Не избежать

Они сидели в гостиной, это был один из тех редких вечеров, когда тишина между ними была не гнетущей, а спокойной, почти уютной. Репортёр разливал чай по кружкам, а Бледный неподвижно наблюдал за его движениями с тем пристальным, аналитическим взглядом, который никогда не покидал Его. Но эта уютная тишина оказалась недолгой. «Ты питаешь иллюзии, Виктор.» – вот так выпалил Гость. «Какие иллюзии?» – осторожно спросил Телеведущий, ставя чайник на место, стараясь сохранить улыбку на лице. Он надеялся, что это опять разговор о месте в обществе, социуме, о тщетности человеческих амбиций – темы, хоть и мрачные, но уже привычные. «Иллюзию того, что наше сосуществование что-то изменило. В тебе, возможно. Во Мне – нет. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Ты делишь ритуалы: совместные трапезы, разговоры, даже ту странную форму близости, что мы иногда практикуем. И ты ошибочно принимаешь это за смягчение, за одомашнивание.» «К чему ты клонишь?» – голос прозвучал сбитым, почти растерянным. Но он прекрасно понимал… «Во мне всегда присутствует импульс. Импульс сжать. Сломать. Превратить сложное в простое – тишину и неподвижность. Это моё естественное состояние.» «Ты же не... не хочешь причинить мне вред, – в голосе Репортёра прозвучала попытка убедить не только Бледного, но и самого себя. – Мы же... мы здесь. Вместе. И ничего плохого не происходит, верно?» Он жестом обвёл комнату – их общее пространство, их хрупкое убежище. Разве это не доказательство? Разве сама возможность этого спокойного вечера не опровергает эти мрачные слова? В сознании боролись два образа: тот, кто сейчас сидел напротив – странный, но знакомый возлюбленный, и тот, о ком Он говорил – неумолимый и разрушительный зверь. Телеведущий отчаянно пытался верить, что первый настоящий, преобразившийся во что-то лучшее , а второй лишь тень прошлого, которую можно отогнать. Он ещё не был готов принять, что это не «или-или», а «и-то, и-другое». «Каждое Моё прикосновение к тебе – это акт колоссального, изматывающего сдерживания. Я вкладываю в тебя Своё внимание, в то время как каждая клетка Моего существа жаждет вложить в тебя небытие.» Это была констатация факта, который Гость методично, раз за разом, вбивал ему в голову: «ты – не исключение для Моего инстинкта». «Вот что значит быть с тобой, Мой милый… Милый Виктор. И ты спрашиваешь, почему Я иногда бываю холоден?» «Ах… – тихо выдохнул Репортёр, и странная, почти нежная улыбка тронула его губы. В глазах отразилась не обида, а горькая, усталая ясность. – Ну вот Ты снова об этом…» Он не злился. Он просто устал от этой вечной напоминалки, от этого обязательного условия их отношений. Но на этот раз, вместо того чтобы замолчать или поспешно сменить тему, как Телеведущий делал всегда, он решил добить её. Если Бледный раз за разом возвращается к этому, значит, это его незакрытый гештальт. Значит, какая-то часть этого Чудовища нуждается в том, чтобы это проговорить, вытащить наружу. «М-м… Но почему? – наконец выдавил из себя Телеведущий. – Зачем прилагать это усилие?» Если Гость знает, что в конечном счёте убьёт его, если это предрешено самой природой… то какой смысл был во всём? Какой смысл стараться, строить хрупкое подобие быта, позволять себе чувствовать что-то, хвататься за эту иллюзию? «Любопытство. Ты живой парадокс, который упорно цепляется за существование рядом со Мной. Это… занимательно. А ещё тот факт, что ты доверяешь Мне. Особенно тогда, когда находишься в самой уязвимой позиции, какую только может позволить себе живое существо. Мило...» Он намекал на то уязвимое состояние, в котором оказывался Репортёр в моменты их близости, когда его кожа была обнажена, а вены пульсировали так близко к поверхности. Открытое горло, которое можно было прокусить, словно дикая собака, беззащитное тело, не скрытое тканью, которое можно было разорвать в клочья, превратив стоны в предсмертный хрип, закрытые глаза, дающие возможность атаковать без сопротивления. Он напоминал, что Телеведущий где-то в глубине души всегда знает об этой опасности. И всё же, продолжал доверять. Он разрешал Его губам касаться своей кожи, позволял Его рукам ласкать себя, впускал Его внутрь себя, прекрасно осознавая, что тот мог бы разорвать его. Эту слепую, безрассудную веру Бледный находил одновременно глупой и бесконечно