Мерки

Мир моды кажется таким красочным: модели в красивых нарядах, пестрящие обложки, говорящие между строк, и, конечно же, дизайнеры, которые воплощают из своих эскизов сногшибательные наряды. Таким стал и Женя, посвятил всю свою жизнь работе, а тело медленно, но верно превращается в букву «Г». Заголовки раздраконили в нем бушующую звездную болезнь, а верные последователи только сильнее подкрепляли звание самого молодого и креативного дизайнера. Дело было в светских тусовках, связях, звездах, которых крутили по телевизору; Островский понял, что одним мастерством имя за ним не прикрепится. Решил переехать. Проблематичным оказалось больше то, что все лица, которые он успел приметить для своей коллекции, оказались в Москве. С самого начала все шло не так — другая страна, фыркнув на его самоуверенность, всеми силами хотела выгнать куда подальше, заметив кучу проколов в амбициозности дизайнера. Дедлайны горели, как соломенные бабы на масленнице, а связи, которыми Островский только-только обзавелся магическим образом испарились, ведь он здесь никто. Рисковать никто не хотел, а безвозмездная помощь существовала только в чертогах других регионов. Тут все глотки друг другу готовы сгрызть, лишь бы их место под солнцем не затмила громоздкая тень. А грызть Женя не привык, он карабкался по теням, чтобы проложить крепкий фундамент для будущего дома, где рядом пальмы и свежий бриз морского воздуха. Глянец был слишком ярок для голубых, уставших глаз. Оставался голубой принт на потертой белой майке, любимой, кстати, которую Островский надевал всегда, когда чертил эскизы к коллекциям. Первое мероприятие оставило отпечаток грязи в беспокойном уме Островского. Инвестор, который готов был вложиться в производство, назвал всю его концепцию неактуальной, а бренд затхлым, как дворняга, замученная жаждой, питающая надежды на проливной дождь. Естественно, Островский оскорбился. И разорвал порочный круг сам, ведь тусовка была хоть и на слуху, но в ней существовали гнилые корни, где каждый не прочь поиздеваться над новеньким, а также пообсуждать тонкие детали бизнеса в совсем не рабочей обстановке. Он и не надеялся, но как-то так вышло: сам и не понял, что происходит, когда его подозвали рассказать о своем бренде. Вспотел, как гипергидрозник, испытал мощнейший стыд и стресс, и удалился в уборную. Мало ему было только переехать сюда, так еще и унижаться над проходкой, которую любезно предоставило модельное агентство. Руки скользят по холодному смесителю, благо, что он не автоматический. Сейчас планирует как минимум пятнадцать секунд умывать руки, досчитать до тридцати, и так, пока считалочка не перейдет в цифру шестьдесят, а руки под холодной водой не станут красными. Параллельно задумывается о том, почему вода ледяная, а жар настолько горячий, что щиплет эпидермис, раздражая бедную кожу. И ведь не поспорить с тем, что только ни делал дизайнер, пока навязчивые мысли сшибали его с толку, когда карандаш был недостаточно острым и тонким в его руках. Точил до такой нужды, что сделал себе порез, и, не замечая этого, продолжал. А рана, полученная недавно от канцелярского ножа, с каждой каплей воды расцветала бутоном из игл, обжигая кожу, как бы напоминая, что она еще не зажила. В глазах была черная масса от пожатия руки с инвестором, будто все грязное нутро передалось ему, и запачкало своим касанием. Ощущения не из приятных; казалось, что он окунул руку в живого слайма, и, чтобы спасти свою вязко-упругую субстанцию, она медленным образом расползалась по запястью, что пришлось одернуть рукав, и мыть там тоже. — Жарко тут, правда же? Незнакомец перебивает шум воды, в которой погряз Женя, пока смывал с себя остатки позора. Даже не заметил скрип двери, хотя обычно внимателен к таким деталям. Мозг выработал уверенную реакцию: нагрубить, выпустить пар, поиздеваться над слабым звеном. Он сразу прикинул, что это