Dum spiro, spero

      Дорогой читатель, представьте себе Лондон, пока что, 1843 года. Город, задыхающийся от копоти и прогресса, где роскошь экипажей на Пикадилли соседствует с голодной дрожью в переулках Ист-Энда. И в этом мире, разорванном на части социальной бездной, молодой Чарльз Диккенс — уже знаменитый, слегка разочарованный, до боли яростный и никак-не-волшебник-а-всего-лишь-псих — садится за письменный стол с идеей, перевоплотившейся из обычной книжки в душевное потрясение.       Вклад в историю обычной магловской книжки даже для волшебников того времени было невозможно переоценить. Диккенс, можно сказать, заново изобрел Рождество для викторианской эпохи. Не религиозный догмат, а именно дух — семейного тепла, прощения, щедрости души и обязательной индейки на столе. Книга стала социальным явлением: фабриканты, прочитав её, давали выходные своим рабочим на Рождество, а благотворительные взносы в ту зиму возросли, будто по мановению волшебной палочки Духа Нынешних Святок.

Но данная история несёт в себе идею и мораль совершенного другого духа Рождества.

      Истинный гений Диккенса воплотился в последнем призраке — Духе Грядущих Святок. Он — антитеза предсказанию, он — воплощённая альтернатива. Он не говорит «будет», а шепчет «может быть». Он показывает Скруджу не будущее, а естественное, математически точное продолжение его нынешнего пути, если ничего не изменится. И в этом — вся бездна ужаса и одновременно с тем, надежды.       Вот где сердцевина морали, высеченная Диккенсом на скрижалях нашей совести и которую я хочу поведать вам: судьба не предопределена. Она — ткань, которую мы ткём ежедневно своими поступками и бездействием. Дух Будущего — всего лишь безмолвный художник, рисующий эскиз по нашему же чертежу. Вопрос «что произойдет?» растворяется в трепетном осознании: всё может произойти.       И ключ от всех врат, ведущих к свету или тьме, с самого начала находился в дрожащей руке самой Рейны Вандербум. Не в прошлом, и даже не в настоящем, а в том единственном выборе, что она совершит в следующий миг.

«Рождественская Песнь в прозе» Чарльза Диккенса вышла в свет 19 декабря 1843 года. Эта книга стала одной из самых продаваемых за всю историю книгоиздания. Она заново подарила людям праздник Рождества, напомнив о том, сколько радости приносит дружба, доброта и щедрость.

25 декабря.

1895 год.

Лондон. Министерство Магии Великобритании.

      Министерство магии в рождественский день напоминало огромный, зачарованный собор — торжественный, величественный, но непривычно тихий. Обычно Атриум гудел, словно улей: шаги, голоса, чирканье пера, громкая ругань стажёров, да и обычных работников-старичков. Сегодня же всё это улеглось, растворилось, решило дать миру передышку.       Под высоким, темным, наполненным звёздами потолком, мерцал Фонтан Магического Братства. Его золото казалось теплее обычного — праздничные чары усиливали блеск, заставляя фигуры медленно оживать в свете плывущих по воздуху рождественских шаров. Монетки время от времени тонко звякали о поверхность воды. Даже сегодня кто-то находил минутку бросить пожертвование для больницы Св. Мунго — жест маленький, но упорно украшавший шар земной.       По обе стороны Атриума плавно раскрывались огромные створки, ведущие к залу лифтов — пространству, откуда поднимался медный звон миниатюрных колокольчиков, спрятанных в механизмах. Двадцать лифтов, узкие, решётчатые, с лакированными панелями и живыми указателями, сами направлялись вниз и вверх, в глубины и высоты Министерства, не переставая ни на секундочку.       Отдел магического правопорядка находился на втором уровне, и именно оттуда, слегка сутулясь от долгой неподвижной работы за письменным столом, спускался Себастьян Сэллоу. Выглядел тот, словно ему не недавно исполнился двадцать один год, а все сто с лишним — этот кабинет высосал из него последние остатки терпения. Мантия сбилась на плече, рукав был испачкан каплей чернил, а коллег из аврората к часу дня метелью смело, и поэтому приходилось разбирать бюрократию самостоятельно.       Себастьян разминал плечи, вращая ими, пытаясь выдавить из себя совсем не праздничную усталость. Но стоило ему выйти в Атриум, как шаг замедлился. Сэллоу остановился возле перил фонтана, сжав в руках зимнее пальто и поднял взгляд вверх.       И взгляд этот немного смягчился.       Праздничные чары играли в его волосах золотистыми бликами. Медленно падающие снежинки — иллюзорные, но удивительно холодные на коже — оседали на плечах и таяли без следа. Магия вокруг отзывалась тихими переливами, внимая чьему-то невидимому хору. Себастьян вдохнул глубоко и через слегка забившейся нос, и на мгновение позволил себе замереть — редкая роскошь в его то работе.       И именно в эту тишину, ничем не нарушенную, вплёлся звук, который он узнал бы среди тысячи — тихий, уверенный стук трости о камни Атриума.       — Какое поразительное зрелище, — раздался спокойный, но сдержанно тёплый голос. — Аврор Сэллоу, прошу прощения, вы, что же, нашли минутку передохнуть?       Шаги приблизились. Себастьян повернул голову в сторону самого ненадежного нарушителя порядка, ухмыляясь, в основном, из-за произнесённого саркастично «зрелище».       Оминис Мракс стоял всего в нескольких шагах — в своей идеальной тёмной мантии и с серебристой тростью, чей резной набалдашник улавливал отблески чар. На лице школьного друга играла та тонкая, почти незаметная улыбка, которая появлялась у него исключительно в кругу близких.       Чудо, наверное, что они остались настолько близки и после окончания Хогвартса. Иногда Сэллоу казалось, что их слизеринский квартет вот-вот и развалится, затрещит по швам, и все четверо недолюбленных, но чрезмерно упрямых подростков-максималистов разбегутся, кто куда. Но, не разбежались, не треснули — выбрали держаться вместе, сооружать и воздвигать, а не дробить на мелкие кусочки.       — Да скорее передохнуть, — Себастьян вскинул бровь. — Рождественские чары, к сожалению, приглушают желание кого-нибудь прибить.       — Прогресс, — невозмутимо продолжил Мракс, нащупывая тростью неровности плитки. — Дух Рождества, боюсь, плачет от умиления.       — Жаль, что я не видел, как украсили у вас на пятом, — фыркнул Сэллоу. — Небось один веночек на дверь повесили, и гирляндой вешалку обмотали.       Мракс, несмотря на свои корни, да и на то, что его «позорно» выгнали из «великого» семейства тёмных волшебников, устроился работать, как казалось Себастьяну, в самое неожиданное и одновременно самое предсказуемое место — Международное бюро магического законодательства, став, кажется, чуть-ли не самым молодым специалистом.       Невероятно удивляло то, как ему — лишенному зрения калеке, с семейной репутацией, идущей впереди всех качеств и желания, — это удалось.       — Пф, — Оминис легко улыбнулся, пожимая плечами. — Даже веночка не было.       Себастьян фыркнул и ступил ближе, притягиваясь к спокойствию Оминиса — тому самому, которого ему самому так не хватало. Мракс же поднял лицо к золотым скульптурам, вслушиваясь, считывая вибрации, крутя посох в разные стороны. Он ощущал всё — как свет отражается от воды, как воздух дрожит под чарами, как монетка ударяется о камень под поверхностью фонтана.       — Знаешь, — тихо сказал Себастьян, замечая, как друг хмурится, напрягаясь от масштабов декораций и изменений в Атриуме. — Сейчас тут особенно красиво.       — Охотно верю, — тот легко вздохнул, бросив попытки считать каждую парящую снежинку вокруг. Мракс мечтательно прикрыл глаза — привычка скорее. — Особенно будет, когда она разрисует витражи.       Себастьян сглотнул. Глянул на стеклянные перегородки — серые и скучные.       — Ей ни за что не дадут этого сделать, — фыркнул Сэллоу, отгоняя наваждение. — Сегодня же всё в силе?       — Естественно, — по-деловитому, но ему очень шло, кивнул Оминис, прокрутив в руке трость. — К шести мы должны выехать в поместье. Морри и Ариадна, с Дио, конечно же, приедут попозже — у последнего очень не вовремя начали резаться зубы.       — Смотря на них, с каждым днем я всё чаще думаю о том, что у меня не будет детей.       — Ты крестный.       — Это совершенно другое!       Он провёл взглядом по высоким колоннам, украшенным плавающими золотыми лентами, и почувствовал странное, неожиданное тепло под рёбрами. Рождество, каким бы ни был этот день, всё же пробиралось под кожу, но наваждение не проходило.       Оминис слегка наклонил голову, улавливая звуки едва различимой рождественской мелодии, которую выпускал один из зачарованных венков.       — Она здесь, не знаешь? — прочистив пересохшее в миг горло, тихо спросил Себастьян.       — Не видел, — ухмыльнулся Оминис, фыркнув.       — Очень остроумно, — закатил глаза Сэллоу.       — Сэллоу, почему ты спрашиваешь у меня, где твоя женщина?       — Моя женщина?       Пауза повисла между ними — нелепая, чрезмерно громкая для этого зала. Себастьян ощутил, как тепло, ещё секунду назад уютно расползавшееся под рёбрами, резко поднялось выше — к лицу, к ушам, к самой макушке — щёки вспыхнули предательским жаром. Уставший выдох сорвался сам собой.       — Ох, — следом обреченно выдохнул Мракс, опустив плечи. — Опять?              — Не понимаю, о чем ты.       — Знаешь, это надоело не только мне, — Оминис внезапно ухмыльнулся. — Миссис Вандербум недавно сказала, что она уже меня рассматривает как кандитата на роль…       — Стоп. Почему ты общаешься с её мамой?..       Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. В них было слишком много — ревности? Раздражения? Странного, иррационального беспокойства, будто кто-то без спроса переступил границу, которую он сам так и не решился обозначить.       — Может, лучше задаться вопросом, почему ты с ней не общаешься? Удивительная женщина, поверь уж.       Сэллоу вдруг понял, что не знает, куда деть руки. Перчатки были сняты, пальто покоилось на предплечье, пальцы чуть подрагивали — от усталости ли, от холода, от этого разговора, который он слишком долго откладывал. Парень сжал ладонь в кулак, затем разжал, проводя пальцами по краю перил фонтана.       Вода тихо плеснула. Монета, брошенная кем-то мимо проходящим секунду назад, медленно опускалась на дно.       — Я… — начал он и замолчал.       Всё внутри него было странно спутано. Не бурей — нет, скорее вязким туманом. Он не боялся Её так, как боятся огня или тьмы. Он боялся ошибиться. Боялся сделать шаг и услышать в ответ не отказ, а что-то куда более страшное — вежливое молчание, мягкую дистанцию, ту самую, которой она умела отгораживаться от мира.       — Боишься, — сказал Оминис негромко. — Зачем же тогда, скажи на милость, сделал предложение? Полгода как прошло, а вы с мертвой точки не сдвинулись.       Себастьян усмехнулся — криво, безрадостно. Тот бы никогда не подумал, что это может помешать дальнейшему будущему, но маячивший постоянно над головой вопрос: «Кто ты и кто Она?», не давал покоя. Пусть эта самая Она и отвергает то, кем является, говоря, что прошлое свое она отпустила. Может и так. Но для других эта ведьма, всё равно, на долгие года, о, Сэллоу уверен, что и на столетия вперед, войдет в историю как одна из Хранительниц Древней магии, что привнесла в этот мир им известность и признание, расщепляя забытую легенду в прах.       Так же у Себастьяна не укладывалось в голове, почему она резко отказалась от должности Жрицы, что ей пророчили, выбрав… Кисточки и холст.       Мировую известность променяв на уголь и карандаши.       Религиозную добродетель на этюдник и палитру.       Великое и безбедное будущее, толпы последователей, всё, буквально все возможности на…       И в этот момент тишину нарушило нечто иное — чужие шаги. Они были лёгкие, уверенные, с едва уловимым эхом — приближающиеся со стороны дальнего входа в Атриум.       Себастьян поднял голову первым, а Оминис замер, уловив ритм, направление, скорость — поистине бешеную. И почему-то у Сэллоу возникло странное, почти болезненное чувство, что разговор, от которого он так старательно уходил, вот-вот настигнет его сам.       