Часть 1
13 декабря 2025 г., 18:38
Под следующим стеллажом стоит посудина с засоленными шкурами. Эдогай говорит, это нужно для того, чтобы они не испортились. Для транспортировки. Если охотники где-то далеко подстрелят животное, им нужно постараться скорее снять шкуру и засолить её.
Можно засолить зверя целиком, но тогда с перевозкой будет больше мороки. Нужны только шкуры.
Они прошли всю мастерскую до самого конца, и Эдогай не прекращал рассказывать обо всём, что попадалось на пути.
Травильный раствор может всё испортить, если оставить его на коже надолго. Чтобы не забыть, можно зажечь свечу и поставить на видном месте. Только не использовать эту же свечу просто так, а то и перепутать можно.
Цуруми слушает и смотрит. Ремесленная отрада сочится из каждого предмета.
Неудивительно, что такое искусство притаилось в Юбари, вблизи тяжёлого труда, где жизнь человека так быстротечна и несравнима с тем, что уже никогда не сможет умереть.
В мастерской стоит едва заметный запах чеснока. Мышьяк при нагревании пахнет так.
Убийственные элементы служат для создания совершенных вещей. Почти всё в мастерской — отрава, но синие кристаллы медного купороса можно развести водой и дезинфицировать раны. А плавиковый шпат усиливает умственные способности.
В ртути проявляются фотографии.
В руках Эдогая люди замирают, как на фотографиях. Цуруми спрашивает:
— Как ты сохраняешь выражения на человеческих лицах? Снятые становятся совсем мёртвыми.
— Голова никак не отличается от тела. Снимать лицо нужно аккуратнее: много отверстий, может порваться. Кожа не имеет выражения сама по себе, но после обработки её можно гнуть, как захочется.
Цуруми смотрит на замершие тела: что зверь, что человек — кажется, все они остановились на мгновение, и кто-нибудь вот-вот моргнёт.
— Я всё сохраняю, кроме глаз, — скромно добавляет Эдогай. — Они стеклянные.
— Глаза — отличительная черта человека, — медленно говорит Цуруми, — но ты можешь сделать любое лицо живым без них. Как настоящий художник изображаешь даже мелкие детали. А стеклянные глаза, выходит, делают любых цветов?
Он говорит и про умелые руки, натруженные и такие ловкие, которым под силу исполнить любую работу.
Эдогай смущённо смотрит по сторонам — лицо у него рассеянное и невинное, как у духа, совсем нечеловеческое. Смотрит по сторонам, обводит взглядом стеклянные глаза на вылепленных лицах, и вдруг замечает:
— Они не кричат. Только мама кричала. Теперь всё тихо и спокойно.
Он несмело улыбается.
Вот на что способна неудавшаяся любовь женщины и мужчины. Живая картинка: крепкого телосложения женщина с жилистыми руками сечёт ребёнка, тоненького, будто сложенного из спичек. И этот тоненький, несчастный ребёнок тянет ручки к мёртвым зверятам, как другие дети гладят живых.
Бедный младенец. Такой хорошенький.
Среди сотен трупов, ставших чем-то другим, Эдогай говорит:
— Отец был моим единственным другом. Он мог защитить меня от неё. Но его тело не сохранилось.
Тело, которое могло бы стать его самой любимой работой.
— Я даже не уверен, что помню его лицо, — задумался Эдогай. — Он был охотником — вот, честно говоря, всё, что я помню.
— Так ты не хотел, чтобы его труд прошёл напрасно, — мягко кивнул Цуруми. — Хотел сохранить это.
— Снятые шкуры уже не похожи на зверей, в которых стреляли, вы верно сказали про лица людей. Они так же становятся мёртвыми, если их снять с черепа.
— Но ты сделал их теми же, какими видел он. И зверей, и свою мать. Всё, что он видел, останется вечным благодаря тебе.
— Не знаю. Он не успел ничего сказать о них. Умер раньше.
Эдогай сказал это просто, без капли горя. Сказал и опустил голову.
Он не скорбит, потому что его скорбь нашла выход. Собрал себе свой уютный дом, в котором скорби нет места. Цуруми не может себе этого позволить, но может понять — и ещё как.
Но помимо этого есть что-то ещё — Цуруми смотрит на Эдогая и говорит:
— Твоему отцу бы понравилось всё, что ты создал, — говорит и целует в лоб.
Эдогай поднимает взгляд и смотрит пристально, глазами такими же стеклянными, как у его кукол.
— А вы не охотитесь, лейтенант Цуруми?