модель, потому что такие аккуратные руки могли быть только для работы манекеном. Взгляд поднимается выше, и Женя забывает на секунду, что хотел сделать только что. Милая улыбка, распущенные, но такие уже потрепанные осветлением волосы; зеленые глаза, показывающие, что никакого двусмысленного контекста за этим не существовало. Это впервые, когда один лишь облик смог перебить в нем душного критика и зануду, которого не волнуют чужие чувства, а лишь холодный расчет, чтобы показать глупость собеседника. Да и беседой назвать это сложно: его только что прервали за занятием, от которого он не успел остыть. А именно — мысли о том, что он ничтожество. Дизайнер ворчливо кивает, и быстро покидает место преступления. Ладно бы, если прервали обычным присутствием, но его выбил из колеи какой-то слишком тупой вопрос. Но это помогло, хоть и ненадолго, Женя забылся в моменте, а в голове эхом отзывался звонкий, мягкий голос. И как-то вечер уже не такой отвратительный, больше некомфортный, а затем он поспешил убраться отсюда, лишь бы не переживать данное вновь. Работа, работа, работа... Высасывающая душу, силы, и хоть какую-то мотивацию, работа. Женя решил погрязнуть в ней, пока искра вдохновения промелькнула прям перед носом. Это вышло внезапно: запомнил образ, сопоставил с тем, что хотел бы видеть материально, а затем принялся поганить свой блокнот с эскизами. Линии из кривых превращались в объем и форму, подчеркивая силуэт гусарского жилета. Очки непослушно съезжались, стоило дернуть головой в другую сторону, а нос продолжал липнуть к бумаге. Его это завлекло как внезапную аддикцию, руки сами занялись своим делом, а мысли превращались в кашу, и лишь бумага могла помочь привести их в порядок. Преподаватель бы разочарованно вздохнул, увидев картину, как молодой дизайнер губит свою спину, работая на благо бренда. Тут сознание щелкнуло неприятным всплеском света, но таким скоротечным, что Женя не обратил внимание. Стоило взять контакты этой модели, раз очередной эскиз проходится не без распущенных блондинистых волос. И вдохновение, как самая капризная фея, ускользнула в момент осознания. Да, точно стоило. Иначе работа пойдет насмарку, а еще... Усталые глаза пересматривают брошенные эскизы на полу, которые он сделал только что, и Островский сразу же пишет менеджеру, чтобы пустил на производство. А утром, как ни странно, эскизы явили отклик глухому сердцу дизайнера. Менеджер, скорее всего молился, чтобы Женя не позвонил: это его обычное перфекционистское видение, что было даже не смешно. Позвонить, чтобы отменить все, а затем шить самому, потому что никто с таким характером не уживался. Конструкторы страдали здесь больше всех, потому что лекала подгонять на каждый писк не каждый сможет. Утешали мысли о том, что он как petites mains, выполняет тяжелую работу сам, без взгляда со стороны. А коллекции в итоге выходили demi-couture, вызывая отклики у общества. Правда, за сценой не видно дрожащие руки, исколотые иголками, и взрывающееся давление, допуская кровь из носа. Показ, организованный уже не на родине, а в столице крикливых заголовков и пустословства. Достаточно времени прошло, чтобы остыть от первого мероприятия, и закончить свою коллекцию, которую допустили к показу на широкую публику. Женя не то, чтобы радовался, он остыл, как потухшая свеча, которую сдул ветер холодных взглядов и пренебрежения к его творчеству. Привык, потому что это скорее зависть, а не искреннее отношение к его делу. Но внутри зажечь огонь было сложно. Будто исчерпал себя, а на переосмысление на жизнь в новой стране совсем не хватало сил. Страх, окутавший всех творцов своего дела, расползался по горячим венам, когда высказывания превратились в обет молчания, а тонкий и пронзающий крик заглушен пробкой вина. На своем же первом показе он напился как подросток, впервые пробующий алкоголь. Скандалом не обошлось, его выносили тисками