Когда-нибудь, в ближайшее время.       — Слушайте, мисс, вы не… — показался из-за угла один из работников Министерства, упорно стараясь кого-то оббежать.       — Нет, это вы не понимаете, господа! О какой революции художественных смыслов мы говорим? — эксцентрично махнув в воздухе копной блондинистых волос, женщина вскинула руки. — То, что вы хотите выпустить сборник мемуаров министра это, конечно, замечательно, кхм, скучно, но разве её будут видеть так же часто, как за день витраж?!       Из-за угла, действительно вызванная самой мыслью, вылетела женщина года так двадцати одного — стремительная, а сама походка её была продолжением речи, которую та вела. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, выбиваясь из-под шляпы, чёрное угловатое пальто подчёркивало резкость линий фигуры, а тёмная юбка то и дело цеплялась за каблуки сапог, протестуя против такой скорости, но и это не заставляло её замедлиться — напротив, она шла так, будто Министерство должно было либо поспеть за ней, либо смириться со своей отсталостью. Следом, стараясь не отставать, почти бежал второй работник Министерства, красный, взмокший, отчаянно жестикулирующий и явно проигрывающий эту гонку заранее.       — Боги, мисс, да постойте…!       — Легка как на помине, — легко улыбнувшись, Мракс вздохнул. — О, даже двое.       Следом за ней в Атриум вошла вторая фигура — более спокойное отражение ярости в крови первой: девушка помладше, с такими же светлыми волосами, аккуратно собранными. Она двигалась быстрее, чем позволяла вежливость, но медленнее, чем позволял темперамент её спутницы, и во взгляде карих глаз читалась тихая привычка извиняться за чужой хаос — Аурея.       — Вы такие все серые, нужно ведь больше ярких красок! Иначе мы все так и задохнемся в этом промышленном лондонском смраде! — ослепив представителей министерства своей белоснежной улыбкой, ведьма поправила круглые солнцезащитные очки на носу. — Когда окна Министерства окрасятся в золотистый, это будет знаменовать одну лишь надежду! Это будет…!       — Хорошо! Ладно! Вы приняты! — резко подняв руки, чиновники сдались в унисон.       Себастьян замер. Не потому, что не ожидал её увидеть — напротив, потому что ожидал слишком сильно. Весь Атриум сдвинулся, подстраиваясь под её появление: золотые фигуры фонтана заиграли ярче, снежные чары закружились плотнее, а шум лифтов на мгновение стих. Сэллоу почувствовал, как внутри что-то сжалось и тут же разжалось, оставляя после себя странную пустоту, похожую на вдох перед шагом в неизвестность. Она была здесь — живая, шумная, возмутительно неуместная и совершенно необходимая, и вместе с этим ощущением пришло ясное, почти пугающее понимание: разговор, от которого он бежал, действительно настигнет его — её присутствием.       Рейна, моментально притихнув, сдвинула очки на кончик носа, пораженно захлопав ресницами:       — О… правда? Я думала, что у вас та-а-ак много кандидатур…       — Никаких больше кандидатур! — обреченно заявил первый. — Назовите ваше имя, дабы я мог запросить вам пропуск. И как вы только вошли сюда без него…?       — О, мистер, у меня уже есть пропуск. Где же он… — Вандербум старшая закопошилась по карманам пальто, прищурившись, но бросила это бессмысленное дело, когда Аурея, легко коснувшись плеча сестры, протянула их пропуска. — О! Держите!       Двое работников Министерства одновременно наклонились к пропускам, задумчиво, почти рассеянно пробегая глазами по строкам, и уже в следующую секунду оба едва заметно вздрогнули, а затем — почти синхронно — выпрямились.       — О, Мерлинова борода, прошу прощения! Мисс Вандербум, чего же вы сразу не представились…       — Так я представлялась, разве нет?       — Нет…       — О, прошу прощения! — она улыбнулась так широко и светло, что это выглядело почти издевательски. — Знаете, как бывает, в одно ухо влетело, в другое вылетело? Ваше часовое упрямство меня уж слишком сильно увлекло.       — Намекаете, что виноват я? — нахмурился чиновник.       — А как же! — легко и без тени раскаяния отозвалась Рейна. — Кто же еще?       Она дружелюбно похлопала обоих по плечам — жест был слишком фамильярным для Министерства, но странным образом совершенно не вызывал возражений — и, уже деловито, быстро договорилась о сроках, уточнив, что приступит к работе сразу после Рождества, а руководство необходимо уведомить в обязательном порядке, желательно без искажений и «творческих интерпретаций». Работники закивали рьяно, боясь упустить хоть одно её слово, и только когда формальности были улажены, Рейна, чуть повернув голову, заметила стоящих у фонтана Себастьяна и Оминиса.       — О, отлично! — воскликнула Вандербум, и, подхватив Аурею под локоть, направилась в их сторону.       — Мисс, ваши пропуска, — спохватился один из сотрудников, поспешно протягивая карточки. И уже отворачиваясь, почти шёпотом, но с явным раздражением, добавил: — Нам ещё культистка окна не разрисовывала…       Рейна медленно развернулась, растворяя за собой всю лёгкость, всю эксцентричность, уступив место холодной, выверенной точности. Один палец лениво поднялся в воздух, почти небрежно очертил дугу — и в следующую секунду работник, сделав шаг, споткнулся на идеально ровном месте и с позором навернулся, едва успев удержаться от падения на каменный пол.       — Осторожнее, — мягко произнесла Вандербум старшая, приподняв очки и сверкнув алой радужкой глаз, наклоняясь чуть ближе. — Министерские полы коварны, а Ковен Триединой Богини был узаконен, если мне не изменяет память, пару лет назад. Отзываться о нём в подобном ключе — административно наказуемо, помните, да?       Она подмигнула — почти дружелюбно — и, не дожидаясь ответа, снова развернулась, увлекая за собой Аурею, направляясь туда, где у фонтана Магического Братства стояли Себастьян Сэллоу и Оминис Мракс, заинтересованно наблюдая. Но, не сдержавшись, Рейна развернулась ещё раз, крикнув тем в след:       — И не культистка я! Я худо…       — Хватит уже, — улыбчиво вздохнула Аурея, перехватив сестринский локоть, уводя от беды подальше. — Знаешь же, что пока узаконенный религиозный Ковен на слуху, от него не отстанут. И от тебя, напрямую с этим связанную, тоже.       