Две киотские Кёяки и резной гребень

      Они остановились в пустом доме в Нэмуро. Жила там лишь старая служанка по имени Мароя — она сама предложила им, имеющим право ходить с мечами, кров, помня, как хозяин, ныне почивший, симпатизировал сёгунату. Служанка же поведала, что молодой хозяин покинул дом и не появляется уже давно, и только она может ухаживать за пустым домом и нынешним пристанищем своих хозяев.       В первую же ночь можно было увидеть полную луну над садом, а по виду сада следовало предположить, что в доме есть павильон для чайной церемонии — так и оказалось, и на второй день Иэнага показал найденную им утварь Хиджикате и Ушияме, когда закончили завтракать.       — Эти две — киотские Кёяки, довольно изящная работа. И Орибэ симпатична, — сказал Хиджиката, подняв аккуратную чёрную чашку. — Приятно лежит в ладони.       Иэнага, глядя на Ушияму, спросил при этом у Хиджикаты:       — Вы не против, если я проведу церемонию перед сном?       — Я собирался сходить с Маройей на могилы её почивших хозяев и оставить им подношения в благодарность за приём. Если церемония будет вечерней, мы успеем вернуться к её началу, — кивнул тот.       Лицо Иэнаги заметно посветлело.       — Тогда я в это время отлучусь в город за чаем.       — Позволь сопроводить тебя, — подал голос Ушияма, прежде отчего-то не подававший никаких признаков жизни. — Не стоит тебе гулять без мужчины.       Иэнага смутился и спрятал глаза.       — Ты причиняешь мне радость этим предложением, — пролепетал он.       За чаем они ушли вместе, а Хиджиката, наблюдая их неспешную прогулку прочь по саду, улыбался.

***

      Ушияма еле протиснулся в чайный павильон, совсем не подходящий ему по размеру. Как будто таким большим людям издавна не полагалось ходить на чайные церемонии.       Снаружи остались мечи и обувь. Токонома была украшена свежими цветами, что Иэнага со служанкой собрали в саду. Они вошли последними — сперва служанка, а за ней Иэнага, и с его приходом церемония началась.        — Вам наверняка есть, с чем сравнивать, но я попрошу не попрекать меня этим, ведь я и не мастер, — поклонился Иэнага своим гостям.       Хиджиката мгновенно ответил:       — Эта церемония займёт в моей памяти особое место, как церемония, проведенная в самое неподходящее, но нужное время одним твоим великодушием.       Над очагом поднялся пар. Чугунный чайник нагрелся, но ещё не вскипел. Иэнага сел рядом — рядом со шкатулкой, в которой лежал свежий чай, чашей для него и бамбуковым венчиком.       Его гости наблюдали, как Иэнага очищает чашу, ссыпает в неё порошок и доливает немного кипятка из чугунного чайника, а после размешивает до пены. Он старался двигаться плавно и размеренно, как полагалось мастеру при этом медитативном действии, но волновался то ли от всеобщего внимания, то ли от внимания одного конкретного человека...       Первой Иэнага взял одну из Кёяки — чашку с тончайшей росписью, — и, наполнив её, подал Хиджикате, первому по старшинству, как подобает в традиции.       Следующая из пары киотских Кёяки была неожиданно подана Ушияме. Тот опешил, но не подал вида и принял чашку.       Иэнага ответственно проговорил:       — Прошу прощения, господин Нагакура, что разливаю не по старшинству.       Нагакура с улыбкой кивнул.       — Мастер ведёт церемонию так, как велит ему сердце.       — Ваше терпение не знает границ, господин Нагакура. И в нём вы поистине первый среди нас, — Иэнага, склонив голову, поставил на фукусу Орибэ для него.       — Вы двое выбрали прекрасный чай, — вдруг сказал Хиджиката, глядя на общую чашу.

***

      Ушияма приходит ночью, но Иэнага ещё не спит: расчёсывает волосы, сидя на дзабутоне. Ушияма садится за его спиной. Берёт в руку прядь волос, пропуская между пальцев.       — Ты позволишь?       Иэнага кладёт гребень на циновку рядом с собой. Так, чтобы Ушияма дотянулся без усилий.       — Это принадлежало моей матери, — с придыханием шепчет он.        — Я буду осторожен со всеми ценностями в моих руках, — отвечает Ушияма, позволив пряди ускользнуть между пальцев.        Гребень с резьбой без излишеств. Выполнен изящно, как посуда для чайной церемонии, скользит по густым чёрным волосам, гладким, как шёлк.       Иэнага почти не дышит. Он шепчет:       — Не поможешь ли и с крючками на платье?       Ушияма не отвечает. Лишь боги знали, как ловко он мог избавить женщину от любой одежды, но на этот раз крючки он расстёгивает вовсе без сноровки — она ни к чему. Действие стало медитативным, как приготовление чая. Каждый крючок он трогает, как особенный. И под каждым крючком открывается что-то новое. Ещё не знакомое.       Иэнага придерживает платье на груди, не давая ему упасть вовсе. Ушияма не двигается, когда крючков больше не остаётся — сидит неподвижно, как монолит, позади, за его открытой спиной. От чужого дыхания по ней пробегают мурашки.       — Спасибо, — вдруг говорит Ушияма, поднимаясь на ноги. — Доброй ночи.       Иэнага оборачивается. Он видит на том месте только гребень — как будто Ушияма благородно растворился в воздухе, пристыдившись его мурашек, словно девственный монах.