Волк и Ворона

      Каждый из друкхари, вне зависимости от пола, возраста, социального положения, сексуальной ориентации и курса трон-гельта в Имперских мирах считает себя самым, или самой: умным, хитрым, сильным, коварным, красивым, достойным; а все вокруг лишь жалкие глупые недомерки, не достойные даже капли его талантов. А те, кто выше по статусу… точно такие же, просто самую малость более везучие. И лишь с его или её дозволения — вот только доведётся, появится шанс, и они поменяются местами. Вернее, низший подсидит высшего с печальным для последнего итогом.       Гомункул по имени Тервантьяс не был исключением. Впрочем, с учётом развернувшейся на его глазах трагикомедии… Маражай Эзирраэш, маленький глупенький дракошка кабала Опустошительной Бури. Нет, безусловно, поначалу даже потешно получалось, а потом выскочка решил откусить кусок больше, чем его собственная пасть могла проглотить и немудрено, что подавился — такого ласкового приёма на столичном мире одного из этих… вольных торговцев, которым иногда даже дозволено иметь с ними — друкхари, высшими существами во вселенной.       По мнению самих друкхари, безусловно.       Вот и не простил такого поражения дракошка владычице того мира, задумал ей страшную месть — нанял мандрагор, достал где-то токсин, способный с ног свалить даже… космодесантника этих жалких, тщедушных мон-кей. И купил у него, специально для этой цели контролирующего червя. Всё как по нотам разыграл.       А этот… занятный образец, умудрилась выдержать, сорвать суд и выставить Маражая на посмешище перед советом архонтов, да ещё и напоследок боднула лбом, носом своим словно птичий клюв едва глаз не выбила. Вот потеха была…       Ещё потешнее оказалось, что эта… особь, мало того, что не померла в отстойнике, в ямах, прорве, так ещё и сначала Злобу одолела и даже бой на арене пережила прежде, чем к нему на последнем издыхании заявиться. Он даже позволил ей посмеяться перед ним и заблевать полы его рабочего халата прежде, чем он извлёк агонизирующего паразита.       После весьма умилительной беседы с недоразвитым примитивом ему лишь осталось дождаться приведения своего плана в исполнение. Всё просто — ведьмовской шабаш, которому он разрешил назначить себя должником, забирает голову этой аномалии на арене, а он получает приятный образец для дальнейших исследований.       Что могло пойти не так?..              Бритвенно-острые зубы впивались в весьма полую кость, некогда пренадлежавшую одному из друкхари. Кажется, это был какой-то позвонок… шейный? Поди этих феечек разбери, их клятую анатомию. На вкус хуже гигантской летучей мыши, да ещё и сырое… зато не лезет к нему никто, все портки уже мокрые только от взгляда как он высасывал костный мозг из остатков. И они называют себя кошмаром галактики…       — Фенрис йольда, влак!       Это последнее, что он ожидал услышать в этой грязной, вонючей чёртовой дыре. И что удивительно, его произнесло существо, страшнее любой ксеномрази, любого десантника-изменника, да даже самого батьки Расса в похмельном гневе. Их произнесла…       …женщина.       — Фенрис йольда, смертная! — На грубо вытесанном лице сложно было прочесть эмоции. — Ты знаешь старые слова, славные слова. Крепкие, словно камень. Острые, словно лезвие силовой секиры. Опасные, как зуб кракена.       Огромное, поросшее рыжими волосами тело как нельзя подходило его жуткому низкому голосу: то ли человеку, то ли зверю, прикидывающийся человеком. Борода в колтунах, зарос весь; не то, что бы это портило впечатление о нём в глазах его сородичей с родной планеты…       — Чего надо? — Выковыряв из зубов застрявший кусок мяса, воин вновь начал мычать под нос старую вису.       Их родной диалект, холодного и жестокого Фенриса чужакам казался то исковерканной, грубой, хоть и не лишённой сурового благородства формой готической речи, то похожим на рокочущий горный обвал, несущий угловатые и острые гортанные фразы, сбивающиеся в колючие рифмы.       Исподлобья он заметил, как пришелица закрыла глаза, погружаясь в течение песни, словно в поток горной реки. Из уст её полилось стихотворение, придуманное буквально находу, само собой, о чём она впоследствии признавалась, полное удивительно поэтичных метафор и кровавых подробностей:

Раз с подружкою своею пил под вишнями компот,

Лишь на миг я отвернулся — на неё упал дроппод.

