эстетика разложения

тик-так, тик-так. часы сломаны. стрелки замирают, напоминая обвисшие руки ■■■■■■■■, указывают на разные стороны — рай и будущее, к которому он лично их ведёт; ад и ничто, которым они являются на самом деле. 10:10. десять часов десять минут. закат. «я здесь, чтобы ты имел жизнь и имел её с избытком, кевин, а не красть, убить и погубить», и кевин верит: каждому слову, каждому фантому, из уст которых они звучат. верит до сих пор, как собака реагируя на знакомый звук, по-тупому размазывая слюни по подбородку, вторя: credo, quia ineptum est, едва раздвигая слипшиеся губы. «пусть это закончится» давно перешло с «когда» на «если». «пусть это закончится» давно просочилось сквозь концептуальную рамку, вплелось в каждый выдох, и вздох, и нейрон, отправляющий импульсы. «пусть это не закончится никогда». его самый важный потенциал действия — не спиться и не сойти с ума. подними руку в замах и бей. бей, бей, бей, пока не эволюционируешь до животного, пока не познаешь главный божественный дар (к сожалению, не присущий человеческому) — отсутствие способности к мышлению. тебя всегда пытались ему научить, но ты, ничтожество, необучаем. miserere mei, deus, даже если я не заслужил, назови мне жертву, даже если не желаешь её. «будешь себя плохо вести — разлюблю». («там было не так», — услужливо поправляет он сам себя, но едва ли это имеет значение). кевин улыбается, потому что умеет вести себя хорошо, расслабляет кулак, сглатывая бездарный стон боли, в конце концов, там нечему болеть. во всём нём нечему болеть. обстановка со-действует мысли (или мысль обстановке), порождая эстетику распада и разложения, и в этом, говоря честно, нет ничего хорошего. его половина комнаты существует в разобранном виде, его извилины вторят, не желая сплетаться в подобие человека. лучше всего он умеет ждать — двойка всегда ждёт единицы, какие бы значения та не принимала. так уж заведено. победить невозможно математически — для победы нужно изначально отказаться играть, но в этом пари он уже заложник, фигура на одной из вершин острия.       — мы едем? — спрашивает нил, расслабленно опираясь плечом на дверной косяк. кевин даже не заметил, как открылась дверь. в этом мире ты не смог бы выжить самостоятельно, кевин, ты же сам должен это понимать. кевин понимает, и из памяти вылезает совсем другая сцена. «мы идём?»       — я устал вас [тебя] ждать. «каждую ночь». он имел в виду… но он не успевает себя поправить и даже зажмуриться. нил принимает сказанное, как должное, и с лёгким кивком выходит из комнаты. кевин хочет догнать его, спросить хоть что-нибудь, спросить «всё ли нормально?», но риск не стоит того ни при каких исчислениях, если один раз ошибиться, можно оказаться где-нибудь под мостом. он так запутался. ещё один день прожит не зря, наверное. они идут к выходу вместе, нил не произносит ни слова, и паника почти вырывается из возведённой в сознании клети в образе едкой злости в попытке сохранить лицо, всегда следи за лицом, кевин. но они всё ещё идут вместе, и этого на сегодня достаточно, это больше, чем то, на что он мог рассчитывать, и что заслужил. кевин трясёт головой, пытаясь избавиться от мыслей, сказанных устами её нелегальных жильцов, и, скорее всего, выглядит по-дурацки. именно такое выражение лица принимает лицо нила, он почти способен это услышать. «ты выглядишь по-дурацки, кевин». «да, должно быть ты прав». может это даже воспоминание, а может и нет. сколько бы он не пытался забыть, трудно, когда не хочется этого делать, и когда не можешь определить — был ли мальчик или ты его выдумал. иногда он жалеет, что в его секте была только пометка «тоталитарная», но не было «религиозная» — кевин не способен принять даже решение о собственной жизни, без приписки «массовое» и «групповой». и это так жалко, ну какая секта, кевин? разве мы не заботились о тебе? эндрю бросает сигарету на асфальт и топчет окурок ботинком, когда они выходят из здания, поворачивается спиной и идёт в сторону водительского. видеть его спину так же привычно, как смотреть на растекающийся по тарелке желток от глазуньи на завтрак: чем больше постоянных, тем стабильнее циркулирует воздух в лёгких и реже сковывает желудок, но лучше не привыкать. момент почти интимный и сакральный, даже если кажется, что эндрю его ненавидит, что его все ненавидят, но это не страшно, потому что сильнее всех он ненавидит себя сам. «разве я бы делал столько для тебя, если бы ненавидел? ты такой неблагодарный, кевин». да, должно быть ты прав, даже если звучит абсурдно. другие посмотрят с терпким осуждением и покрутят у виска указательным, но не слушай их — благоугодно было богу юродством проповеди спасти верующих, так и я спасаю, кевин, тебя. сакральный опыт подразумевает принятие жертвенности, представленной в качестве отречения и прежде всего «само»: отрекись от своей телесности; отрекись от рассудка и разума; выражай себя через смирение; только так, слышишь, ты легитимируешь собственное ничтожное «я». кевин кивает сам себе, надеясь остаться незамеченным. чем чаще повторяешь, тем быстрее всё приходит в норму. единственный кардинальный вопрос, мучающий тогда, сейчас и всегда его бесполезную, непутёвую голову: зачем тебе иметь рядом такое ничтожество и почему постоянно кажется, что спасать себя надо как раз от тебя? «у ангела тоже есть кинжал». что вообще из себя представляет идея о спасении? сейчас спасением кажется напиться до самого