capite velato

Отдалённый рëв машинных двигателей на горизонте искажался по мере расстояния, напоминая гулкое штормовое море. Даже находясь милях от линии фронта, горелый и дизельный запах продолжал въедаться как кислота, обеспечивая лёгкую боль в висках. Расписанное прорезями самолëтов серое небо не давало шанса тусклым солнечным лучам, а в его низинах, практически у земли, тревожно маячили чёрные столбы дыма, на которые уже давно никто не обращал внимания. Стояли десятые числа марта. Ранняя весна ещё не успела подарить облегчения после суровой зимы, но её теплое покровительство уже ощущалось в виде подтаявшего грязного снега. Отголоски свежего воздуха были лучше чем ничего, гораздо лучше. Хотя, в узких траншеях не особо можно найти повод для того, чтобы порадоваться за изменение погоды. Высунул голову — мертв, единственный ближайший прогноз на долгое и неизвестное время. Для безликих героев в орденах, возвышающихся в должностях генералов, сия трагедия напоминала партию в покер — где за валюту вместо фишек принимали железные жетончики. Только шальной расчёт и стратегия, чтобы минимизировать свои потери и одновременно собрать урожай из чужих. Рядовым солдатам, чьими жизнями продолжалась игра, оставалось довольствоваться только главной переменой — удачей, чтобы встретить новое утро. Однако, то ли партия затянулась в кровавом азарте, то ли фишки оказались слишком желанными, но война неумолимо продолжала идти, не приближаясь даже к иллюзии конца. Сейчас же, в округе стояла тишина — нет не перемирие, а всего лишь небольшая передышка, перед очередным раундом непрекращающегося потока пуль, слез и слома человеческих жизней. Очередная разрушенная деревня, представляя собой остаток человеческого тепла, теперь была разодрана последствиями взрывов и уродливыми следами от механических гусениц. Вместо домов, забредших сюда приветствовали только обожëнные деревянные каркасы, да разбитые стекла, валяющиеся повсеместно. Среди опустевших руин, словно гости на закрытых похоронах, по одной из дорог медленно вышагивали два силуэта, сокрытые лёгким туманом из пыли. Один из шедших остановился посреди неровной тропинки — как будто на мгновение, цель пути ускользнула за грань его понимания. Светловолосый мужчина в военной форме потерянно окинул территорию взглядом. Мысль замкнула цепочкой в его голове, прозвучав как монотонный голос утренней сводки новостей. Сегодня наступила годовщина с того дня как погиб Пауль. — Пауль…мёртв. Бескровные губы мужчины тихо прошептали, пока он смотрел на опустевший пейзаж. Несмотря на чью-то смерть, как всегда ночь сменяла день, а весна сменяла зиму. Жизнь продолжалась, не собираясь останавливать свой ход ни на мгновение. — …я не расслышал, что ты сказал? Голос его компаньона донёсся из-за спины, неотличимый от дуновения сухого ветра. Майор Браун обернулся, поправив манжету с невозмутимым видом на лице. — …эта деревня тоже мертва. Какая уже на нашем пути? Силуэт с покрытой головой немного согнулся, словно под бременем за которое он не был ответсвеннен. — Остаётся надеяться на то, что всех жителей эвакуировали заранее. Я не чувствую присутствие смерти. Харон неопределённо кивнул, словно пытаясь предать своим словам немного теплящейся надежды. Его действия вызвали у Эберхарда холодный и слегка вымученный смешок. Тяжелой поступью, пара продолжила идти по дороге, ведущей к выходу из деревни, прямиком в пустошь. В весеннее время армейскую обувку стало ещё сложнее чистить, а прилипающая грязь к подошве обязательно была смешана с чем-то бордовым. Их прогулка сопровождалась надоедливым аккомпанементом воронов. Хриплое карканье — звонкое и насмешливое, служило вестником кровавого пира, найденного в высокой траве. Та падаль