За секунду и в лепёшку, и везде стекает кровь –

Как ты мог, космодесантник, раздавить мою любовь?

О-о-о-о, на мою девушку упал космодесантник!

О-о-о-о, на мою девушку упал космодесантник!

      Челюсти рыжего перестали двигаться. Он удивлённо таращился на эту тщедушную, носатую, точно вороний клюв душонку в комиссарской шинели вплоть до окончания песни и весьма счастливой развязки.       — Ты, вижу, однажды пригубила мьода скьяльдов. — Взгляд его волчих глаз потеплел. — В Длинном зале нашлись бы мои братья, которые захотели бы рассказать тебе о своих подвигах, чтобы ты сложила о них вису.       Правда, голос у неё был совсем не соловьиный; спору нет, нотный стан ей был известен, сама рифма, построение… но голос хриплый, прокуренный и сорванный в криках и нагоняях на гвардоту.       Всё больше и больше для него приходило сравнение этой мелкой смертной с вороной…              — Я — Волк.       — Это твоё прозвище?       Коротко помолчав, пленник произнёс:       — Нет. Моё прозвище Рыжий.       Учитывая хвастливый нрав воина, можно было поразиться с каким безразличием он произнёс своё «прозвище». Не доверяет ещё, принюхивается, внимательно наблюдает за реакцией. Оно и не мудрено — тут предатель на предателе сидит и предателем погоняет.       Особенно в этой ужасной опере…       — А каков он — Фенрис?       Суровый край суровых зим и суровых людей — таков он, мир смерти Фенрис. Сначала страшное время холодов, когда замерзает даже непокорное Великое море, затем убийственный мороз отступает и приходит Сезон огня, когда пробуждаются вулканы, волы затапливают острова и лишь твердь Асахейма дарует спасение лишь тем, кто кровью и железом отстоит своё право жить на ней. Вот такой он — любимый дом, нет места во вселенной, подобного ему.       — А знаешь, смертная, кто самый страшный враг на Фенрисе? — в глазах гиганта загорелся хитрый огонёк.       — Гнев-барсук! — влёт ответила его собеседница.       — Не уга… — Рыжая борода потянулась к полу, вслед за челюстью от изумления, — что?.. Почему гнев-барсук?       — Про него ничего неизвестно. Значит, охотники не переживают с ним встречи, и он — самый опасный!       Недурно исполненная игра простака не может обмануть намётанный комиссарский глаз; среди гвардейцев тоже любителей прикинуться дурачком полно, нужно зорко, словно блестяшку выискивать в груде отбросов, подобно вороне.       — Славно! — хохот волка ударил в грудь, подобно акустическому орудию. — Я хотел поведать о чёрном проклятье Вульфена, но твой ответ очень недурен! Гнев-барсук!        Первое впечатление — всегда обманчивое — рвать и убивать ему явно привычнее, чем думать; и лишь цепкий, почти вороний взгляд может рассмотреть в этих диких глазах проницательную остроту.       — Тебя совсем не кормят? — она указала на кость в руке мужчины.       — Хищник ест не только когда голоден. — Отойдя от лёгкого удивления, воин с пониманием криво усмехнулся. — Причины бывают разные.       — Наверняка, для столь кровавой трапезы была причина, — брови над изумрудом её глаз многозначительно задёргались.       На мгновение злая ухмылка стала менее искренней, и кровожадный пленник пристально и испытывающее вгляделся в чужое лицо, словно в попытке разглядеть в изумрудах глаз и вороньем клюве носа её мысли. Комиссарша поманила указательным пальцем, сама придвинулась ближе, но осеклась, обернувшись через плечо, даже на таком расстоянии заметив и ощутив на себе пристальный взгляд ваятеля плоти.       — Ты смотри, крыса какая — палит во все свои бесстыжие ксеномразотные глаза, — зло зашипела она, — ладно, позже это обсудим.       Он даже не бросил взгляда на гомункула; ему как никому другому известно, что эта образина последний трус и подлец даже на фоне других подлецов и трусов.       — Зачем гомункул держит тебя в клетке? — отодвинувшись от прутьев поинтересовалась гостья.       — Для собственной сохранности. — Великан низко зарычал звенящим бешенством дикого зверя. — Когда я не занят убийством нелюдского отродья на арене, ксеносы страшатся моей воли.       — У нас схожая судьба: ксеносы тоже заставили меня сражаться на арене против моей воли на потеху.       — Но я сижу в клетке, а ты разгуливаешь по их городу, — космоволк пожал плечами. — Тебя они не боятся. Может, есть тому причина? Может, не так уж и схожа наша судьба?       — Ну знаешь… когда зверь в клетке, его надо кормить, говно там за ним убирать, — ворона подняла назидательно указательный палец, — а когда он на свободном выгуле, он и обосраться где сам найдёт, и пожрать себе достанет… ну или сдохнет, глаза мозолить не станет…       В ответ волк лишь попытался спрятать своё согласие в недовольном фырканье.       На её расспрос «а почему волк слабее льва и тигра, да вот только всё равно в местом цирке выступает?» он толкнул собственную вису; несмотря на висельную рожу каждому встречному-поперечному был готов продемонстрировать удивительную склонность к поэтическим эпитетам.       — Хорош тут сидеть! — женщина сердито упёрла руки в бока. — Кормят объедками, в конуре, да ещё и мелкой и в говне держат, бегаешь по арене на потеху этим выродкам; пошли со мной морды им бить!       Предложение подкупало своей новизной и желаемым исходом, к тому же клетка и вправду была тесновата…       — Для этого тебе пришлось бы уговорить сразу две очень несговорчивые персона, — волк веско заявил, прикрыв глаза. — Меня и клешнерукого ксеноса.       Нахохлившись, ворона ушла к гомункулу; слишком большим было расстояние между клеткой и основной разделочной плитой, чтобы он смог услышать их диалог, да и из-за массивных прутьев было непросто разглядеть, как тщедушная бабёха размахивает руками, гнёт пальцы, что-то доказывая друкхари и только после вклинивания в разговор шастающей за ней репеём феечки изувер, уведя оную куда-то и приведя через некоторое время, что-то отдал незваной гостье, похожее на закостеневшую фалангу чьего-то пальца…       — Один несговорчивый уже согласился, — констатировала комиссар, — остался только ты.       Пленник выжидающе принялся буравить своим взглядом в ней дыру, сосредоточенно и коварно; если это будет напускная бравада, он ощиплет эту птицу, вгонит в её тушку острые зубы и оборвёт эту бессмысленную проклятую жизнь.       — Даже еретик и нелюдь может окропить нечестивый клинок кровью врага, — женщина назидательно подняла указательный палец, — но истинный воин Человечества разит не ради услады или трофеев — он бьётся, исполняя волю Его, ибо таков его долг; и сие есмь благо!       Волк не один раз литанию эту в книжке вычитывал, его этой же книжкой не раз даже по голове старшие волки колотили, чтобы лучше запомнил. Складно у неё получается слова сплетать, красиво, и на таких римфаплётов ему довелось наглядеться, вон чего здешний лорд-инквизитор стоит; но только когда блеск изумрудных граней вспыхнул, изгнав из них усталость, словно высек кто-то, огранил их непоколебимостью, всё стало на свои места. Это было не просто карканье в надежде умаслить голодного волка — она жила ими, верила в то, что произнесла.       — Я таких уважаю, подсоблю тебе. Никто пусть не посмеет молвить, что я свой долг пред Всеотцом позабыл.       Этот Терванньяс, похоже, не такой уж и мудрец, какого любит из себя корчить, раз позволил выпустить своего зверя из клетки. Ну, ему же хуже…       С треском размяв суставы, когда створки его темницы оказались отворенными, великан запрокинул голову и издал протяжный, леденящий душу вой, расцветая кровожадной улыбкой.       — Так как, говоришь, звать-то тебя?..              Не успел Архимахинатор закончить обдумывать мысль о возможной перспективе гибели всех причастных, а уже горько пожалел о своём решении — вместо того чтобы забрать волосатое чудовище в прорву, подготовиться и издохнуть на арене, мон-кей притащила космодесантника поближе к его операционному столу…       И принялись они на перебой друг другу изрыгать из своих мерзких пастей какие-то странные, по-примитивному грубые и бессмысленные его утончённому высшеразвитому уху помфлеты в духе:       — Не тот волк, кто волк, а тот волк, кто волк!       — Ворон ворону глаз не выклюет — он в него выстрелит!       — Люди делятся на тех, кто волк и тех, кто не волк!       — Сначала потом, а затем снова опять!       Поизмывавшись на его весьма ранимым тонким слухом грязные отродья покинули его обитель, не забыв забрать остатки «свиты вольного торговца» и, казалось бы, на этом происшествия должны были закончиться, а тревоги остаться позади.       Кажется, у судьбы весьма извращённое чувство юмора…       Мало того, что эта тварь — а иначе обозвать её он не смог, пережила встречу с ведьмами и кровавыми прозелитами, мало того что не кончила этого, будь его душа пожрана Той-что-Жаждет Маражая, так ещё и умудрилась переманить его на свою сторону. Как будто этого было недостаточно — убедила этого дурачка, выставляющего себя этим отвратительным мон-кейским словом: комиссаром, что он, дескать и на самом деле комиссар, герой! Вытерла пол кровью и тушами чудовищ на арене да ведьмами, учинила там бойню, даже два шабаша стравила между собой и бушующим вихрем из стали, огня и дыма со своей кучкой жалких дегенеративных выродков взмыла вверх от основания до самого шпиля.       Возможно, не будь он хоть капельку надменнее, попридержал свой змеиный язык за зубами, не поведал бы по Хтоноса, не сделал бы из собранных образцов — часть из которых предлежала и сбежавшему чудовищу, и его собственной развалине — Изыскателя Страданий. Но льстивая улыбочка, мягкие слова, и вот острые лезвия его конечностей щёлкают в возбуждении, и ослеплённый своей надменной гордыней гомункул даже не заметил, как бросил на ветер пустые на его взгляд слова о дизъюнкции.       — Ты выжила, образец. Прискорбная неспособность выполнять приказы, — Архимахинатор оторвался от панели управления из-за непроницаемой силовой завесы, не скрывая надменности. — Тебе должно было сдохнуть — на арене ли, или в Прорве.       — Тебя забыть спросила, урод, — каркнула нежеланная гостья в ответ.       — Впрочем, — друкхари смерил женщину надменным взглядом, — слуги истинной Эзирраеш вскоре исправят эту накладку.       — Как я рада этой новой встрече, Вил’ Тервантьяс. — Горячий, полный страсти шёпот убийцы выдавал её нетерпение и желание обагрить клинки кровью нелюдя.       — Образец, ты, вероятно, заметила… — Конечности гомункула синхронным жестом обвели массивную конструкцию, поддерживающую силовое поле вокруг, — что эта версия удушителя блокирует не только излияния энергии из-за вуали, но и физические попытки вторгнуться в ареал его действия. Твоя попытка начать беседу бессмысленна — просто следуй навстречу своей гибели и не мешай мне.       — Что такое, непонятый гений? Испугался какую-то жалкую примитивную мон-кей? — засюсюкала комиссарша, — штанишки посушить не забыл?       — У тебя высокое самомнение, образец… но будь уверена — его не хватит, чтобы я признал тебя достойным соперником.       — Да, ты в безопасности… сейчас. Но стоит тебе выбраться из-за этого поля — и кто знает, в какой тени мы тебя подстережём? — Голос его бывшего пленника стал тих и вкрадчив, а на губах заиграла улыбка. — Впрочем, ты ведь можешь и не выходить, сидеть тут день, другой, месяц, год… вечность. Сидеть и дрожать. Маленький, хилый нелюдь, запертый в тюрьме из собственных игрушек и страха. Кто из нас теперь в клетке?       Основы старой тактики — никогда не подавать признаков паники, натянуть маску надменности и презрительности, но почему так дрожат его пальцы на клавишах, а грудь вздыбилась с механическим хрустом, словно внезапно из лёгких выкачали воздух?       — А скажи мне, о, непонятый гений — что случится, если я уничтожу твою из говна и палок конструкцию?       — Тогда ты подаришь тысячи душ Сай’лантреш, элантах! — вмешалась дщерь азуриана. — Ранишь одного врага, дабы напитать силой другого. Когда Та-что-Жаждет закончит свой пир в Комморе, она непременно запустит когти и в твои миры; ибо ненасытности её нет придела.       — Думаешь, что в ту же секунду Коммора погрузится в демонических хаос, а ты станешь избавительницей вселенной от кошмарных друкхари и наконец покинешь эти тёмные чертоги? — Ксенос сощурился, прожигая взглядом нахалку. — До того, как это произойдёт, образец, явившиеся сюда демоны разорвут на части твою плоть и пожрут всех, кто с тобой рядом. И пока ты будешь корчиться в агонии, мне хватит времени, чтобы навести здесь порядок!       Чем выше взлетаешь, тем хуже видно всех тех, кто копошится у тебя под ногами, тем меньше перестаёшь понимать, когда действует шантаж, когда блеф, а когда сам того, не ведая своим же длинным языком вылизываешь путь к поражению. Всё как на духу выложил, лишь бы собственное самолюбие потешить — и что призрачной костью оснастил шпиль чтобы дыру в варп залатать, что звёзды ворует, чтобы тот же имматериум в оружие запихнуть. Даже поглумился: миллионы жизней жалких мон-кей — такая маленькая цена для работы его шедевра.       Забыл, чёрный разум совсем затмил его глаза, что перед ним — не напуганное изувеченное тело, не запертый в клетке зверь. Пока язык как помело шипел и болтал, собеседница неспешно вытащила из помятой пачки палочку лхо, неспешно затянулась и сосредоточенно надымила вокруг себя.       — Миллионы жизней, говоришь? — Окурок палочки лхо плевком отправился в поверхность поля, тут же ответившую резонансом на инородный предмет, — невелика цена — миллионы чёрных как беспросветная ночь душ ради возможности только лишь помыслить, что Слаанеш насадит тебя на свой елдак — уверена, во сток крат больше твоей культи между ног — и пронзит насквозь, точно на флагшток…       В его резерве остался последний козырь:       — С ними будут и души других-монкей, даже детей азуриана! Нежели ты и ими готова пожертвовать?       Козырь оказался краплёным, и к тому же не той масти. Ей длинный нос едва не пронзил поле, точно клюв, когда женщина приблизилась и растянулась в кровожадной, граничащей с маниакальной ухмылкой.       — Если бы ты знал, насколько их судьбы мне безразличны — ты бы расплакался, сучонок… — В гранях изумруда заиграли блики безумия.       Бесценные мгновения растянулись в медленном течении, словно муха в меду — как кривится в немом вопле изувеченный лик нелюдя. Как эхом в такт ударам сердца подошвы комиссарских сапог врезаются в плитку пола. Как с грохотом покрытый позолотой и латунью пистолет из своего озарившегося словно побеждающий тьму рассвет выплёвывает рассекающий спёртый воздух тёмного города болт. Как по массивному конструкту пронеслись разряды молний.       Силовое поле мигнуло и рассеялось. За тяжелым металлическим гулом отовсюду вокруг донеслись хлопки и один за другим расцвели своими тянущимися чудовищными обезображенными лапами порталы в варп…       — Что ты наделала?! Будь ты проклята, мон-кей!       Безусловно, когда препарируешь прикованную к столу жертву, и даже когда ту не держат кандалы, а лишь боль и агония страданий, возомнишь себя бывалым воякой. И с треском рассыпается эта уверенность, подобно разлетевшемуся на мириады осколков барьеру, стоит лишь попытаться проявить свои навыки против настоящего фехтовальщика. Лезвия вместо желанной плоти этой выскочки забились, зазвенели о примитивный металл мон-кей, которую он потехи ради воскрешал из раза в раз, дублируя и клонируя её, извращая и ломая личность. Ни один удар не достиг цели и Тервантьяс уже собрался ретироваться, когда ослепительно сладкая и жгуче приятная боль растеклась по телу. Ревущее цепное лезвие наматывало кожу, суставы, хрящи и мышцы, двигаясь от рёбер к плечу.       — Мой выстрел — гром, мой удар — молния! — рык из клыкастой рыжей пасти оглушил и капли брызжущей слюны градом полетели на оголённые нервы.       — И это ты называешь ударом? — загоготал Архимахинатор в сладостном припадке.       — Тогда почувствуй леденящий укус смерти!       