организаторы помещения и менеджеры, чтобы никто не увидел его срамный вид. Стыдно ли сейчас? Когда воспоминания, которые смешивались в кучу во время пьяного безумства, прояснились... Островский гордо поднял свою руку, и затем ударил себя под дых. А вспомнив, что именно он говорил и к кому подходил, бесшумно долбил кулаком в матрас кровати, сжимая челюсти до скрипа. Один момент не дает покоя, и он не находит его даже в личных сообщениях, когда видит чужой профиль, знакомое лицо, и угрюмое «Привет». Женя так еще никогда не заводил деловые переписки. Да и, если честно, не помнит, о чем вообще договаривался. Первый Никитин показ, до которого его допустили самого, без покупки билета. Знакомство с организаторами мероприятий приносят свои плоды, если знать, как зацепиться. Приятная деталь, очаровывающая предстоящий вечер. «Модель, которой быть не должно, совсем не подиумная, чернь» — преследовало Коробыко, который, если честно, во все ввязался ради спортивного интереса. Его заметили, а это что-то да и стоит. Прохождение кастингов оставило отпечаток на извивающей самооценке, которую, если толкнуть, то она будет скакать как пружина. Но упорный труд, взявшийся из воспитания, сделало его более закаленным в ситуациях, где могли унизить по одному лишь взгляду. Здесь, в модельной индустрии, находящейся в самой низшей пищевой цепи, каждое движение может стать последствием чего-то дурного. И, как ни странно, он привык к такой замысловатой иерархии. Сначала было сложно, пока не начал вовремя прикидываться глупым. За милой улыбкой скрывалась неприязнь к такому обществу, а вопросы не в тему пассивной агрессией, выводя натуру совсем недружелюбную и закрытую. Было одно спасение, в котором он нашел свой специфический отклик. Никита решил попробовать общаться с малоизвестными дизайнерами, которые не пропитались дурным ароматом светских тусовок. За этим последовала коммерческая цель — быть на слуху, завоевать тонкую нить доверия, чтобы показать себя в совсем иных ключах. Да, творческие съемки отдельное и любимое дело, где все ребята со съемок пыщут энтузиазмом, а твое эго подскакивает до небес, видя, как атмосферно лицо подчеркивает задумку. Но это дело кормит только самолюбие, а не живот, которому, к сожалению, нужно есть. Сев на свое место, перед этим пробежав пару раз глазами по залу, замечает, как организаторы шепчутся. Любопытство превращает его в сороку: взглядом блуждает по залу, а людская натура прекрасно подходит под описание драгоценностей, которые нужно срочно собрать. Если бы это была открытая площадка, то Никита тут же побежал, дабы послушать, о чем разговаривают его знакомые. Но их разделяет подиум, прямо напротив. Махает им бездумно, чтобы привлечь внимание. С ним здороваются в ответ, но чужие жесты показывают о какой-то проблеме. Энергичность высасывается сидением на не самом удобном стуле, а затем шепот сливается с музыкальным сопровождением, и показ начинается. Первым выходит дизайнер, как положено. Никита его видел, и удивляется, как запомнил спустя столько времени это лицо. Наверное, в голубом принте мелькал, и его память сопоставила последующие ассоциации. Из-за огромного социального круга, которое само расширилось у Коробыко, столький объем информации попросту невозможно запомнить. Вспоминает первую встречу и красные руки, а затем искривившееся лицо. Вроде бы, тогда он чему-то помешал, но тогда модель одолевала скука, а еще интерес. Сороки ведь неосознанно тянутся к драгоценностям, понимаете? Выстраивают крепость из блестящего окружения, чтобы отпугнуть остальных хищников. Удивление заменяется восхищением. Это мужской показ, полностью мужская коллекция, из-за чего уникальность в глазах оценивается эквивалетно бриллиантом. Благо, здесь таких строгих правил нет, как в Европе. Пару раз из-за Люмпен смог побывать в кампейнах, а также сходить на неделю моды. Фотографировать не