что они нашли, не была человеческой, или по крайней мере уже не являлась ей. Кажется, самопровозглашённый санитар любил наблюдать за ними. Харон иногда поворачивал голову в сторону их пиршеств, возможно находя в этом часть цикличности жизни, или особое погребение через процесс поглощения. Эберхард не знал что можно думать на этот счёт. Распространяется ли виденье его компаньона на людских существ? Скорее всего нет. И если майор надумает спросить, то в ответ получит монотонную лекцию о правилах соблюдения почтения к усопшим. Голубые глаза прошлись по внешнему виду жреца, останавливаясь на его руках. Грязные белые перчатки, наполовину окрашенные следами высохшей крови выглядели устрашающе, но в тоже время невероятно трагично. Когда-то, похоже теперь в прошлой жизни, тёплые руки юноши являлись неотъемлемой частью их общего детства. В глубине глаз Эберхарда пронеслись два силуэта мальчишек, смеющихся и играющих в салки в очередное беззаботное утро. Видение скрылось так же быстро, как и появилось на краю периферии, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Сейчас же, единственными яркими пятнами в этом мрачном мире, являлись насыщенные как кровь маки, растущие из глубин тела. Их широкие листочки трепетали от ходьбы и порывов ветра, а клубок зарослей запутанно цеплялся за рукава и сплетался в зелёную паутину. Почему-то стало тошно. При очередном шаге, Эберхард незаметно потянулся к карману, доставая что-то металлическое из грубой ткани. В его руках появилась зажигалка и небольшая пачка сигарет, смятая при ходьбе. Мужчина неторопливо достал одну самую помятую, но хотя бы не отсыревшую, и поднёс её к своим губам. Естественно, такое действие не осталось в стороне от его компаньона. — Прекрати, Эберхард, разве тебе не хватает дыма в округе? — Всюду просто гарь, а это настоящая находка прямиком с тыла… Силуэт Харона оставался неизменным, но лёгкое раздражение начало просачиваться даже сквозь стоический образ. — С каких пор ты начал курить? — Возможно…с того случая в университете? А может после выпускного или когда оказался здесь. Пауль, что в этом такого? — Врешь, и как всегда неумело. — Ох? Эй! Не успевший вспыхнуть скруток был конфискован прямо из-под носа солдата, вызвав у того закономерное ворчание. — Ха-ха, может тебе уже не к чему, но для меня такая радость жизни уже с год как необходима. Без лишних слов, сигарета оказалась похоронена между страницами записной книжки, что была в руках Пауля. Он захлопнул её с строгостью, присущей настоящему надзирателю. С усилиями подавив проклятия чтобы не разжечь спор, Эберхард отвернулся в сторону, пару раз задумчиво щёлкнув металлической крышкой зажигалки. — Тебе бы подошло быть лейтенантом или же капитаном… думаю вдвоём нас бы считали дуэтом настоящих деспотов. По прошествии каждого шага, пустырь сменялся постепенно небольшой рощей ещё голых деревьев. Многие из них были безжалостно выкорчеваны и сломаны приговором слепого металла. Упавшие и грязные ветви с зазубренными ранами, походили на оторванные конечности, на которых ещё оставалась прошлогодняя блëклая листва. Скорее всего большинство растений больше никогда не проявят свой зелёный цвет. Эберхард поднял руку, указывая на отдаленное от других стволов невысокое дерево, раскинувшее ветви сухим веером. — Значит, на этот раз без догонялок? Так никуда не годится, солдат. — …я в плохой форме. По всем внешним признакам нельзя было сказать что дерево являлось живым. Обгоревшая кора рисовала пепельно белые узоры на глубоко обугленном почерневшем стволе. Её поверхность походила на изрешетенную следами пуль разделочную доску. Грубый и опустевший ствол представлял из себя печальное зрелище, окутанное терпким запахом дыма. Был ли он