Гигант не соврал — прежде, чем его жертва даже успела отреагировать, те самые клыки впились в тоненькую эльдарскую шею; за одно сжатие они перекусили артерии, разорвали кожу, переломали полые косточки и с хрустом отделили с перекошенным от ядрёной смеси удивления, боли и наслаждения лицом голову.       Прежде чем его тело успело раствориться в воздухе, вор плоти успел увидеть, как залитый с головы до пояса его кровью космодесантник впечатывает своей массивной ногой в стену не сумевшего его защитить стража.       А из разрывов рядом, у места сражения, демоны так и не полезли — у них нашлась добыча повкуснее…              С чавканьем и даже с некоторым усилием Волк оторвал от пола свой силовой сапог — смесь раздавленных мозгов, глаз с нервами да костей прилипла. Пока суть да дело, бой уже и закончился: свита вольной торговки применила к жителям Комморы заклинание «Познакомим недругов с инородными предметами и излучением в крови и теле».       — Сдвинем наши чаши, эттфатор! — радостно объявил он по завершении кровавой расправы, — в часть свершённых подвигов и в предвкушении тех, что ещё предстоит свершить!       — Вкусный хоть выродок был? — поинтересовалась его эттфатор.       — Сырые яйца тролля и те вкуснее, — признался космодесатник.       — А если это так, так на кой ты их жрёшь?       — А ты как думаешь? — вкрадчиво осведомился гигант, весело оскалившись.       Она, как и тогда в опере, подманила пальчиком — чтобы никто лишний не услышал, даже среди своих, мало ли; в этот раз воин наклонился и тёплые слова обласкали его ухо:       — Дело в омофагии, верно?       Здесь явно была замешана именно она — генетический дар, полученный астартес от Императора: орган, соединяющий мозг и желудок десантника, позволяя усваивать информацию из генетического кода поглощаемой пище. Такое знание не в каждой книжке, не в каждом архиве есть. И Волк захрипел уже ей в ухо, тихо-тихо, что так и было: терзал плоть врагов дабы извлечь тайны из горчащего вкуса их мяса; многими ксеносами он попировал и пока пленители, глядя на это веселились, он собирал информацию и готовил побег.       — Коли пытался ты ослепить своих пленителей, кутаясь в шкуру чудовища, не страшишься ты, что прирастёт она к твоему телу? — вмешалась в их разговор сестра битвы.       — Не страшись, дева войны! — гигант одарил её тёплой улыбкой, правда, из-за налипшей на клыки крови она казалась гораздо кровожаднее, чем хотелось бы, — пока со мной такой эттфатор, не страшно мне проклятье!       — Ты больше похож на дикого зверя, нежели представителя собственного вида, — прокомментировала это изгой.       — Умолкни, элфкид, лесная фея. — Зарычал Ангел Императора утробно. — Твои наглые речи мерзки, и ты рискуешь воистину узреть зверя…       — А ну-ка, разговорчики! Совсем немного осталось. — По-командирски гаркнула ворона, — Идира! Лхо осталось?       Провидица пошарила по карманам и смогла отыскать две — одну себе, другую лорд-капитану.       — Я срать хочу больше, чем курить, а оставлять этим тварям генетический материал ни в каком виде не желаю! Поэтому надо затерпеть, а в этом деле без курева — никак…       Если бы Абеляр был рядом, он бы прокомментировал этот пассаж и попросил бы воздержаться от подобных объявлений, даже в присутствии личной свиты. Но на своё счастье на некую встречу не полетел, оставшись на флагмане…       — Ты же помнишь уговор? — Маражай облизнул губы не только чтобы собрать с них чужую кровь. — Иремерисс — моя!       — Да-да, — женщина раздражённо отмахнулась, едва не ткнув тлеющей палочкой друкхари в глаз, — убьёшь её, поимеешь, съешь — лично ты и в произвольном порядке, как тебе заблагорассудится.       В бездонно-тёмных глазах бывшего дракона на миг блеснул огонёк яростной жажды.       — Все готовы? — зажав палочку в зубах спросила она у своей свиты, перезаряжая болт-пистолет, покосилась на утомлённого провидца, — не хватало обосраться в шаге от победы; во всех смыслах…       — Фенрис йольда, эттфатор! — громогласно объявил Ульфар.       — Ауф, — вздохнула Лавиния ему в ответ.       Что ей ещё оставалось?..