разрешено, а телефон в руках — оскорбление. Чувствуется, что здесь руки развязаны, старается сделать каждый кадр менее размытым. Хоть он и был хорош собой, но тремор, из-за постоянных физических нагрузок на тренировках, делал свое дело. Никиту засосал показ: атмосфера, музыка, модели — все это сделано так грамотно, а детали на одежде показывали кропотливую работу. Обычно такие мастера уезжали заграницу, ведь их талант там полностью окупался и возводился в абсолют. Что дизайнер такого уровня забыл в Москве? Пока все посетители расходились, успел подслушать, как мнения разделились надвое. На это не обращает внимание — цель найти виновника торжества. Никита почувствовал себя маленьким, вновь, когда пришел на свой первый показ. Тогда к нему подошли сами, но из-за вежливости, ведь кого-то зацепило его лицо. Там же и столкнулся с первым разочарованием: рост слишком низок, чтобы кто-то мог взять его для рассмотрения, стандарт был слишком строг, не подходил на какие-то жалкие пять сантиметров. Услышал грустное цоканье от европейского дизайнера, и к нему отнеслись равнодушно. Первую слезу он пустил уже у себя на родине, в Минске. По прилете. А менеджер развел руки, говоря, что не все потеряно, ведь кампейны это намного прибыльнее, чем быть манекеном у дизайнера. Да и смысла в мерках нет, если ты не популярная модель, которой могут сделать наряд на светский благотворительный вечер. У которой контракты стоят как несколько слитков золота, и ее знают не только в СНГ, но еще и в Европе и Азии. Никита пока не вырос до такого уровня, о нем наслышаны, но недостаточно, чтобы быть лицом бренда. Поэтому наметился на малоизвестных дизайнеров, ведь им всегда нужно искать не сколько в пространстве, а сколько в людях, вдохновение. Может, получится поработать с полным пакетом, а не с огрызком дочерних компаний мастодонтов моды. Понимает, насколько ближе хочет стать с кем-то и сотворить историю, чем иметь широкую известность. Всего понемногу, конечно, ведь все стремятся стать амбассадорами модных домов со столетними историями, а Никита... рассчитывал стать чьей-то музой. Непросто поработать, а направлять, отломить кусочек чужого, не своего; рассматривать пристально под лупой, выискивать в нем свое совершенство. Извращенное понимание своей сферы расходилось с мнением владельца модельного агентства. Да, выбор был, как ты себя преподнесешь на мероприятиях, тебя могут познакомить с другими модельными агентствами, дизайнерами, ты можешь привлечь инвесторов, но тело — это товар. А если товар не получает эксклюзивные контракты, то этот товар легко заменить. Он чувствовал себя запертой птицей в клетке, так как в России моды не существует, а значит поддержка малоизвестных начинающих дизайнеров выходит им в переоцененную копейку. Рисковать своим именем никто не хотел. И эти неоправданные замечания, которые Коробыко жутко не любил. Втайне работать с модельерами, которым он полюбился, не предоставлялось возможности. Заключение пактов и ссоры с агентством заставляют вступать на кривую дорожку, пару раз Никита подумывал вообще уйти, тем более, его иногда хотели переманить конкуренты. Но из-за Егора, с которым у него выстроилось крепкое доверие, он продолжал быть на привязи, как чей-то ручной пес. Но в последнее время в модельном агентстве дела шли несладко, и менеджер пообещал, что, возможно, они заключат контракты с другими МА. Воодушевленно ходит по залу, здоровается с организаторами, которые строго просят не проходить внутрь. Разбегаются, как тараканы, потому что у них тяжелая работа: проводить всех на выход, завершить показ, связаться с моделями в случае чего. Как только на Никиту внимание не обращают — проскакивает за кулисы, чтобы найти дизайнера. Имя уже знает, но это лишь половина успеха. Смотрит вдоль знакомых лиц и прячется, чтобы не попасться. Его, конечно, любят, но он понимает, что будет мешать. Да и странно