обожжен огнём, или подорван шальным снарядом не имело значения — теперь эти остатки возвышались над землёй, словно деревянный идол, посвящённый войне. Холодные голубые глаза задумчиво проследили за особо молчаливым жрецом в этот момент. Тот, словно лицезрея что-то невесомое, чего не мог почувствовать обычный майор, первый подошёл к дереву и прикоснулся ладонью к обугленной коре. — это дерево поминает мне о том… как мы однажды пробрались в чужой сад… выглядит почти так же, как та яблоня. — Ты имеешь ввиду тот день, когда ты чуть не сломал ногу, пока лез на дерево? — ха… рад что так и не сломал её, а просто упал плашмя на твою спину. — Мне. На моей спине, пришлось везти тебя до дома на велосипеде. Не жалуйся, дорогой друг. Из глубины тела Пауля вышел слегка надрывистый, но мелодичный звук приглушённого смеха. В этом аутентичном пейзаже смеющийся силуэт в блеклой форме и потрёпанной простыне выглядел гармонично, словно вписанный рукой невидимого художника. Эберхард, чтобы не мешать настолько редкому моменту, облокотился спиной о дерево. Легкие складки покрыли безупречную зеленую форму, как сеть маленьких изломов. Холодные глаза смотрели на серое небо, такое же обременённое тяжестью, как и люди под его покровом. — Как думаешь, если… когда всё закончится, сможем ли мы вместе отметить нашу победу? Смех остановился, словно мелодия на виниловой пластинке забыла свой ход, или маленькая иголка соскочила с тревожным отскоком. — Покрытое пеплом небо и мёртвая сожженная до грязи трава. Является ли это поводом для праздника? Голод брошенных людей и скорбь матерей? В этом и заключается твоя победа, Эберхард? Ответ майора на был резким, словно колючая проволока царапнула что-то внутри. Его металлические погоны на плечах блеснули под тусклым рассеянным светом. — Для меня это единственный исход войны — наша победа и это окончательный вывод. Абсолютная победа будет являться праздником, солдат. Если выжать из людей всё, не давая им даже надежду на хоть какое-то признание их жертвы, то кто вообще захочет защищать отечество? Как только мы покажем всю силу нашей веры и пуль, так сразу разгромим врага. — К этому времени у нас могут закончиться и пули и техника и даже… люди, которых ты воспринимаешь как ресурс. Какой в этом смысл? Что ты готов увидеть в глазах этих молодых парней, у которых не будет будущего? Никакой победный крик не разбудит мертвого. Похоже, они вернулись к ролям Харона и майора Брауна. Даже небольшой разговор становился нажатым курком для выстрела их убеждений. Молчание, обвинительное в каждую сторону пронзило старую рощу, на мгновение оставив позади даже лёгкий шум, погрузив товарищей в вакуум которого они давно не слышали. В ушах майора зазвенело с непривычки, как лёгкая трель отдалённого колокола. Светлые брови слегка дёрнулись в напряжении. -…можно сказать…по другому. Мёртвые продолжат жить через память, что останется от них в этом мире. Под белым покровом раздался отчётливый вздох разочарования от неуклюжей попытки молодого человека объясниться. -…Эберхард, в чем заключается этот праздник победы для тебя, а не для майора Брауна? — Возможно, я могу посчитать окончание войны своим вторым днём рождения. — Вот как. Эберхард слегка неловко копнул носком ботинка влажную почву. Пара комков грязи потерялись в выжженных травинках. — Поверь, для нас обоих наставший день будет облегчением, от того что всё наконец-то закончится. Пауль, я тоже просто хочу снова увидеть синее небо. Солдат медленно и на мгновение поднял руки в притворной капитуляции, но вновь опустил их, засунув в карманы. Сборище металлических цепей запутанных в руке его компаньона слегка зазвенело от порыва ветра. Их мелодия шелестела на ветру глухой панихидой сломанному