Рейна фыркнула, резко выдыхая сквозь зубы, но прежде чем успела вновь развернуться и бросить миру ещё одну яркую, искристую реплику, рядом с ними мягко раздался стук серебряной трости — Оминис поравнялся с сёстрами почти незаметно.       — Она права, — сказал он спокойно, без тени назидательности.       Вандербум старшая закатила глаза выразительно, и в этом движении было всё — усталость, раздражение и тщательно скрываемая боль.       — Несправедливо, — отрезала она, на мгновение замедлив шаг. — Я отдала этому Ковену всё: силы, имя, репутацию, годы жизни, которые могла бы прожить иначе. Я выбивала для него международное признание, спорила с теми, кто плевался словом «ересь», а в итоге… — она махнула рукой. — В итоге я всё равно «та самая культистка».       Оминис лишь слегка пожал плечами:       — Всему своё время?       Ведьма же на это лишь резко отмахнулась, слышать аргументов больше не желая. Аурея тихо улыбнулась — не снисходительно, а с тёплой, почти домашней нежностью, которая появлялась у неё всякий раз, когда старшая сестра начинала воевать с миром вокруг, выгрызая для себя оптимальные условия. Вандербум младшая обернулась к парням:       — Поедете с нами? — спросила Аурея легко. — Нам как раз не помешают лишние руки для украшения дома.       Себастьян, до этого молча разглядывающий Рейну — слишком внимательно, чтобы это осталось незамеченным, и слишком тихо, чтобы кто-то успел его одёрнуть, — фыркнул, наконец возвращаясь в разговор:       — А что, у ваших сестёр руки поотваливались?       — Ага, — невозмутимо отозвалась Рейна, даже не повернув головы. — У Скай в особенности.       — Скай была недавно у врача, а Солина помогает отцу по работе, — более доходчиво пояснила Аурея, улыбнувшись.       — Что-то серьезное? — обеспокоенно нахмурил брови Оминис. — Со Скай?       Рейна, ни для кого не стало это удивлением, презрительно фыркнула. Вела она сестринскую борьбу даже за пределами их личных взаимоотношений.       — О, нет, не переживайте, ничего такого, — Вандербум младшая замахала руками. — Просто оказалось, что Скай в положении.       — А, понятно… — вздохнул Мракс, но тут же, после секундной паузы выпалил с Сэллоу в унисон: — Что?!       — Вот так подарочек на Рождество, скажите? — протянула Рейна, поджав губы. — Связалась, с этим… Гарретом, прости господи, Уизли.       — От Гаррета, мать его, Уизли? — выпучил глаза Себастьян.       — Хватит вам, — пока парни стояли, глядя, (не все), на девушек, разинув рты, Аурея настойчиво пихнула старшую сестру в бок. — Он хороший!       — О, да, конечно, — закатив глаза, Вандербум старшая глубоко вздохнула. — Но явиться на праздничный ужин новоиспеченный папаша что-то не спешит.       Повисла пауза — плотная. Оминис застыл, сжав рукоять трости чуть крепче обычного, словно пытаясь на ощупь нащупать границы сказанного, а Себастьян смотрел на Рейну открыто, без привычной усмешки, и в этом взгляде было недоумение, почти растерянность: он слишком хорошо знал этот тон — резкий, колючий, нарочито пренебрежительный, — чтобы не понимать, что за ним скрывается, и слишком плохо понимал, почему именно сейчас он направлен не вовне, а на конкретное имя, знакомое ему ещё со школьных лет.       Он знал, как Рейна любит Скай — яростно, неровно, так, как любят только те, кто никогда не позволит себе быть нежным вслух, и знал, что все их насмешки, перепалки и язвительные замечания были всего лишь странным, выработанным годами языком любви и привязанности, но Гаррет Уизли… Гаррет был, по его воспоминаниям, легкомысленным, шумным, но не недоброжелательным, и уж точно не тем, кого ожидали увидеть в роли беглеца от ответственности, и это несоответствие резало восприятие сильнее, чем сама новость.       Себастьян выдохнул, медленно, почти примирительно, и уголки его губ дрогнули в улыбке — не насмешливой, а усталой и удивительно мягкой. Он шагнул ближе и, не спрашивая разрешения, легко взял Рейну под локоть, наклоняя голову на бок:       — Ладно уж, — произнёс он негромко, — раз мы, по всей видимости, бесплатная рабочая сила, то, так и быть, поможем дамам в беде.       В этих словах не было ни иронии, ни давления — только негласное, но не слишком уверенное: «я рядом». Оминис едва заметно кивнул, принимая решение без слов, а Аурея благодарно улыбнулась, и напряжение, ещё секунду назад державшее всех в неестественной неподвижности, начало рассеиваться, словно пар над горячей чашкой какао.       Они вышли из Министерства вместе — не спеша, позволяя вечеру принять их в свои объятия. Лондон встречал их заснеженным величием: газовые фонари отбрасывали золотистые ореолы на белёсые тротуары, экипажи тихо скользили по мостовой, колокольчики где-то вдали отзывались приглушённым звоном, а витрины переливались рождественскими украшениями.       Прежде, чем отправиться к пригороду, Себастьян, пока Аурея и Оминис были заняты несерьезным воркованием, тихо обратился к Вандербум старшей:       — Чего ты так?       — Не доверяю я Уизли, — так же тихо ответила Рейна, скрыв солнцезащитные очки за краями шляпы. — Леандер Пруэтт, и то, получше будет.       — Что тот рыжий, что тот, — фыркнул Сэллоу, зашептав девушке на ухо: — В чем тогда смысл?       Рейна, фыркнув в ответ, глянула на него, наигранно поморщив нос:       — Вот именно. Я бы не удивилась, если они когда-то бы породнились.       — Это ещё надо будет как-то пережить, — засмеялся Себастьян, представив данную картину. — Интересно, как бы звали их детей?       — В честь Рыцарей Круглого стола. Ну, не всех конечно, — глядя на то, как Аурея останавливает экипаж, Рейна призадумалась. — Ладно, в честь рыцаря только одного.       Себастьян застыл, глянув на ведьму повнимательней:       — Что?       — Что? — переспросила Вандербум, странно улыбнувшись. — Радует, что этого не произойдет. Было бы поистине устрашающе.