для чужого глаза, что Никита вообще не ушел с показа, а сейчас пробирается, будто воришка. Замечает высокую фигуру, растрепанные кудри, и странное поведение. Чует неладное, но все равно подходит ближе. С моделью ругается. Надо же, поправляет складку, а затем кричит, чтобы быстро снял. У него точно есть шансы, чтобы завоевать чужое доверие?... Тихонько кашляет, чтобы проявить внимание и на себя. Здоровается робко, и поднимает свой подбородок выше. Какой рост высокий, Никита чувствует себя слишком маленьким рядом с ним. — А, ты... В Нэйм работаешь, да? — сумбурно спрашивает Островский, голова просто разрывается от безумного галдежа где-то неподалеку. Все вокруг работали, как сумасшедшие. Нужно было упаковать коллекцию, модели пытались снять наряды, чтобы не порвать, ведь не рассчитаются. А менеджеры пытались всех выстроить так, чтобы никто не мешался и организованно подходил к закрытию. Никита замечает бутылку вина в руке у дизайнера. Такое допускается? Хоть и слышит, как кто-то ругается насчет этого. Но ему неважно. Надо поскорее достать контакт. — Да, ну, почти, — Никита мнется на секунду, придумывая, как впечатлить, — ваш показ был... Просто чудесный! Впервые вижу, чтобы кто-то сделал полноценную мужскую коллекцию. — Да, спасибо. Слушай, а ты... — у дизайнера возникает паника из-за шума, из-за этого он грубо и прямо отрезает, — не хочешь придти на мерки? Мне надо подогнать одежду на моделей низких размеров. Ты как раз низкий, и... Никита его бесцеремонно перебивает, закружившись, как юла. — Не откажусь, — улыбка становится шире, — когда? — Да когда удобно будет. Мне все равно, — задумывается на секунду, свободной рукой роется по карманам, чтобы достать телефон, — контакты есть? Шаги становились ближе, как и крики менеджеров. Модель спешно печатает, оборачиваясь по сторонам, пока его не одергивают длинными пальцами. Волнительно. — Вот... — Написал. — Хорошо, спасибо, — наклоняет голову в бок, и прямо в душу смотрит. Никита поразительно быстро свыкся с его грубостью в высказываниях, и ему это не мешало. На самом деле, даже забавно, — я напомню вам. За секунду до того, чтобы пожать руки, Островского облепляют. Шумят под ухом, а кто-то даже с грохотом рычит про алкоголь и всеми прилагающее недопустимое поведение. Никита думает, что в этом такого, может у человека стресс. Как минимум, ничего страшного в этом не видел. Жалко только: послепоказовой вечеринки не состоялось. Если Коробыко мельком увидел всю картину, то Островский поднял на уши всех. Никто не остался обделенным: моделям он делал замечания, с менеджерами кусался, ведь они не понимали задумку творца, а на организаторов шипел. Алкоголь в нем пробудил дикого зверя, которого выпустили, чтобы высказать свое ненужное мнение. Обронил взгляд на модель, что вторглась за кулисы. Равнодушно делает глоток, пока не замечает кривую складку. Настолько его еще не выводили из равновесия вещи, которые не имеют место быть здесь. Забывается, что показ давно закончен, а неловкий вопросительный взгляд модели как молотком по мозгу. Фыркнул грубо, и отправил куда подальше. Женя уже отсчитывал часы, когда отсюда уйдет и сможет полежать спокойно. Но облик, о котором он думал все эти месяцы — внезапно появляется перед ним, и все проблемы, которые тревожили его, только что испарились. Женя с утра разъезжается по кровати, измучав бедный желудок после вчерашнего. Ничего не ел, поэтому напился быстрее. А загадочное сообщение хочется удалить. Вообще, удивительно, что он оставался в диалоге весь последующий вечер. Значит, что-то привлекло, а это нужно изучить. Смотрит на чужой профиль, это даже не рабочий аккаунт? Листает, и находит интересную фотографию. А затем щелчок в голове окутывает невыносимой болью, и дизайнер шаркает по полу, чтобы достать таблетки. Уведомление заставляет чувствовать непонятный пот по всему телу, а из-за привычки, которую