миру. Яркие и одинокие маки в груди слегка качнулись на звук, когда Эберхард снова нарушил тишину. — Я бы хотел тебе напомнить о сегодняшней дате, конечно если произошедшее может считаться за событие. — хах, неужели ты про… Пауль не стал проговаривать то очевидное, что висело в воздухе — он был мëртв. Покрытая голова отрицательно мотнулась, практически беззвучно шепча. — Всё в порядке, нет нужды вспоминать об этом. День смерти или день рождения, для меня уже не имеет значения. Дорогой друг, пара часов затяжного покоя на линии фронта и голоса наших живых товарищей это лучшее напоминание о том, почему я всё ещё здесь. Эберхард слегка раздражённо что-то пробормотал, доставая руку из кармана. Сжав пальцы в кулак, он протянул его к Паулю с явным признаком того, что возражений он не потерпит. — И… всё же, ты не можешь отрицать важность наступившего дня. Пауль, это приказ твоего майора и моя личная просьба. — Мне не к чему принимать подарок. — Пауль. Грязная перчатка, хоть неторопливо, но всё же протянулась к застывшему кулаку перед ней. Пальцы мужчины постепенно разжались, предоставив вид на металлическую безделушку, походящую на сувенир. Это был маленький дирижабль, покрытый ржавчиной по краям, и с выгравированным названием «LZ -12», которое успело потерять свой блеск. Почти невесомо, значок упал в руку Пауля, заставляя его сознание всплыть сквозь толщу льда, восстанавливая картинку из прошлого, словно немое кино. Кажется, это была пара по истории, или возможно по философии, когда Эберхард с гордой улыбкой начал рассказывать об открывшихся рейсах цеппелинов. К сожалению, занятые студенты так и не успели выбрать время для предстоящей воздушной прогулки с своими одногруппниками, оставив её как туманную мечту. Размытое эхо разговоров и ребяческих шуток в коридорах учебного заведения показались мутными отражениями в металлических бликах значка. Алые лепестки пронзила безмолвная дрожь от яркости промелькнувших видений, словно произошедшее случилось только вчера. Но, судя по состоянию значка, Эберхард действительно держал его в сохранности с того беззаботного дня и все последующие годы, так и не найдя момента чтобы вручить другу. Пауль медленно положил проржавевшее сокровище в внутренний карман своей формы, ненадолго приоткрыв врата в беспросветную бездну. — … — Почему именно туда? Боишься что потеряется? — Боюсь, что тебе это всё ещё дорого. — И тебе, тебе тоже дорога эта безделушка? Голубые глаза слегка похолодели, напоминая морозное небо, и в мгновение ока рука солдата протянулась к своему компаньону, грубо схватив его за воротник. — Отвечай, Пауль! Глухой стук спины об дерево ознаменовал собой успешное нападение. Предоставленный выбор был прост: либо полностью уткнуться спиной в древесную кору, либо бороться, тщетно пытаясь оттолкнуть. Единственное, что Эберхард счёл разумным, это осторожно отстраниться от маков, чтобы не повредить ни единого цветка. — Я не могу сказать наверняка, но она навевает воспоминания о…чём-то детском и невероятно простом. Хах, помнишь как мы ломали голову над тем, каким образом тот Цеппелин взлетел ввысь? На лице его друга отразился вымученный оскал, грубые пальцы дрогнули, но не выпустили ткань из хватки. Надрывистый смех заполнил пустоту между ними. — Я смотрел на твою улыбку в тот момент. Возможно, иллюзия взволнованного разума заставила Эберхарда подтянуться к ткани, скрывающей лицо Пауля. Практически ледяной отпечаток остановил руку майора, когда тот схватил один из рваных краев, пытаясь задрать его вверх. Голос под полотном прозвучал нервно и чарующе низко, но перчатка его владельца оставалась могильно холодной. — Остановись. З-знаешь же, что сделаешь хуже нам обоим. — Возможно и хуже, а возможно я