***

      К поместью семейства Вандербум квартет, но не слизеринский, прибыл, когда вечер уже окончательно вступил в свои права, уложив пригород Лондона под ровный, почти благоговейный покров снега.       Викторианский особняк тянулся ввысь: с тёмной черепичной крышей, острыми фронтонами и узкими высокими окнами, в которых уже теплился живой свет, отражаясь в инистых узорах на стекле. Небольшой сад перед домом спал под снегом, аккуратные кусты и голые ветви деревьев были припорошены так гладко, будто кто-то прошёлся по ним мягкой кистью, а по периметру тянулся забор — зубастый, с декоративными пиками. Чуть в стороне — отделённая от основного здания дорожкой, стояла отдельная постройка — приземистая, функциональная, с затемнёнными окнами и тяжёлой дверью: лаборатория хозяина дома, врача-алхимика из Святого Мунго, место, где запахи зелий и ночные бдения были столь же привычны, как семейные ужины с индейкой под Рождество.       Едва они успели подняться на крыльцо, как дверь распахнулась, выпуская наружу тёплый свет и женщину, словно сошедшую со старого гобелена. Она была среднего возраста — около сорока, не больше, лет, — стройная, с прямой осанкой и длинными светлыми волосами, небрежно раскиданными по плечам. Поверх выходного платья была накинута лишь тёплая шаль, явно недостаточно греющая для декабрьского холода, и в красных глазах, таких же алых, как у Рейны, отражалось искреннее, неподдельное облегчение.       — Мама! — голос Рейны сорвался ещё на полпути. До этого спокойно переговаривавшаяся с Сэллоу, она в одно мгновение сорвалась с места, почти бегом преодолевая расстояние между ними. — Ты с ума сошла? На таком морозе, да ещё и в одной шали! Вернись в дом немедленно, простудишься!       В словах было больше тревоги, чем раздражения, больше привычной заботы, чем показной строгости, и миссис Элизабет Вандербум ответила на это лишь лёгким, усталым взмахом костлявой руки.       — Со мной ничего не случится, — спокойно произнесла та. — Если уж встречать своих детей на пороге, то лично. Мороз подождет.       — Всё-таки не стоило выходить, — мягко поддержала Аурея, поднимаясь следом и укутываясь плотнее в пальто. — Мы бы и сами зашли, мам.       — Ах, перестаньте вы обе, — отмахнулась миссис Вандербум уже с улыбкой, одинаково адресованной и старшей, и младшей. — Я жива, здорова и вполне способна постоять пару минут на свежем воздухе.       Её взгляд скользнул по гостям — внимательный, оценивающий, но тёплый — и на мгновение задержался на Себастьяне и Оминисе.       — Миссис Вандербум, — кивнули парни, снимая шляпы. — С Рождеством.       — С Рождеством. Проходите, — добавила она, отступая в сторону и распахивая дверь шире. — Рада вас видеть, молодые люди.       Изнутри пахнуло теплом, воском свечей и чем-то сладким, рождественским.       Из прихожей дом раскрывался постепенно, будто не желая сразу показывать всё своё нутро, — но с каждым шагом становилось ясно: мрачным он был лишь снаружи, внутри же царило тепло, свет и тщательно взращённый уют. Высокие потолки не давили, а, напротив, стены были обиты светлой тканью, местами украшены картинами — пейзажами, портретами и несколькими узнаваемыми работами Рейны, вписанными в интерьер без тени показного пафоса. Резная мебель тёплого дерева выглядела тяжёлой, но не громоздкой: кресла с мягкими подлокотниками, низкие столики, шкафы с витиеватыми узорами, в которых поблёскивали стеклянные дверцы. Повсюду горели свечи — их свет отражался в латунных деталях.       Они прошли дальше, в главный зал, и там сцена предстала настолько домашняя, что Себастьян невольно замедлил шаг. На невысоком стульчике, поставленном прямо под карниз, стояла Скай, вытянувшись на носках и с сосредоточенной серьёзностью развешивая гирлянды из еловых веток, остролиста и омелы. В отличие от сестёр, она унаследовала цвет волос от отца — шатенка, с мягкими чертами лица и движениями осторожными. Про её новое положение не говорило ничего: ни в фигуре, ни в осанке — лишь внимательный, почти взрослый взгляд карих глаз выдавал перемену.       — Скай… — начала Рейна, увидев шаткую конструкцию, и её тело по инерции само подалось вперёд, уже готовясь стащить сестру со стула силой.       Но Элизабет легко перехватила её за локоть, улыбнувшись, и коротко качнув головой.       — Она под присмотром, — тихо сказала миссис Вандербум, подмигнув. — А вот мне, напротив, очень не помешает помощь на кухне.       Рейна поджала губы, бросив на Скай ещё один тревожный взгляд, но возражать не стала.       — Молодые люди, — продолжила Элизабет, уже разворачиваясь в сторону кухни и увлекая за собой старшую дочь, — если не возражаете, поможете с украшениями? Пока Олдос и Солина не приехали.       — С радостью, — откликнулся Оминис, почти сразу делая шаг вперёд.       — Раз уж нас рекрутировали, — фыркнул Себастьян, стягивая пальто и вешая его на спинку кресла, — грех отказываться.       Миссис Вандербум, задержавшись на пороге, обернулась:       — К слову, Морриган и Ариадна с Дионисом тоже будут?       — Да, — ответил Оминис, аккуратно принимая у Скай связку омелы. — Немного задерживаются, но обещали быть до ужина.       — Прекрасно, — женщина кивнула и скрылась в глубине дома, откуда почти сразу донёсся звон посуды и приглушённый шорох шагов.       Скай, спустившись со стула, подала Себастьяну гирлянду, объясняя, куда лучше закрепить концы. Оминис, ориентируясь по звуку и собственным ощущениям пространства, уверенно занялся расстановкой свечей, проверяя, чтобы ни одна не стояла слишком близко к еловым веткам.       Рождественская рутина расползалась по дому мягко, незаметно. В зале и прихожей звенели негромкие шаги, шуршали ветки хвои, пахло воском и свежей смолой. Себастьян, забравшись на всю ту же табуретку, закреплял гирлянды под потолком, периодически отпуская едкие, но лениво-добродушные комментарии о том, что самому Министерству стоило бы поучиться у семьи Вандербум, как украшать пространство без угрозы пожара и магических катастроф. Скай тихо смеялась, передавая новые связки веток, а Аурея методично развешивала ленты и небольшие зачарованные шары в прихожей, пока Оминис, передвигаясь уверенно и почти бесшумно, расставлял свечи, иногда останавливаясь, чтобы уточнить:       — Здесь не слишком близко?        — Идеально, — отзывалась Аурея, и в её голосе звучала искренняя благодарность. — Как ты это делаешь?       — Чувствую, — улыбнулся Мракс, пожав плечами.       