он выработал давно — быстро читает сообщение. Там и выясняет, о чем договаривался с моделью. Как-то неловко, Женя совсем не помнит его имени, поэтому этот энтузиазм он оценил со скептицизмом. Надеется, что не предлагал это каждому желающему тогда. Но лицо у модели идеальное. Типичное коммерческое такое, правда напоминает эльфа. И удивлен вообще, что такая модель пользуется спросом. Рост низкий, но в этом... есть свой шарм. И как-то плюет на то, что с этим МА никогда не работал, как ему начнут предъявлять встречу из-за того, что он просто измерил модель. Для практики все равно не помешает сделать наряд не по стандартам. Да и договориться не составит труда. Они списываются, и диалог с Никитой — представился, когда Женя прямо спросил, — какой-то сумбурно-сладкий. Ну, он и не таких встречал в своей карьере. Но смущало, что модель предоставила свой личный аккаунт, учитывая, что он узнал его, ведь искал вдохновение для эскизов похожий типаж лица. Старался отдалить от себя, сославшись на плотный график, но Никита был непреклонен. От этого удушения вниманием Женя сдался, намекнув, что выкроит время. Почему-то, он боязливо подрагивал, когда разговаривал с ним. Насколько бы он ни был грубым, модель вовремя включала свой остроумный язык. Это кидало в ступор дизайнера, который обычно всегда возводил стены вокруг себя. И деловая переписка, которая должна ею быть, размылась постоянными вопросами от Никиты. Был выбор не отвечать и игнорировать, но даже стиль письма располагал к себе. У парня все задатки стать пиар-менеджером — задумывается об этом Женя. Встреча происходит в мастерской, где работал дизайнер. Скорее жил, чем работал. Так удобнее, да и есть пьедестал, на котором он измеряет изредка звездных гостей. Предложения стали чаще сыпаться, но Женя подвинул расписание, чтобы разобраться с нарастающей головной болью по имени Никита. Парень как-то сильно пылал этой идеей. Для Жени же все разграничивалось между странным влечением и списком задач, которые нужно выполнить. Он давно хотел сбросить модельерство на кого-то другого, но просто не нашел язык. Поэтому мерки остались за ним, и многие удивлялись, что дизайнер до сих пор шьет, а не делегирует обязанности. Это давало ему уникальность в сфере, но многие считали его бренд несерьезным. «Бюджета, значит, не хватает. Как его спонсировать, если он по дедлайнам не успеет?» — один из инвесторов имел неосторожность высказать это чуть ли не напрямую Островскому. Коробыко приходит, но какими бы не были стальными нервами у человека, работающей в модельной индустрии, пружинка самооценки резко прыгнула. Вчера от стресса он выпил, и теперь страдает отеками. За это корит себя. Но убежать, значит показать себя непрофессионально. Настороженно переступает консьержку, и проходит дальше, к квартирам. Неловко осознавать, что это жилое помещение, но, может быть, это просто рабочее пространство? Дверь со скрипом открывается, как предзнаменование стереотипных фильмов ужасов. Автоматически поднимает взгляд, и видит уставшее лицо. На самом деле, красивый, если бы не нос... Молчание прерывает шебуршание курткой, которую Никита наспех надел, когда собирался. Руки принимаются ощупывать свое лицо, когда нервничает безумно. В голове бум из вопросов, на которые ему ответа не дадут. Поэтому следит за чужими перемещениями, и ходит хвостиком, вглубь квартиры-мастерской. — Проходи, будем снимать мерки, — будничным тоном проговаривает Женя, взявшись за портновский метр. В его руках она выглядела нечто иным, чем предметом для измерений, а, возможно, галлюцинацией под нервами, из-за чего Никита сглатывает ком у себя в горле. — Да, конечно, — тихо проходит дальше, осматривая зал. В самом центре красовалась платформа, а на ней стоял манекен. Обратив внимание сразу же на рост дизайнера, Никита подумал, что это для удобства. Снимает с себя всю одежду, как положено: остается в