умру завтра или сегодня и буду жалеть о каждом упущенном шансе. Я приму любые возможные последствия. С лёгким наклоном головы, отрепетированным движением и с застывшей тоской в глазах, солдат прикоснулся губами к покрытому лицу. Словно Грааль, дарующий искупление за впитавшуюся под кожу чужую кровь, поцелуй откликнулся чем-то глухим и до боли знакомым в опустошенной груди. Податливый покров стал похож на прохладную мембрану, разделяя собой этот мир и остывшие воспоминания. Ровно через мгновение, хриплый смешок вышел из губ Эберхарда, когда тот отстранился. — хах, теперь ты выглядишь… до жути нелепо. —…? Пауль не смог не издать запоздалый вздох удивления. Мокрое пятнышко, оставшееся невесомым клеймом, было слишком заметным и оскверняющим его бесстрастный образ. Оставалось лишь подождать пока оно высохнет, подальше от взглядов любопытствующих или пронзительных зрачков напротив. — …доволен тем, что сделал? — Почти. Если быть точнее, на пол пути к конечной цели. Пальцы майора настойчиво ухватились за складку, слегка потянув её в немой просьбе, горчившей во рту. Ему хотелось хоть и не увидеть, но вновь оказаться перед лицом когда-то живого близкого. Повисшее молчание со стороны Харона могло считаться за предостережение, прерываемое лишь скрипом покачивающихся ветвей над ними. Но даже так, разрешение было получено — белая перчатка плотно накрыла чужие глаза, напоминая заботливой гарантией о том, что некоторых вещей не стоит лицезреть даже при большом желании. Мир погас, уступив своё царство блеклых цветов бездонной тьме. Эберхард сильнее зажмурился, от чего у его век появилась сетка лёгких морщинок. Полагаясь на осязание, пальцы с трепетом приподняли плотную ткань укрывшую лицо, одновременно как фату невесты и вуаль на похоронах покойного. Совершенно ничего — ни звука, ни запаха которого мужчина боялся почувствовать. Словно перед ним сейчас находился непреодолимый вакуум, а не один из самых важных людей в его жизни. Предательский холодок пробежал по спине, исчезнув в подсознательно дрогнувших ресницах. Мгновение, которое казалось превратилось в часы, зависшее между вдохом. Он поцеловал труп. На вкус и на осознание…отвратительно. Словно заплесневелая земля и пепел, смешанные с чем-то отдалённо металлическим. Солдата встретили рваные края плоти отдалённо походящей на губы развращенные посмертными ранами. Их кожа податливо прогнулась, но в тоже время оставалась стойким барьером, предотвращающим большее воздействие. Обжигало ли дыхание жизни того, кто уже как год не мог чувствовать даже солнечных лучей? Эберхард не мог знать. Мороз по коже продолжал бить мелкой картечью, заставляя ногти вжаться в ткань чужого воротника до неприятной боли. Однако, наперекор каждому оттенку отвращения кипящему в голове, эмоции в душе Эберхарда настоятельно вырисовывали в подсознании лицо молодого парня. Он ясно мог видеть представший образ того, как Пауль склонил голову в немом фирменном удивлении. Шатеновые локоны прикрыли бы собой запоздало проступивший на нежных щеках румянец, а растянувшиеся в скромной улыбке губы сопроводили бы всë произошедшее нервным смехом. Как бы мужчине не хотелось верить, но этот силуэт теперь лишь отчасти являлся Паулем — имея при этом его воспоминания, говоря тем же голосом и той же манерой. Только пока Эберхард жив, и может напоминать жрецу о прошлых днях, его друг тоже будет жить. Хотя бы через воспоминания. Живот закололо, вынуждая мышцы болезненно сжаться в остром спазме. Эберхард сумел подавить рвотный позыв, но предательская влага защипала на глазах, делая тьму ещё более болезненной. —…Эберхард? Тревожный оттенок в голосе исказил грëзу, и на лице юноши смущение сменилось искренним беспокойством. — Ты всегда начинал