На кухне же кипела своя, отдельная жизнь. Рейна металась между столами, полками и котлами, пытаясь одновременно нарезать фрукты, проверить тесто и поправить украшения над дверным проёмом.       — Ты опять берёшь на себя слишком многое, — спокойно заметила Элизабет, помешивая что-то в глубокой миске. И имела в виду она вовсе не праздничную поспешность.        — Если я не проверю, всё обязательно пойдёт не так, — отозвалась Рейна, не поднимая головы.       — Ох, милый мой Дождик, — мягко улыбнулась миссис Вандербум, отставляя миску в сторону. — Даже если ты на минуту остановишься, ничего плохого не случится.       — Случится. Я не доглядела за Скай, к Ковену до сих пор относятся предвзято, а Себастьян… — развела руками Рейна, не зная, что сказать.       — Разве это твоя ответственность, дорогая моя? — женщина хмыкнула, сверкнув алыми радужками глаз. — Всё закончилось.       — Всё правда закончилось? — обернувшись к матери, Рейна жалобно выгнула брови. — Не верится мне.       — В этой жизни — да, — Элизабет пожала плечами, вернувшись к приготовлению праздничного ужина. — Беря во внимание то, кем ты стала, такой исход — самый мирный, поверь. Им нужно наслаждаться.       — Ты знала? — внезапно спросила ведьма, перестав нарезать морковку.       — Что именно, дорогая моя?       — Что всё, с этим Ковеном, моими силами, обернется вот «так»?       — Не знала, — мирно ответила женщина, одним глазком проверяя готовность индейки. — Могла лишь предположить.       — Но ты знала с самого начала, кем я родилась? — не отступала Рейна. После всего произошедшего, так поговорить с матерью ей не выдавалось.       — О, конечно, — улыбнулась та, вздохнув. — Цирцея предсказала мне это, ещё когда… Кхм… А потом, увидев твоего отца в том поганом доме, и когда он выкупил меня у этого контрабандиста… Я знала, кем будет мой первенец. С такими корнями, такой матерью, такой участью, я бы не удивилась, если бы ты выбрала мировое господство. Тебе бы пошло.       — Мама, — Рейна фыркнула, но нож всё же замедлил движение, а плечи, напряжённые с самого утра, едва заметно опустились. — Я спрашивала про Дар, а не про твои корни.       — Я знаю. Только увидев тройную луну в небе можно было понять, что тогда моя Госпожа не лгала мне.       — Почему тогда твоих сил… у меня нет? — легко поинтересовалась Вандербум, подняв алый взгляд на мать.       — Это ты так думаешь, — ухмыльнулась Хозяйка дома, отворачиваясь.       Входная дверь распахнулась чуть позднее, впуская в дом холодный воздух и новые голоса. Олдос Вандербум появился на пороге, стряхивая с плеч снег: статный мужчина, с аккуратно зачёсанными каштановыми волосами и круглыми тонкими очками, за которыми скрывался внимательный, тёплый взгляд. Следом за ним вошла Солина — ещё одна блондинистая голова, сестра-двойняшка Скай, с живыми глазами и энергией, которая мгновенно заполнила прихожую.       — Мы не опоздали? — спросила она, снимая перчатки.        — Как раз вовремя, — отозвалась Аурея, улыбаясь.       Олдос едва успел закрыть за собой дверь, как из кухни появилась Элизабет — пахнущая тестом и корицей. Он остановился, словно намеренно растягивая мгновение, снял перчатки и, не обращая внимания на присутствующих, наклонился к ней, коснувшись лба лёгким, почти юношеским поцелуем.       — Ты всё ещё выходишь на мороз без шарфа? — мягко упрекнул он.       — А ты всё ещё возвращаешься слишком поздно? — с той же теплотой ответила она.       Рейна не успела даже открыть рот, как три младшие сестры сомкнулись вокруг неё плотным кольцом, подхватывая под локти с двух сторон и почти силой уводя в зал.        — Ты только посмотри! — восторженно заговорила Скай.        — Мы сами всё придумали, — подхватила Аурея.        — Ну почти сами, — уточнила Солина, смеясь.       Зал действительно преобразился: гирлянды мягко переливались бликами под потолком, свечи отбрасывали живые тени на резную мебель, а еловые ветви переплетались с лентами так искусно, что Рейна на мгновение замерла, позволяя себе радостно улыбнуться.       Ненадолго.        — Так… Когда? — вдруг синхронно выдохнули Скай и Солина, переглянувшись.        — Когда что? — настороженно спросила Рейна. — Скай родит? Через месяцев семь.        — Ой, да иди ты… — Скай выразительно кивнула в сторону коридора, где мелькнула тёмная фигура Сэллоу. — Негоже младшей сестре выходить замуж раньше, чем старшей.        — Когда-когда, — добавила Солина, расплываясь в улыбке. — Бедняжка Себастьян так тянет, аж трясется.        Рейна фыркнула:       — Хватит.       — Рождество же, — Скай, забрав с камина книгу в ярко-красной обложке и с золотистым обрезом, повертела ею перед носом старшей сестры. — Время чудес. Сам Диккенс так завещал.       — Я бы с тобой поспорила, — закатила глаза Вандербум старшая, кивнув на Скай. — Да только это уже неравный бой. Вас двое, я одна.       — Да сколько можно! — вмиг вспылила Скай, передав книгу в руки Аурее.       — Девочки! — шикнула на них Солина, скрестив руки на груди.       В коридоре тем временем Себастьян и Оминис обменялись кратким приветствием с Олдосом, уступая друг другу проход. Сэллоу на мгновение задержался, поймав профиль Рейны — она о чём-то спорила со Скай, что его не удивило. Вот Солина их начинает разнимать, чтобы не поцапались при отце, а Аурея, глядя на всё это, лишь поглаживает корешок книги, вздыхая.       — Мистер Сэллоу, — раздалось рядом.       Он обернулся и увидел Элизабет, остановившуюся в стороне от общего движения, подзывающую того к себе.       — Миссис Вандербум?       — Оставь формальности, — она улыбнулась. — Зови меня Фесилой.       Себастьян неловко кивнул, ощущая, как выпрямляется спина — по-аврорски.       — Фесила.       Настоящее имя матери Рейны на языке сначала показалось чужеродным и не подходящим Хозяйке поместья, но после растеклось по языку приятным послевкусием дождя. Сэллоу особенно не вдавался в этимологию имен, да и в предысторию Миссис Вандербум никогда не лез, знал, что та была крайне печальной до замужества с Олдосом. То, что она разрешила, (на самом деле, уже не в первый раз), называть её по имени, многое ему говорило — доверяет. Считает семьей.       Семьей.       Себастьян стопроцентно уверен, о чем сейчас пойдет речь.        — Не буду надолго тебя задерживать, милый, — продолжила та спокойно. — Просто скажу одну вещь, о который ты, скорее всего, знаешь — даже самым сильным иногда нужна опора. Не из слов — из поступков.       Он сглотнул, опуская взгляд.       — Я стараюсь.       — Я знаю, — мягко ответила миссис Вандербум. — Долгое время моя дочь была этой опорой для тебя, и именно поэтому прошу: возьми себя в руки окончательно.       Себастьян кивнул ещё раз, на этот раз медленно и серьёзно.       — Иначе я действительно присмотрюсь к Мраксу, извини уж, — захихикала та, прикрывая рот ладонью.       — И поступите так с Ауреей? — наигранно удивился Сэллоу. — Он же ей нравится.       — Действительно… — наклонив голову в сторону, взгляд Фесилы проследил за фигурой дочери, мелькнувшей около прохода в зал. — Тогда у вас, молодой человек, нет выбора. Поговорите.       — Да, как только выдастся возможность…       — Нет-нет, милый, — перебила того миссис Вандербум, вздернув светлую бровь. — Сейчас.       Она легко подтолкнула Себастьяна в сторону зала и отпустила, словно вопрос был уже решён. Дом тем временем наполнялся рождественским гулом: негромкие голоса, звон посуды, смех Скай, который вспыхивал и тут же стихал, подобно искре в камине. Олдос с Солиной сервировали стол, обсуждая, куда поставить подсвечники, Оминис стоял рядом, слушая и вставляя редкие, точные замечания, а Аурея помогала матери с последними штрихами, аккуратно поправляя скатерть и ленты.       Рейна подошла к Себастьяну сама и первой. Почувствовать это было возможно прежде, чем увидеть: пространство рядом изменилось, стало теснее, теплее. Сэллоу уже собирался сказать что-то нейтральное, предложить помочь, увести разговор в безопасную сторону, чтобы после легко подвести к нужному, но она опередила его, наклонив голову:       — Выйдем на воздух? Пожалуйста.       Себастьян кивнул сразу же.       Они молча накинули пальто, не привлекая лишнего внимания, и вышли на балкон, где ночь встретила их похрустыванием снега и холодом. Где-то вдалеке звенел колокол, а воздух был таким чистым, что резал лёгкие при каждом вдохе. Раскинувшийся вокруг лес глядел на них в ответ, замирая в ожидании.       Встали рядом, не касаясь друг друга. Мороз мгновенно забрался под кожу, пощипывая щёки, заставляя дыхание вырываться облачками пара. Себастьян смотрел вперёд, на ели, и чувствовал, как внутри него поднимается знакомое напряжение — то самое, что он годами привык сдерживать, направлять в работу, в семью, когда сестра была ещё жива, в молчание. Рейна тоже молчала. В этом тупом молчании было слишком много слов, слишком много прожитых лет, общих страхов и несказанных обещаний.       Она первая сделала вдох глубже обычного.       Он — почти синхронно — выдохнул.       Себастьян поймал себя на том, что считает удары собственного сердца, и это раздражало: аврор не должен теряться от присутствия одной ведьмы, даже если эта ведьма — Рейна Вандербум. Он знал её силу, её резкость, её упрямство и ту хрупкость, которую она прятала лучше любых чар с глаз других долой. Знал — и всё равно каждый раз оказывался не готов.       Рейна смотрела на лес, но видела, кажется, совсем другое. Снег оседал на перилах, на её светлых волосах, на линии плеч, и Себастьяну стоило усилий не стряхнуть его машинально. В груди разливалось странное, тревожное тепло — не радостное и не такое уж страшное, а нечто между: осознание того, что момент настал, и пути назад действительно нет.       Они стояли так ещё несколько секунд — или минут, — замерзая, молча привыкая к неизбежности разговора, который должен был случиться именно здесь, под рождественским небом, среди снега и тишины, где уже нельзя было спрятаться ни за делами, ни за чужими голосами.       — Мама говорила с тобой, — первой подала голос Вандербум, скосив взгляд в сторону парня. — Я сразу поняла.       — Наверное, к лучшему, — пожал плечами Сэллоу. — Я бы умер на месте, будь это мистер Вандербум.       — Он душка, — хмыкнула Рейна, снимая круглые солнцезащитные очки с макушки.       Очки в её пальцах тихо звякнули — стекло о металл — и этот звук почему-то оказался неприятно громким в безмолвии леса перед ними. Себастьян смотрел на перила балкона, покрытые инеем, и вдруг понял, что отступать больше некуда. Ни шуткой, ни полусловом, ни привычной иронией.        — Я боюсь, — сказал он наконец.       Не повернувшись к нему сразу, та чуть сильнее сжала очки в пальцах.       — Меня? — спросила Рейна ровно, почти бесстрастно, глядя на отражение луны в тёмном стекле.       Себастьян резко выдохнул — облачко пара вырвалось из груди:       — Тебя я никогда не боялся, — Сэллоу замолчал на секунду, подбирая слова, и это промедление выдало его сильнее любой дрожи. — Я боюсь ответственности. Боюсь, что… может быть… я ещё не готов.       Рейна усмехнулась — тихо, без язвительности:       — Я тоже боюсь, свет мой.       Эти слова не утешили и не ранили — они легли между ними истиной, давно известной обоим.       Рейна и Себастьян не оставили друг друга тогда, когда было по-настоящему тошно. Когда мир трещал по швам, а выборы казались безнадёжными. Себастьян помнил, как сидел в темноте, решившись протянуть руку к тем, кто обещал быстрые ответы и запретную силу, и как Рейна, злая и усталая, вырвала его из этого намерения. Помнил и другое — как он сам стоял рядом, когда правда о ней раскрылась полностью, когда стало ясно, кем она является и какую ношу несёт, и не отвернулся, хотя мог бы, например за то, что лгала несколько лет, скрывая.       Вандербум и Сэллоу были фасадом слизеринского квартета, его остриём и опорой, и не дали ему рассыпаться ни в школе, ни спустя годы, хотя у каждого были все основания уйти.       Они цеплялись друг за друга, вытаскивали, переживали вместе — боль, потери, страхи, чужие ожидания. И всё же с какого-то момента стали говорить на разных языках. Себастьян не понимал, как Рейна смогла отказаться от должности жрицы и власти, от той высоты, к которой, как ему казалось, шла так долго. Рейна не понимала, как он — живой, дерзкий, всегда идущий наперекор — замкнулся и ушёл в работу, которая никогда не была его мечтой.       Это были их стили жизни, их выборы, не требующие оправданий. По крайней мере, не требующие их друг от друга.       Если человек твой — он поймёт и без слов. А у них слова множились, путались, давили. Предложение руки и сердца, задуманное Себастьяном как спасательный круг, стало ещё одной точкой напряжения: ожидания окружающих, уверенность всех вокруг в том, что они созданы друг для друга, словно чужая уверенность могла заменить их собственную.       Под рождественским небом, среди снега и тишины, вопрос наконец прозвучал без слов — острый и неизбежный: действительно ли они шли в одном направлении, или лишь слишком долго держались за привычку быть рядом?       