одном белье. Женя мучает шторы, разбирается над чем-то у себя на рабочем столе, а также крутит блокнот. Там записаны все мерки, в одно специальное место, чтобы ничего не было лишнего. В работе он особенно не мог терпеть беспорядок. Поэтому, заметив пару упавших предметов у себя на столе, Женя их убирает обратно, крутит пальцами, чтобы они встали ровно и идеально. Манекен отодвигает, так как это место займет уже другой. Модель как вкопанная встала, поджимает руки, хрустит пальцами. А Женя смотрит хмуро. С таким темпом они никак не продвинутся, поэтому рукой машет на пьедестал, пока держит толстый журнал, разместив его поближе. На стул, на который Никита случайно натыкается, и он с тихим гулом разъезжается в сторону. Громкий вздох заполняет комнату. — Так нормально? — лента душит силком, как змея, обхватившая талию. Еще немного, и съест все живое у Никиты. Дизайнер прикидывает, что нужно запомнить, и удивляется обхвату. Такая тоненькая, почти женский параметр. Ослабляет ленту, и она спускается ниже, к бедрам. В это время дал черт взглянуть на рельефное тело. Существовал ли человек, приближенный к статуе Давида? Живое подтверждение стоит рядом, очерченный таз, как на самой скульптуре. С мыслями собраться не может. Жене пришлось отпустить свой манекен, чтобы записать мерки. Как-то работа иначе идет. Никита, конечно, стоит как положено, даже не лезет, чтобы убрать метр, но на душе неспокойно. Он горбится, чтобы измерить лодыжку, и поднимает взгляд вверх. Даже с такого ракурса Никита утонченный. Что-то дерзкое разыгралось в его настроении, обычно всегда спокоен, когда дело доходит до работы. Поднимается, а затем смотрит сверху вниз. Эмоции не выдает ни на секунду, а чтобы дезориентировать — поправляет очки, заходя за спину модели. Со спины ракурс более нежный, есть в нем некое очарование. Обычно Островский не придает значения таким вещам, но что-то в самом образе Никиты манило. Как открывал ему дверь, и тот спешно снимал куртку, а сейчас чувствует дрожь по плечам. Улыбка, будто виноватая, отпечаталась в сознании. Старается подавить свои мысли, и натягивает портновый метр у основания шеи. Но звон в ушах не преодолеть, и Женя на секунду зависает. Подходит критично близко, чтобы рассмотреть несколько родинок на шее. Слишком внимально изучает, пока не чувствует чужой трепет. А затем проводит пальцем, будто убирая несколько прядок. — …Евгений? — все, что мог выдавить Никита в данный момент. Жар чужого дыхания кружит голову, и такими невербальными жестами он понимает, что лучше плыть по течению. Чужие касания не настораживали, а наоборот, заставляли чувствовать что-то внутри. Никита расслабленно вытянул воздух изо рта, открывая свою шею еще сильнее. Руками помогает в работе — смахивает свои волосы в сторону и прикрывает глаза. Дизайнер в этот момент растерял всю рациональность. Глаза бездумно пялятся в затылок модели. Настолько жилистая, что можно все мышцы рассмотреть. Почувствовать пульсацию пальцами, провести рукой, чтобы собрать чужие мурашки... Как завороженный останавливается, смотрит на размер, и остается в этой позиции. Лента снова дразнит своим холодом. Решил, что в глаза лучше не смотреть. Мерки превратились во что-то безумное, а Женя не смог придумать, с чем это связать. Оба в работе давно, поэтому глупо было делать какие-то догадки, но импульсивно хочется убедиться. И он чертыхается, неосторожно спотыкается на ровном месте. Никита в этот момент чуть не падает, потому что лента тянет вниз, прямо на Островского. Выгибается, но держит равновесие, а Женя выпрямляется. Но вместо извинений, звенящая тишина. Какой грубый. Ленту просовывают руки сквозь чужие подмышечные ямки. Измеряет обхват, на глаз, а Никита вздрагивает. Отворачивает свою голову, и Женя смог увидеть цифры сквозь чужое плечо. Довольно полезно быть высоким, хотя он никогда еще не находился сзади, чтобы вот так узнавать