плакать в тишине, когда не мог разобраться в своих чувствах. Пауль обхватил свободной рукой талию блондина, в единственном безмолвном утешении что у них могло остаться. Дрожащие кисти солдата упали с воротника безвольными плетьми в ответном объятии. Из-за слëз старая кровь с перчаток размазалась по чужим щекам, как грязные чернила смерти. Осторожная попытка вытереть пятна скорее поспособствовала тому, что теперь тени на коже стали выглядели ещё более неказисто. — м, помнишь строчки из второй эклоги Вергилия? Ты всё никак не мог выучить их в отличие от меня…хм я могу даже сейчас увидеть те глаза полной зависти. Всё тело Эберхарда замерло в растерянности, пока только сердце невольно пропустило пару ударов. — …что ты черт возьми несёшь? Объятия смерти стали ещё теснее, но оставались такими же холодными, не смотря близость. — Мне оставалось лишь подбадривать и говорить тебе, что нужно просто потратить больше времени…пока я не нашёл тебя в пустой аудитории, репетирующим перед зеркалом. Неприятное смущение за прошлое заставило Эберхарда предпринять попытку вырваться, но во власти темноты и вновь прильнувших губ сопротивление стало бесполезным. — "ворохи лилий тебе, для тебя белоснежной наядой. Сорваны желтый фиоль и высокие алые маки", почему именно эти строчки, Эберхард? Названному в свою очередь, нечего было произнести в слух, лишь поспешно накрыть лицо жреца тканью, закрывая от самого себя эту нетленную картину. Поджав прохладные губы, сохранившие сырой отпечаток, Эберхард убрал чужую руку с глаз, пытаясь вновь привыкнуть к тусклому свету. Пейзаж практически не поменялся, за исключением того, что на горизонте появился ещё один чёрный столб дыма, прямиком со стороны траншей, где располагался их лагерь. Плечи продолжали слегка подрагивать, пока майор вытирал грязь с лица и поправлял свои волосы с притуплённым взглядом. Пауль, словно увидев что-то забавное пробормотал мягче чем обычно. — Я успею сказать то, что ты выглядишь так же нелепо? — Помолчи. Рациональность взяла своё незыблемое место спустя пару мгновений. С отчуждённостью мужчина посмотрел на своего компаньона без тени страха и тепла. Они были снова заточены под толстыми стенами, без которых нельзя было выжить. — Очень надеюсь на то, что тебе не прибавилось работы пока мы тут прохлаждались. Почва под ногами задрожала, вынуждая пару повернуть голову в сторону откуда они пришли, прямиком к лагерю. Харон открыл записную книжку, фиксируя примерное время того, сколько продержалось это перемирие, прежде чем снова сложиться под градом снарядов как карточный домик. — Тридцать два часа, прогнозы на прошедшие переговоры оказались неутешительными. Его голос сквозил усталым разочарованием, не предрекающим ничего хорошего. Лёгкие лепестки маков слегка увяли, пытаясь скрыться от предстоящей боли. Дорога обратно проходила сквозь те же самые развалины, но в тишине невысказанных слов. Камни под подошвой неприятно трещали, раздражая слух. Шедший на пару шагов впереди Эберхард замер, когда что-то очень легко дотронулось до его плеча. Наклонив голову, он увидел бережно сорванный алый цветок, протянутый к нему из-за спины. —…? Как оберег от проклятия памяти, или как ответный подарок, бутон с чëрной сердцевиной смотрел на него в ответ. Майор молча принял цветок, прищурившись с лёгким негодованием, чтобы Пауль не заметил его вновь покрасневших глаз. В ответ не прозвучало ни смеха, ни осуждения — только бездонная тишина, сопровождаемая отдалёнными криками воронов. Под тканевым покровом остались лишь хрупкие, как мыльные пузыри воспоминания. Всплывающие изредка на поверхность, набирающие воздух в разорванные лëгкие, и всегда готовые лопнуть, чтобы вновь погрузиться на дно, поближе к вратам ада.