминал вскользь. Каждый подарок, каждая мелочь были попыткой завоевать внимание и расположение. Он замечал, как Аластор обращается с другими формально, иногда едкими шутками и сочащимся сарказмом, как будто ради забавы, но с Воксом всё было немного иначе: лёгкие улыбки, простые шутки без жестокости в подтексте, но главное, что он позволял Воксу себя трогать. Это было главным, потому что Аластор ценил личное пространство слишком сильно. Иногда Аластор говорил тихим голосом, которого не допускал к другим, а Вокс ловил каждое такое мгновение, как воздух. И вот в один из дней, когда Вокс только начал своё дело и был уверен, что они в достаточно близких отношениях, он собрался с духом и предложил Аластору сотрудничество. Он ожидал кивка, хоть малейшего знака доверия, надеялся на то, что наконец-то почувствует… Взаимность? Но Аластор рассмеялся, а смех его был холодным и издевательским, от которого Вокс давно отвык. Он унизил его, назвав глупым и наивным, добавив, что они никогда не были друзьями. Вокс тогда ощутил, как от боли в груди поднимается неконтролируемая ярость, а дальше произошла их первая стычка, именно та, которая навсегда изменила их отношения. Вокс жалел, что начал тогда ту заварушку и не стерпел. Он боялся признаться себе, что жил лишь тогда, когда видел его. Он снова переключил камеру. Ничего. Он переключил следующую. Пусто. Следующую. Ничего. Ничего. Пустота. Пустота. Пустота. Он был зависим и до одури влюблен. Вокс бы признал это, будь в нём хоть капля честности, но она давно перестала быть частью его еще при жизни. Он состоял из лжи самому себе, из отрицаний, из попыток забыть и из тех вечеров, когда он выламывал дверь в апартаменты Валентино только потому, что не мог выдержать собственную голову. Когда он вдалбливал другого демона в кровать, то не видел ничего кроме того, что никогда не принадлежало ему и никогда не будет принадлежать. Валентино всегда принимал его без вопросов и условий как самый верный пёс, готовый выполнять любую команду. И Вокс с удовольствием пользовался им как инструментом, и каждый раз, уходя, чувствовал такой же отвратительный холод внутри, как и до своего прихода. Он надеялся, что когда-нибудь это отвлечёт его и сумеет забить пустоту стонами Вала, но всё возвращалось. Имя, голос и смех. Ему снова пришлось глубоко вдохнуть, когда он наконец поймал знакомую рябь в одном из потоков. На экране где-то на южной стороне Пентаграмм-Сити линии на секунду искривились и вспыхнули красным. У Вокса мгновенно пересохло в горле. Это была не ебаная случайность. Силуэт на заднем плане трансляции появился, материализовавшись из тени. Сквозь помехи показался контур знакомой фигуры с изменной легкостью шага. Вокс подался вперёд ближе к экрану, он чувствовал, как внутри всё хрупко перещёлкивается и немеет язык, а параноидальный взгляд приковывается к экрану. Аластор шёл по улице, никуда не торопясь, сложив руки за спину. Вокс знал каждую черту и линию его образа на память. И соврал бы, если сказал, что не восстанавливал его образ каждый вечер по крупицам в своем воображении. Он изголодался по нему, не видев его уже две недели. И пока он смотрел в памяти непроизвольно начали всплывать фрагменты ярких воспоминаний. Он вспомнил тот разговор, который был не первый, не второй, а очередной совершенно обычный и повседневный. Они тогда стояли в каком-то парке, и Аластор был так близко, что мог бы коснуться его плеча… если бы у него хватило наглости. Аластор что-то говорил - шутил, кажется. И улыбался, этой мягкой и до одури привлекательной улыбкой без оскала. Тогда Вокс думал, что это то самое особенное отношение Аластора к нему, но теперь этот разговор прокрутился в голове по-другому. Он вспомнил его тон, паузы, тембр, и сейчас эти мелочи говорили совершенно другое. Аластор давно всё понял. Каждый взгляд и дрожь, каждое замедленное дыхание рядом с ним. Он всё это видел, замечал и позволял этому происходить, словно смаковал и играл, видя перед собой живую рыбу, на которую не нужно даже приманки и наживки. Он тогда просто улыбался, и Вокс в тот момент не видел ничего, кроме этой улыбки. И только сейчас он понял: Аластор всё видел насквозь с самого начала, с самого, блять, первого момента и обмена репликами. – Ты всегда знал, сукин ты сын?! - он обхватил руками свою голову и затрясся всем телом. Его особенные улыбки оказались снисходительными. Внутри что-то рухнуло и Вокс хотел закричать, выключить всё к ебеням, но не мог и потому продолжал смотреть на него через экран. И именно в этот момент Аластор остановился и медленно повернул голову в сторону камеры. Он знал, что за ним наблюдают и его улыбка стала шире. Не теплее, но отчётливее, будто составленная специально для него. У Вокса подогнулись пальцы, а сердце провалилось в ледяную пустоту. «Я всегда знал», - одними губами. Экран дёрнулся помехами и камера погасла. Кабинет поглотила тяжелая тишина, экран всё ещё был чёрным, а Вокс смотрел в эту темноту так, будто она могла вернуть ему тот силуэт хоть на короткий миг в искажении или каком-нибудь шуме. Он сидел и ждал, наверное, с десяток, а