очаровательной в своём трагическом несоответствии инстинкту самосохранения. Но Гость умолчал о главном. Умолчал, что эта «занимательность» – лишь крошечная, доступная для озвучивания часть того, что Он на самом деле чувствовал. Что за этим стояло нечто гораздо более сложное и чудовищное для Его природы. Он умолчал о том, как Его нечеловеческое сознание, лишённое привычных человеческих ярлыков, тем не менее, выделило Репортёра в отдельную, высшую категорию «ценного». Он бы не произнёс слово «любовь», но именно так в Своей искривлённой системе ценностей Он это и ощущал. Это было чувство собственности, доведённое до метафизического абсолюта, смешанное с невероятным душевным спокойствием, которое тот испытывал лишь в его присутствии. И всё это отравлялось всепоглощающим, физиологическим желанием покалечить, укусить, присвоить настолько, чтоб от этого тёплого, трепетного тела ничего не осталось. УБИТЬ. СОЖРАТЬ. Это было нечто среднее между «игривой агрессией» и нарастающим, неконтролируемым позывом делать то, что велит истинная природа Бледного – быть невыразимо собственническим и жестоким. Особенно ярко это проявлялось в моменты, когда душевный голод по этому единственному существу становился невыносимым и застилал физическим. Как голодное животное, Он начинал нервно облизываться, длинный язык скользил по Его безжизненным губам с неестественной частотой. Он глотал слюну, которая накапливалась во рту кисловатой волной, представляя, как Его пасть сомкнется на этой уязвимой коже. Руки постоянно чесались, пальцы непроизвольно сжимались, представляя, как они оставляют синяки и царапины, пробивают плоть и ломают кости. Сами зубы начинали ныть и щекотать, требуя действия: впиться, рвать, жевать. Эта жажда была такой же частью Его привязанности, как и то странное умиротворение. И возможно, именно в тот последний миг, заглядывая в затуманивающиеся от непонимания и ужаса глаза Виктора, чувствуя, как жизнь уходит из его тела под Его же руками, Он позволил бы себе ту единственную, непростительную слабость. «Я тебя люблю, – прошептал бы Он, вкладывая в эти чужие, человеческие слова всю ту невыразимую иначе истину. – Вот почему.» Это будет не сколько просьба о прощении, а столько объяснение. Последний подарок. Показать ему перед самым концом истинную, гадкую причину содеянного. Чтобы Репортёр знал. Чтобы он унес это знание с собой в небытие. Его убьют не потому, что он надоел, не из-за ненависти или желания причинить боль. Его убьют потому, что он был любим. Такой вот чудовищной, всепоглощающей, не оставляющей выбора любовью. Гость откинулся на спинку кресла, но Его фигура больше не казалась монолитной. Внезапно, почти незаметно для Него самого, тело начало выдавать внутреннее напряжение. Плечо дёрнулось вверх в резком, нервическом жесте, затем голова откинулась назад, словно от толчка, и тут же резко вернулась в исходное положение. Его пальцы, лежавшие на коленях, начали беспокойно перебирать ткань брюк, а нога под столом задвигалась в быстром, постукивающем ритме. Он всегда становился таким дерганным, беспокойным, когда тема разговора затрагивала что-то по-настоящему Его тревожащее, но сам Он этого никогда не замечал, погруженный в мрачные пророчества. «Наш финал предопределён, Виктор. Не в этот миг. Возможно, не в этом году. Но он неизбежен. Моя природа в конечном счёте восторжествует. Или твоя человеческая сущность не выдержит. Логическое завершение.» «А как?.. – он сглотнул, заставляя себя поднять взгляд на суетливую фигуру напротив. – Как это случится? Ты… разорвёшь меня зубами? Переломишь позвоночник? Или просто сожмёшь горло, пока я не перестану дышать? И где? Здесь, на этом полу? Или Ты утащишь меня куда-то подальше, в какое-нибудь забытое место, где никто не найдёт? А устроишь ли Ты мне… убийство с почестью? – он стыдливо отвел глаза. – Если я, конечно, окажусь достоин.» Телеведущий ждал ответа. Очередного развёрнутого, философского диалога о биологии смерти, об эффективности различных методов убийства, о том, какую именно картину его агонии Гость сочтёт наиболее эстетичной. Он надеялся, что если они досконально разберут эту тему, исчерпают её до дна, то Бледный наконец перестанет её затрагивать. Но получил лишь… «Какая жажда подробностей… Зачем тебе это знать? Это тешит твое мазохистское самолюбие?» Впервые