скотского состояния, чтобы перестать слышать и говорить невпопад хоть что-нибудь словно это поможет. он не отслеживает собственные, вырвавшиеся на свободу слова, и никто другой, разумеется, не должен. что это за чувство, когда чужие глаза кривятся в непонимании, пока ты пытаешься разглядеть знакомый голубой ореол за вязью грязных коричневых линз? но что он на самом деле знает о нём? с ужасом кевин понимает, что ничего. он не знает нила, как и не знал натаниэля — создал образ друга ради наличия того, кто всегда на твоей стороне — может, он бы умер без него ещё в пятнадцать, а может, смог бы наконец сойти с ума и больше не мучиться и не страдать. произносить слово «страдать» даже не вслух кажется смешным и кевин морщится. а в этой машине даже не смешным — а оскорбительным, в конце концов, кевин, разве тебе плохо с нами жилось? нет, нет, разумеется нет.       — что ты сказал? — спрашивает нил. его голос проникает в сознание через слой сахарной ваты, а следом слышится скрип кожаных сидений и лязг открывающейся двери. кевин не уверен, что кого-то интересует ответ, и он наконец-то выбирает закрыть рот. в зеркале заднего вида виднеется вздёрнутая бровь эндрю — должно быть, он опять сделал что-то не так. должно быть, следует извиниться, но хочется послать всех к чёрту, ради защиты последних крох в качестве жеста протеста, и перестать чувствовать себя селезнем с простреленной головой. он выходит следом за ними и встаёт сзади, молчание давит так сильно, что он почти задыхается. хочется спросить: «почему вы всегда молчите», — но кевин старается контролировать себя, пока ещё получается это делать. от нила снова несёт табаком — интересно, они так же в тупую молчали все два часа? это не твоё дело, контролируй себя. он не помнит, как переоделся, не помнит, как вышел на корт. нил расставляет конусы, не замечая его присутствия, переводя загнанный взгляд с отпечатка лисьей лапы под ногами на эндрю, лежащего на скамьях трибуны. кровь под кожей начинает закипать — расстановка не под парные упражнения. а ещё: «посмотри на меня».       — не отвлекайся, новичок. — нил на это даже глаза не закатывает. кусаться было забавно раньше, когда можно было вызвать реакцию, но сейчас ощущается, как укус за собственный хвост. — ты забыл как выполняются упражнения?       — лисы выполняют их по-другому.       — лисы, — говорит кевин, — никогда не выигрывают. — но больше не спорит — по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя — бей по седьмому. — и нил бьёт. второй. третий. шестой. и кевин давится болью. «твоё место в национальной сборной».       — научись наконец, прикладывать к скорости силу. — нил не огрызается, но по лицу видно, что хочет. булыжник давит на стенки горла, но если диавол доводит тебя до тщеславия, соверши перед людьми поступок или изобрази поведение, которое навлечет на тебя презрение, поэтому кевин продолжает терпеть. «наше место в национальной сборной, кевин». кевин говорит:       — восьмой. «твоё место кладбище и гроб».       — кевин, чего он хочет? кевин переводит глаза на нила, а шум в ушах перекрывает даже удар мяча по плексигласу на отскоке. он подходит вплотную и тянет его на себя, схватившись за ворот футболки, воспроизводя картинку из прошлого. под пальцами по венам бьётся чужое сердце, а жар разгорячённой от тренировки кожи заставляет трезветь — физиологическое присутствие нила всё ещё кажется чудом. он хочет услышать «тебя» ещё раз, он слышит:       — эндрю не знает, кто я, но… — как будто кевин сам не понимает, о чём он.       — а чего хочешь ты?       — что? с футболки рука соскальзывает на шею. он давит, запрокидывая голову нила наверх, вглядываясь в каждый сантиметр совершенной кожи, ища за маской того, кто всегда был рядом, никогда рядом не бывая. «в отличие от меня, кевин».       — ты обещал мне играть для меня. «позволь мне хотя бы это».       — ты обещал ему что-то ещё. а чего хочешь ты? нил закрывает глаза, словно снова представляя фантастический, незнакомый и чуждый им обоим мир, растворяя в себе всё время и пространство кевина. кевин усиливает хватку, желая безмолвно приказать «смотри на меня» ещё раз, зная, что в этом мире ему не будет места, мечтая отвоевать хотя бы немного в реальности, какой бы поганой она не была, каким бы чуждым «миру сему» он сам не был. его отвлекает звук зубовного скрежета собственной челюсти и пульсация вены на коже лба. он уже себя не контролирует, но притворное безумие позволяет брать на себя скандальность любого поведения, даже текущий по крови раздор не препятствие более, не ограничение, только чистое желание уничтожить весь мир, пока у него есть эти несколько секунд. «избегай ἐριθεία, храня безумие ради меня».       — я здесь, чтобы увидеть своими глазами, как один из нас будет жить и будет жить с избытком, а не узнать об этом с другого конца света. замирает и затихает всё так же быстро, как и началось. изъедающие извилины голоса и образы прекращают перечисление заповедей, маленькие фигурки ураганом проносятся по корту, тут же растворяясь до бесследных следов, оставляя наконец его в полноценном покое. кевин в последний раз проводит большим пальцем от подбородка до кадыка, после отталкивая нила от себя, заглядывая в распахнувшиеся незнакомые глаза. я надеюсь, что это будешь ты. я буду делать всё для этого       — каждый день. 10:10. десять часов десять минут. рассвет. «каждый день, кевин, и каждую ночь. просто поверь [мне]».