может и сотен. Но пустота оставалась пустотой. Боль сжала горло так, что дыхание стало резаным и хриплым. Он провёл рукой по лицу, в желании стряхнуть то, что прилипло к экрану после исчезновения Аластора, но это не помогло и не принесло никакого облегчения, от этого стало только ещё хуже. Намного хуже. Тряска пошла по пальцам, но он старался игнорировать её. Он всегда игнорировал такие вещи, которые хоть немного связаны с эмоциями или слабостью. Он был создан, чтобы всё контролировать и быть ярче, но сейчас всё внутри горело так, будто под ребро ему засунули мясницкий нож и медленно прокрутили. Он больше не мог. Движения в миг стали почти инстинктивными: его рука рванулась к ближайшему монитору и с силой сорвала его со стены. Экран треснул и разлетелся на осколки, и звук этого был настолько резким и громким, что, казалось, это слышала вся башня. Да плевать. Но даже после удара боли стало только больше: она росла в геометрической прогрессии, расползалась и тянула за собой всё, что ещё держало его в рамках. Он ударил снова и второй монитор слетел на пол, взорвавшись россыпью стекла, искры пробежали по корпусу, но Вокс уже даже не смотрел. Он просто двигался по кабинету, будто в белой горячке. Его вёл тот, кого он годами держал под замком. Вокс сломался не в тот миг, когда треснул первый экран, а гораздо раньше. Именно тогда и в ту секунду, когда внутри него, как бензин в море, начало разливаться это отвратительное всепоглощающее чувство. Теперь всё накопленное годами рвалось наружу. Он двигался, как животное, загнанное в угол собственными эмоциями. Внутри него сидели сразу три сущности, и каждая тянула его в свою сторону, разрывая изнутри на мелкие куски. Любовь, одержимость и ненависть сцепились в его груди, как псы на одной цепи. Он сорвал ещё один монитор, и стекло разлетелось по полу сверкающими осколками. Треск, скрежет и электрический визг давили на уши, но он не мог остановиться: пальцы скользили по осколкам, оставляя на них яркую, вязкую и смешанную с кусочками пластика кровь. Он рванул стоящую дорогую, идеальную аппаратуру, она была его гордостью, и скинул её на землю. Ещё один монитор оказался на полу, ещё одна панель полетела туда же следом и ещё один блок, который он когда-то собирал вручную, вкладывая в него все свои усилия. Теперь всё это летело вниз. Ты разрушил меня. Он ненавидел это и ненавидел себя. Ненавидел, что всё ещё хочет слышать его смех, чувствовать его взгляд, замечать каждый жест, каждую интонацию, которые он годами их общения пытался читать, как священный текст. Ты единственный, кто может собрать меня обратно. Он любил его и признавать это сейчас было хуже всего на свете. Он ненавидел, сука, что любил. Он был одержим до безумия и это было частью его огромной проблемы. Он ударил по корпусу ещё одного монитора так, что экран шёл изломанной паутиной. Он знал обо всём. Всё это время. Он знал. Аластор. Он играл с ним. Играл так, будто Вокс был дешёвой игрушкой, которую легко сломать, заменить или выбросить. Но почему, блять?! Почему тот смех звучал только с ним? Почему взгляд задерживался дольше? Почему слова звучали мягче? Почему он позволял Воксу идти рядом? Почему принимал подарки? Почему брал пластинки? Почему слушал его болтовню? Почему нахуй?! Вокс ударил кулаком в стену так, что костяшки забились стеклом. Кровь закапала на пол густыми, вязкими каплями. Он хотел вырвать из себя то, что разъедало его и уничтожить всё, что связано с ним. Пока Вокс разносил свой кабинет, внутри него поднималась волна, от которой он давно пытался спрятаться. Она была темная, вязкая, липкая как нефть и медленно поступала к горлу. Когда последний монитор треснул под его ногой и в кабинете не осталось ничего, что бы не пострадало, Вокс впервые за долгое время услышал собственное дыхание не как механический шум, а как обычное… Человеческое. Он стоял посреди обломков дрожащий и пустой. В пальцах пульсировала боль, наконец-то физическая и настоящая, она хоть немного перекрывала ту, что рвала его изнутри. Руки бессильно опустились, а глаза скользнули по разорённому пространству, которое теперь, наконец-то, соответствовало его внутреннему состоянию. Ему вдруг стало так тихо, что эта тишина резала слух. Он почувствовал, как вязкий ком того черного и липкого поступил к горлу и сначала он попытался привычно сглотнуть и подавить его, но горло предательски сжалось, а плечи дёрнулись из-за сорвавшегося воздуха из его прогнивших легких. И всё не выдержал, опустившись на колени, среди битого стекла и погасших панелей, закрывая лицо руками. Он заплакал, скалясь как ненормальный. Беззвучно сначала, будто слёзы были чем-то нелегальным, но глубже и сильнее, так, что дыхание сбивалось, словно он тонул. Слёзы жгли глаза, стекали по пальцам и падали на пол, смешиваясь с пылью и кровью с его рук. Он устал. Он плакал за всё. За не затыкающийся голос в голове; за бессмысленные ночи с Валом; за свою слабость; за то, что он никогда не будет рядом с ним. Плакал… и впервые давал себе понять: он проиграл. И никогда не сможет перестать любить того, кто даже не считает его ровней.