размер. Кроме своего манекена, эта туша настрадалась иглами. Резкий поворот головы, потому что Коробыко заерзал. Рефлекторно смутившись, замечает блеск в зеленых глазах, и отступает на шаг. Никита, от нервов, начал пальцем играться со своей губой. Он заметно нервничает, потому что не понимает такой близости. Не нравится, что Женя такой грубый и нерасторопный. За это время можно уже три раза его перемереть. — Ты сбил меня, — ворчливо слышится позади, — сейчас, последний раз. Потом дальше по плечу и предплечью. Модель кивает просто, а сам пожалел, что дизайнер вообще раскрыл рот. Фыркает устало, и поднимает руки выше. Замечает дрожь в руках, и снова обтянутую ленту вокруг его груди. Кажется, что он сейчас вырвет этот портновский метр, и сам все сделает. Чужие касания как пытка, выносящие его мысли в совсем другую сторону. И, чтобы хоть как-то занять себя, сгибает свою шею, чтобы рассмотреть мелкие цифры. А Женя не отстает. Из-за торопливых телодвижений модели, он мешкается. Это все абсурдно, ощущает чужую усталость, но шалость блестит в глазах. Совсем детская, любопытно будет посмотреть на реакцию. И он отпускает ленту в своих руках, шарахается сам, от осознания. Длинные пальцы хотят плошмя сжать тонкую шею. Но снова смахивает прядь пальцами невесомо, чувствуя вздрог. Коробыко не дышит. Сначала не понимает, хочет резко обернуться, мало ли, какая-то проблема образовалась. Но когда касания становятся явными, он пристыженно не поворачивает свою голову. Выжидает, что будет дальше. Пьедестал под ногами не чувствуется совсем, из-за подскоченных нервов, а в ступни забивается что-то колкое. Как коврик для йоги, где нельзя шевельнуться — будет больно. А сзади так приятно, Никита не выдерживает, и делает поворот головой. Их глаза встречаются. — Что... что-то случилось? — настороженно спрашивает, совсем как дурак, вместо того, чтобы вспылить. Не может Никита так, до последнего думает, что человек перед ним просто ошибся. Но, наверное, сложно ошибиться в том, насколько это странно. Вроде привык, а вроде это Островский, педантный, по его меркам, дизайнер, рассчитывающий каждую деталь. И эта деталь не особо входит в сегодняшнее занятие. Пальцы убираются вдруг, бубнеж запинающимся языком сложно разобрать, и лента скачет по предплечью. Одно непонятно: Женя все еще стоит рядом, делает вид, что измеряет, но не сводит свой взгляд. Никита неловко прячет глаза в окружении рабочей атмосферы вокруг, очерчивает взглядом брошенный манекен на произвол. Занял место. Легкие не пропускают воздух, и от страха только закрыть глаза остается. Продолжает делать вид, что все хорошо. Но загнутая рука вперед предательски дрожит, чувствует крепкую хватку, балансируя между удержанием и захватом в свои цепкие руки. Женя не спешит. И это страшно. В ноздри упирается приятный аромат. Женя проводит носом вверх, к мочке уха. Сам не знает, что он сейчас отыгрывает. Это нелепо. Но так маняще-тягуче, привлекает неловкая тишина, что образовалась между ними. А если губами?... Он тоже прикрывает глаза, и дыхание подстраивается под Никиту, работая в унисон. Сладкий запах персика, возможно, на вкус такой же. Но, все же, не решается. Боится показаться ненормальным, хоть и переступил ничтожную грань. Больше необычно, что модель остается спокойной. Даже в такой момент. И голос сбивается в шепот. — Вы всегда так... к моделям пристаете? Дизайнер резко отходит на шаг, и этот приятный сон, с самым пышным одеялом, обволакивающим его вокруг, заканчивается. — Я просто уснул на секунду. — Что-то не похоже... — подозрительно скрещивает руки Никита, видя замешательство в чужих глазах. — Нет, серьезно. Я не спал всю ночь. Прошу прощения, если слишком... Коробыко даже не хочет слышать. Лучше забыть. Слишком неловко. — Все в порядке, — перебивает быстро, соскакивает с пьедестала, и нерешительно оборачивается на Женю, — мы закончили? — Закончили.