Рейна стояла, чуть ссутулившись, кутаясь в тёмное пальто, и смотрела не на Себастьяна, а куда-то мимо — туда, где тропинка растворялась в белизне, где не требовалось ни объяснений, ни решений.       Внутри было странно тихо. Не пусто — именно тихо. Как в комнате, из которой вынесли мебель, но ещё не начали новую жизнь. Она ожидала боли, вспышки — чего угодно, кроме этого спокойствия. И всё же оно было. Усталость, да. Нежность — тоже. Благодарность, осторожная, почти робкая. Но не любовь.       Себастьян чувствовал это почти физически. Будто что-то, протяжно вросшее под кожу, медленно и без сопротивления отпускало. Он смотрел на Рейну — знакомую до мельчайших жестов, на то, как она чуть напрягала плечи, когда собиралась сказать нечто важное, на то, как её взгляд становился отстранённым, если решение уже принято.       И вдруг понял: он больше не боится потерять её. Не потому, что она не важна, а потому что удерживать — значит предавать и её, и себя.       — Мы так долго были… — Сэллоу запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы брехнёй. — Рядом. Кажется, пора подумать о себе, а не о друг друге, да?       Рейна кивнула.       Эти слова не ранили. Они легли точно и мягко, как снег на уже остывшую землю. Себастьян вдруг вспомнил, как когда-то думал, что сможет стать для неё опорой, щитом, смыслом, что обещал это всем вокруг. Как верил, что подростковой любви достаточно, если очень постараться. Теперь это казалось наивным и одновременно трогательным.       — Я тебя… не люблю, — произнёс он наконец.       Рейна закрыла глаза всего на мгновение, проверяя, отзовётся ли внутри болью. Не отозвалось.       — И я тебя не люблю, — ответила Вандербум так же спокойно.       Между ними повисла пауза — не неловкая, не пустая. В ней было всё: годы, спасения, ошибки, ночные разговоры, обещания, которые тогда казались вечными. И — принятие. Они не потянулись друг к другу, не попытались смягчить сказанное.       — Спасибо, — сказал Себастьян, и в этом простом слове было больше, чем в сотнях признаний. — За то, что ты была.       — И за то, что перестала быть, — мягко добавила Рейна.       Они разошлись не сразу, дабы не тревожить домочадцев — просто повернулись чуть в разные стороны, позволяя тишине закрепить решение. И именно тогда, сквозь редкие снежинки и сумеречный свет, на тропинке снизу обозначились силуэты.       — Эй, голубки! — донёсся знакомый голос, живой, звонкий, невозможный для тишины.       Морриган махал рукой так энергично, словно боялся, что его не заметят. Рядом с ним шла Ариадна, улыбаясь широко и спокойно, прижимая к себе Диониса. Малыш тоже махал — неуклюже, при помощи материнской выходки, и улыбался, как улыбаются только те, у кого мир ещё не успел ничего отнять.       Чуть позади них двигалась ещё одна фигура — высокая, закутанная в тёмное пальто. Шляпа была надвинута низко, скрывая лицо, и только походка выдавала уверенность и неторопливую цельность.       Рейна почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — предчувствием. Себастьян заметил это движение в ведьме, но впервые не попытался понять или удержать. Отпустил.       — Похоже, — сказал он почти с улыбкой, помахав другу в ответ, — жизнь всё же продолжается.       — Да, — ответила Вандербум, и в голосе впервые за долгое время появилась лёгкость. Та глянула вниз на друзей и на незнакомую фигуру. — И, кажется, правильно.       Спустились навстречу гостям вместе — не как пара, а как люди, у которых за спиной осталась общая история, не требующая больше ни масок, ни пояснений. Морриган первым добрался до них, сгребая ведьму в объятия.       — Ну наконец-то, — заявил он с привычной наглостью, прищурившись. — Я уж думал, вы с Сэллоу опять решили спасать мир в одиночку и без свидетелей.       Ариадна улыбнулась мягче, теплее, и этот взгляд — понимающий, принимающий — оказался куда важнее слов. Дионис потянулся к Рейне, требовательно и бесстрашно, и она приняла его на руки почти автоматически, покачивая. Себастьян отошёл чуть в сторону, давая им пространство, и это движение было новым, непривычным — и оттого особенно честным.       Потом всё это вспоминалось как нечто уже завершённое, аккуратно сложенное в памяти, без острых краёв. Как роман, у которого наконец появилась последняя глава.       На следующий день они рассказали всем — спокойно, почти буднично. Слова прозвучали просто: свадьбы не будет, мы больше не вместе. И в этой простоте не было трагедии. Была усталость, была честность — и облегчение, которое не требовало оправданий.       А перед этим всё встало на свои места.       Третьим визитёром той снежной ночью оказался Гаррет Уизли.       Скай узнала его сразу, наблюдая за гостями из окна — ещё до того, как он снял шляпу, до того, как неловко остановился у порога и сомневался, имеет ли право сделать следующий шаг. Узнала по походке, по этой упрямой, почти мальчишеской манере держаться прямо, даже когда вина тянет плечи вниз. Он не исчезал. Не бросал. Он просто… запутался. Как это часто бывает у Уизли — громко, нелепо и с опозданием осознал, что натворил.       Разговоры были долгими. Непростыми. Слёзы — сдержанными, злость — честной. Но в них не было пустоты. Было желание остаться. Исправить. Быть рядом, даже если страшно. И когда Скай, бледная, упрямая, с рукой, лежащей на ещё едва заметном животе, наконец кивнула, Рейна вдруг поняла, что этот вечер был не про расставания.       Он был про возвращения. Всего и на круги своя.       Про то, что не всё потерянное исчезает навсегда. Про то, что иногда люди приходят не вовремя. Или их время истекло.       Со временем зима смягчилась. Дом наполнился другими разговорами, другими планами, осторожной радостью, которую не хотелось спугнуть громкими словами. Себастьян ушёл тихо, оставив после себя долгожданное пространство. И Рейна впервые позволила себе не заполнять его сразу.       Она часто вспоминала ту тропинку, снег, силуэты вдалеке. Вспоминала себя — не сломленную, не потерянную, а остановившуюся, чтобы наконец выбрать направление. Её надежда не была громкой, не была наивной. Она была взрослой, выстраданной, почти упрямой.       Но она была.       Пока Рейна может дышать, она будет надеяться.       Эта мысль больше не звучала как заклинание, произнесённое в темноте, наугад. Теперь это было знание. Спокойное, глубокое, укоренившееся где-то под сердцем. Рейна Вандербум больше не цеплялась за прошлое и не боялась будущего.       Она просто жила.       И этого, наконец, было достаточно.