за всё время Гость Сам решил соскочить с темы, ответив вопросом на вопрос. И это было так неестественно, так явно бросалось в глаза, что Репортёр не выдержал. «Ты постоянно возвращаешься к этому, – тихо возразил Телеведущий. – Сам поднимаешь этот вопрос, снова и снова. Так почему сейчас уходишь от ответа?» Бледный, всегда такой многословный, обожающий вскрывать любую тему до самых её философских глубин, вдруг замолчал. По-настоящему замолчал. Его взгляд, обычно такой пронзительный и изучающий, отвёлcя в сторону, к тёмному окну. Его длинные пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались. Гость с наслаждением описывал свои мерзкие, кровавые фантазии: то, как Он мог бы вскрыть Репортёра, пока тот ещё в сознании, как медленно отделил бы кожу от мышц или пересчитал его позвонки прямо через дыру. Он обожал пугать его, наблюдать, как по коже бегут мурашки, а в глазах загорается знакомый ужас. Но Бледный никогда не осуществлял эти планы на самом деле – даже со Своими жертвами. Это был не в Его стиле, Его методы были быстрее, эффективнее, лишены театральности. Но попугать, насладиться этой властью над чужими нервами – это Он любил. Однако сейчас всё было иначе. Гость не хотел этого обсуждать. Тема, столь отвлечённая и естественная минуту назад, вдруг стала грубой и… кощунственной. Обсуждать не абстрактную «мечту» или гипотетический сценарий, а неизбежное будущее. Конкретное действие, которое Он совершит над этим единственным человеком – это было за гранью. Даже для Него. Даже для Существа, плевавшего на мораль. Он легко мог лишиться Виктора в одно мгновение ока. Не в каком-то далёком будущем, а сейчас, из-за всплеска инстинкта, мимолётной потери контроля. И это не будет весело, не будет захватывающе. Это будет просто огорчительно и невыносимо скучно. Кто тогда будет о Нём так же заботиться? Да, Его раздражало это мытьё, эта навязчивая человеческая гигиена с кусачками и пилочками. Но это было внимание. Действие, полное странной, настойчивой нежности, направленное исключительно на Него. Кто будет желать Его видеть? Не бояться, не бежать, а именно ждать, с тем особым огоньком в глазах, который появлялся у Репортёра, когда Тот входил в дверь. Кто будет хотеть Его ласку? Даже такую, неуклюжую, холодную, чужеродную. Кто… Кто будет давать Ему искреннюю, человеческую любовь? Такую странную, иррациональную, но вызывающую непреодолимую зависимость. Бледный чувствовал нечто странное и неприятное – горячее и колючее, что сжималось у Него где-то в груди. Это не была печаль. Она была слишком человеческой, слишком простой эмоцией. Скорее раздражение. Глухое, ядовитое раздражение на несправедливый и дурацкий закон мироздания, который гласил, что Его природа, Его сущность, в конечном счёте, уничтожит единственное, что представляло для Него какой-то интерес. Единственное, что Он, в своих нечеловеческих категориях, мог бы назвать… «Возлюбленным»? Нет, слово было чужим и не подходящим. Оно предполагало равенство, взаимность, общность. А они никогда не станут равными. Они всегда будут по разные стороны незримой, но непреодолимой стены. Как бы ни старались понять друг друга, их природа требовала совершенно разного. Одному требовалось владеть, поглощать, подчинять. Другому быть понятым, принятым, изнеженным лаской. Но что-то в этом роде. Что-то важное. Что-то своё. Не «возлюбленный», а… «моё». «Мой Виктор…» И, наконец, Гость вышел из оцепенения: «Не задавай глупых вопросов. До того дня мы можем продолжать наслаждаться обществом друг друга. Создавать видимость нормальности. Это так волнующе... Не находишь?» Он больше не хотел обсуждать эту тему. Возможно, Репортёр был прав, она сама себя исчерпала. Все эти дни, недели, месяцы хождений вокруг да около, попыток избежать насущного разговара, который всё равно упирался в один и тот же тупик… Каждый их совместный миг, каждый чай, каждый разговор, каждая ночь: всё это было подарком, выпрошенным у судьбы. В глазах Бледного Телеведущий был уже нежильцом, человеком, чья судьба предрешена. Уйти к кому-то другому? Эта опция даже не рассматривалась. Мышление Гостя работало по простому и чудовищному принципу: «так не доставайся же ты никому». А дожить до седых волос в обществе такого дикого, непредсказуемого Существа, чья природа требовала насилия, не представляло никакой возможности.