Без имени, без смысла

      — Зайка-зайка, выходи — свою историю узри, — напевает женский голос, скользя меж сосен и елей. — Зайка-зайка, выходи — мою …ох. Не сложилось…

***

      Густая заросль вечнозелёных насаждений за побитыми окнами вросла в зиму аки бетонная стена. Чернила ночи ползли по веткам, иглам и бревну, затекая в стыки досок успешнее холода. И куда успешнее мысли двух персон, своим присутствием наградивших некий домик посреди костлявого леса, но не наградивших друг друга взаимным пониманием.       — Ну сколько раз мне тебе повторять? С детства у меня была мечта стать писательницей! Как Анна Ахматова, как Агата Кристи, как Марина Цветаева! Как!.. позволь, а который нынче год?       — …Год суровый, тяжкий для страны — кругом беспредел, люди голодны и уставши. На улицу выйти страшно, а не выходить — и того страшнее. Всякие монстры и болезни тут и там.       — Ой, ну так каждый год описать можно! Ты мне ци-фер-ки назови!       — Тысяча девятьсот… девяноста… седьмой? Или восьмой?       — Хорошо… — вдумчиво протянул девичий голос, не лишённый исконной задоринки и ехидства. — Стало быть, могу обойтись без сбивающих с толку упоминаний Рубиной, Петрушевской и Толстой. Чудненько!       — …Толстой? — обратился в непонимание второй глас, принадлежавший юноше.       — Да не тот, что разлил величайшие словесные моря — не тот! Его дальняя родственница… да, впрочем, кому это вовсе важно?       — Мне. Я ведь ничего не понял.       — Сейчас в этом и заключена вся суть, глупышка! — живо всхихикнула собеседница. — Ты мне вот что лучше скажи — что теперь по нраву молодёжи?       — Смотря что хочется рассказать…       — Что хочется рассказать, что хочется рассказать… — задумалась «писательница». — Так то, что молодёжи интересно!       — Ну, наверное, молодёжи сейчас нравятся истории про экшн: боевик, драма, немного комедии. По крайней мере, я бы хотел так…       — То есть наряженное во мрачную мишуру нечто, наполненное действом, бодрыми погонями и искромётным юмором. Конечно, с обязательной трагической предысторией главного героя! Знаешь «Рембо»? Или «Скалу»? Или, о! О! «Терминатор Два»!       — …Угу.       — Но давай на миг представим, что мы хотим выйти из привычного амплуа? Что мы хотим не продать то, что продаётся, а рассказать то, чего ещё не было? Что-то свежее! Что-то новое! Что-то, что будет без прелого душка!       — Например?..       — Мы всегда можем обратиться к классике и завернуть её так, как нам охота. Скажем, понравился тебе трескучим зимним утром Достоевский. Скажем, его мировой бестселлер «Преступление и наказание» живо захватил твой ум! Ведь всё такое житейское — есть преступление, а есть наказание! Чего ещё для сюжетной канвы надо?       — Ну, хорошо бы иметь персонажей… прописанных. Таких, которых читатель назовёт живыми, понятными и…       — Вызывающими сочувствие?       — А вот это словно бы не обязательно…       — Итак, зимний вечер погружает нас в декорации мрачной и холодной тайги, что подобна зверю, притаившемуся для прыжка. Для коварной атаки, которая непременно состоится; жертвами которой станут люди, принципы или чья-то изнеженная психика! Жуть, кошмар, страшилка!       — Почему сразу люди?       — …Так, не перебивай меня! У меня гордый полёт фантазии! — преисполненная минутной трагедии собеседница воскликнула, затем продолжив. — …По одинокой тропе идёт опечаленный и встревоженный герой. Вот тебе и возможность вставить свои пять копеек — как назовём его?       — Пусть будет… Антон.       — Славно! Мальчик, чьё имя рифмуется крайне оскорбительно, плетётся по тропе, с трудом передвигая комья снега своими отяжелевшими ногами! Как и всегда — я хочу заметить.       — Всегда?..       — Конечно, ведь что может быть проще, чем сказать, как бедный дитёнок устал по …скажем, известной всем причине, — собеседница выдержала театральную паузу, прежде чем продолжить. — …Ужасные шесть уроков и последовавшая затем прогулка с привлекательной девушкой вымотали его!       — Но почему он опечален и встревожен?       — А кого это волнует? Тяп-ляп — и взятки гладки! Мы лишь пишем историю, а не претендуем на премии.       — Ну, даже не знаю. Как-то это… неправильно.       — О-о-ох, ну вот что за критик? Хорошо! Скажем, она ему отказала в дальнейшем сближении! Он-то хотел ходить, держась за ручки, а ей, видите ли, надо сперва присмотреться, прислушаться, принюхаться…       — Так люди не делают. Ладно ещё присмотреться, но принюхаться?       — А почему вдруг решил ты, что она человек?       — …А кто?       — И правда, а кто?.. — собеседница задумалась, давая помещению заполниться тишиной, разбавляемой лишь слабым воем ветра. — Давай выстроим образ? Скажем, это у нас будет некая Полина Морозова — обычная девочка с тёмными волосами и светлыми глазами, живущая самой обычной жизнью, о которой кое-что не знает никто.       — …Что же?       — Это мы ещё успеем придумать — сперва давай создадим ей характер!       — Она прилежная ученица, любит музыку, играет на скрипке…       — Ты с ума сошёл? Знаешь, сколько скрипки стоят? Откуда в маленьком селе такие деньги и такие инструменты?       — …А почему мы говорим про маленькое село?       — Потому что антураж нашей истории — мистика! А какая мистика, да без маленького селения?       — …Хорошо. Значит, прилежная ученица, увлекающаяся музыкой и игрой на одном из самых сложных инструментов… Пусть, скажем, у неё предки были богатыми. Морозова же — помнишь про боярыню Морозову?       — А кто ж не помнит? Лично с ней беседовала не далече, чем пару дней назад! Хорошо, ты даже… смог закрыть наш вопросик, на который никто обычно не отвечает?       — О чём это ты?       — О мета-комментариях — позже поймёшь… — снова призадумалась девушка, затем продолжив мысль. — Так, а негативные черты у неё… одевается в лису по ночам и похищает детей!       — …Что за вздор? Она же сама ребёнок, не говоря про сложность похищения кого бы то ни было в маленьком селе!       — Слушай, да кого это вообще волнует? Маленькое село обычно глухое и слепое — никто не смотрит в окна, никто ничего не слышит за воем зимнего ветра, и ни о чём не подозревает. Если дети пропадают — они просто пропадают. Их даже дома не запирают в самый разгар событий подчас! А если уж и винят кого в пропажах — так диких зверей, которых возле всякой цивилизации в лице той же деревни ну просто тьма тьмущая обычно.       — …Как-то у нас слишком страдает логика.       — Для непосвящённого — да. Но мы-то с тобой посвящённые, не так ли? — горделиво отметила собеседница. — Нам на выручку тут и приходит мистика! Зловещий лесной культ из духов-демонов-нечистых! Это могут быть просто звери, обращённые в полулюдей, настоящие оборотни, проклятые души похищенных ранее детей, злой ответ леса на плохих людей — да, в общем-то, что угодно! Хоть про экстрамерные сущности зачинай рассказ!       — Экстрамерные?..       — Существа, которые живут в большем числе мерностей, чем три. Такие страшилки, где зло у нас лишь отражается в обычном трёхмерном мире, но на самом деле представляет собой нечто большее… ты что, вообще не читал Лавкрафта? Или даже Стивена Кинга?       — …Не читал.       — Плохо! Очень плохо! Но ладно, давай немного резюмируем то, что у нас уже получилось? Круть, круть и разворот! — описала руками движения говорящая, словно собирая кубик Рубика. — Уставший, встревоженный и опечаленный мальчик по имени Антон клином рассекает снежную даль, плетясь домой без особой радости. Ведь там его ждут очередные опостылевшие ссоры его любимых родителей!       — …Чего?       — А какие ещё внутренние проблемы могут быть у ребёнка, едва вступающего в подростковый возраст? Конечно же ссорящиеся родители! Чтобы он видел и понимал, что между ними что-то не так, но не мог осознать до конца всю суть их склок! Это нам с тобой понадобится позже.       — Н-ну допустим.       — Так вот… Тайга злым частоколом кривых линий враждебно окружает бедного мальчика! Он чувствует исходящую от леса опасность — словно само место кричит ему: «Беги! Здесь одно лишь несчастье!» Словно милостивый лес всеми силами предупреждает свою жертву о том, что собирается напасть на неё…       — Какой, однако, честный лес. Предупреждает перед атакой — может, ещё и расскажет, как от атаки отбиться?       — Верно мыслишь, дорогой соавтор! — хлопок в ладоши отделяет радость от продолжения мысли. — Однако, об этом мы тоже скажем позже… Ведь сейчас Антоша припёрся домой, стряхнул с себя снег и поднял взор на вечно злую мать. Она же, подобно Церберу, неизменно сторожа дом от всякой радости, уже оказалась перед загулявшимся сынком.       — Дай угадаю — теперь она будет ругать его за то, как он припозднился?       — Верно! Он расскажет, что гулял с Полиной, но его совсем-совсем не поймут… Ц, ц, ц! Словно бы сама Карина никогда не гуляла с мальчиками, а её муж просто взял — и появился!       — Ну… я бы тоже не очень радовался, если бы мой ребёнок вернулся поздно, пройдя по лесу вокруг глухого села. …Карина?       — Карина Петрова, разумеется. Отчество, как обычно, не важно — суть злого надзирателя передаётся и без таких мелочей. И надзиратель этот злой устроил знатный выговор юному романтику! Трагедия Тоши, бредущего по лестнице на второй этаж — в свою комнату!       — Раз он ушёл в безопасную зону — там должна быть какая-то отдушина, верно?       — О, да! О да! В окружении стен, что казались более крепкими, чем стены Трои, юный Петров встречает свою горячо любимую сестру. Пусть будет… Оля! Маленькая Оленька устала по сотому кругу пересматривать полторы кассеты с мультиками, среди которых акцентируют внимание обычно лишь на «Аладдине», «Питере Пэне» и, изредка, «Русалочке» — не суть как важно, ведь нам больше интересна тончайшая аллегория на запертую в башенке принцессу! Она совсем никого не достала и всегда будет работать! Классика же!       — А… хорошо. А кассет правда должно быть две-три всего?       — Да! Только так! Семья-то небогатая — иначе зачем уезжать из аж целой Москвы в такую глушь?       — Ах, из Москвы…       — Не бойся, она обычно никак в истории не фигурирует. Она просто была, а теперь её просто нет — на героях никак не отразится то, что кто-то из них вырос в мегаполисе.       — Точно-точно…       — Дальше! Оленька просит у Антонушки нарисовать ему ревоцираптора!       — Велоцираптора?       — Его самого. Просто она, как ребёнок, не может выговорить сложное название. А Антон сперва отнекивается, но под манипулятивной угрозой пятилетнего ребёнка закатить истерику всё-таки соглашается. Он ведь хороший брат?       — Ну, не худший, вроде…       — Конечно-конечно. Прилежный сын, добродушный брат — и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Он, кстати, художник вполне приличный — детям же не запрещено уметь рисовать?       — Нет.       — Вот и чудно. Антон ведь посидел затем немного с Олей, пока та заснула за просмотром чего-то из вышеприведённого списка. И тут вдруг его телевизор, не всегда подключенный к антенне, уловил зловещий сигнал, что пестрит помехами…       — Мистика?       — Я ведь говорила тебе, что она поможет нам спрятать любую проблему? Она самая, родимая! И мистика эта вещает, что лес-то не простой… В нём обитают звери! А-а-а-а-а! Настоящие звери в форме людей и их одежде! И это они в ответе за пропажи детей! Не-е спрашивай, как лесная мистика смогла повлиять на электронный прибор. Просто не спрашивай. Сделаем вид, что это чеховское ружьё для сцены под самый конец истории.       — Тогда я спрошу, откуда взялись пропажи детей, ранее не упомянутые и, видимо, совсем не тревожившие Антона этого.       — А-а это так задумано! Я просто раньше не сказала, чтобы интригу не упустить — да-да!       — Пробел между Антоном за рисунком и Антоном перед телевизором, вместе с его сестрой, тоже из интриги допущен?       — Не-е ва-а-ажно. Главное, что зловещий репортаж — а наша мистика именно его и показывает — вещает. История Сенечки, история Вовы Матюхина, и, конечно, моя любимая история бабы Тамары. Она-то даст герою первую зацепку для борьбы с лесом!       — И что же за секрет полишинеля?       — Беспробудное пьянство, нервозное курение и старость — вот такая легкотня!       — …Ла-а-адно?       — Да! Ты не отвлекайся — нас тут с главными злодеями истории знакомят! Собрались, значит, как-то раз Козёл, Медведь, Волк, Сова и Лиса… но это не анекдот — они ведь всё ещё детей похищают.       — И едят.       — …И едят! Мне нравится, что мы наконец на одной волне! Пусть ты и вряд ли ешь детей, но мы всё равно теперь можем поговорить про то, как мальчик в тысячный раз записал репортаж на одну из кассет. Конечно же, тут он допустил ошибку — запись зловещих и тревожных, как это принято сейчас обзывать, вещей испортила… тут я не помню: то ли «Аладдина», то ли «Питера Пэна». Да, впрочем, какая разница, если об этом все забудут?       — М-мистика?       — Ну, это уже возвысит наш с тобой писательский уровень! Если мы додумаемся сказать, что, положим, сам Хозяин леса — тот самый Козёл с кассеты — повлиял на память Антошки, цепкими лапами покопавшись в его молодом разуме. Ой-ой-ой… а ведь мы перешли к пе-ервому школьному дню!       — …Но как он в первый раз идёт в школу, если уже знаком с той Полиной? Или они познакомились где-то раньше? Да и ты сама же говорила, что он уже шёл домой в начале истории, после шести уроков.       — Да… точно. Пусть будет раньше — пусть будет и не первый день. Это всё ещё не важно — важно то, что в первый же день он ввязывается в целый комок историй! Тут глянь — злобный толстяк Бабурин хочет затрещину дать и сделать «терпилой»; а тут у нас великолепная Смирнова, решившая в свои тринадцать устроить подлость и обвинить ребёнка в домогательствах! Все же в шестом классе увлекаются таким?       — …Ну, кто-то да увлекается. Мир разнообразен, так-то.       — Ну вот и славно! Главное — это красной нитью проводит нас к сценке, где великая и непогрешимая Полина встаёт на сторону нашего главного героя, и вообще он сам тоже отпор-то дать может! Последнее, как и всегда, пригодится нам позже…       — Это слишком подробно. Давай, может, сразу к другим ключевым событиям?       — И правда, кто же наполняет нарративные мостики хоть чем-то большим, чем зловещая Тайга и, иногда, беседа с очередным наикрутейшим героем? От Старикова до Джона — кого угодно, кто будет весь из себя неимоверный. Который или собирает коктейли Молотова с десяти лет, или просто хранит дома с десяток автоматов Калашникова.       — …Чего? Но разве у нас главный герой не Антон?       — А это от случая к случаю. Иногда он, иногда — кто угодно другой, редко вписывающийся в антураж истории.       — А какой год в этой самой истории? Она же когда-то происходит?       — Конечно! Всего одно слово — де-вя-нос-ты-е! Они же — время, в котором не жило подавляющее большинство таких авторов и читателей. Время… ах-х… тамагочи, жвачек «Турбо» и, не знаю, бандитов!       — Скуповато.       — Поверь, это далеко не худшее содержание. Вернёмся же к Полине, которая похищает детей в составе страшной-жуткой звериной секты…       — …Была ли она там? Ох…       — …Рано. Слишком рано ты. Погоди ещё немного — я даже затравку не закончила.       — …Ну хорошо, пока без... сюжетного поворота.       — Спасибо, родной! Но кое в чём ты прав — перейдём к более лакомым вещам, подмиг-подмиг, — говорящая вновь выдержала паузу, прежде чем продолжить. — Тут мы можем свести нашего Антошу с девушкой в маске лисы, закрутить из этого хоррор-триллер-детектив и…       — …или устроить великолепный любовный треугольник с его участием! Рома и Антон дерутся за Полину! Аха?       — …Но, на самом деле, Роме-то нравится именно Антон…       — Стой, ч-чего?..       — Ну, знаешь, в девяностые было популярно, живя в статусе малолетнего гопника, западать на своего одноклассника такого же пола. И это за пару лет до «Тату», ха-ха-ха!       — Ну не-е-ет…       — Ну да-а-а! И вообще, Антон вдруг отправляется в летний — не важно — лагерь, где мы услышим великолепную историю про альфу и омегу! Как думаешь, сколь давно стало популярным втравливать в странные отношения греческий алфавит? Альфа-самец, бета-самец, омега и так далее — словно кто-то очень умный решил равнять людей на алфавит. Делать набором шаблонов для какой-то маркировки…       — …Не знаю. Помню лишь про боевые тактические группы из фильмов — их иногда и называли всякими «Альфа» или «Гамма» и… «Чарли»? О, а ещё радиационное излучение! Альфа-, бета- и гамма-излучение! Хоть где-то пригодилось ОБЖ.       — Много ненужной информации — лучше вернёмся к нашему дискурсу. Если Полина — это людоедка и вообще нечисть, то она обязательно пройдёт по одной из двух дорожек. В первом варианте всё просто! Она играется с наивным мальчиком и заманивает его в лапы лесных чудовищ, а затем случается хэп-… грустный конец! В альтернативу можно привести сопливенькую историю о том, как она обращается к этому извечно условному «свету» и отрекается от своей братии.       — Не знаю, мне не кажется Морозова подходящей на такую роль. …На любую из двух описанных, я имею в виду.       — Но мы ведь хотели создать то, чего ещё не было! Если мы сделаем девушкой в лисьей маске Смирнову Катю — пройдём по той же тропе, что и десятки до нас. Неоригинально!       — Будто неоригинальность — это что-то плохое…       — Да! Потому что лучше надорваться в потуге сделать что-то особое, чем использовать может и рабочую, но опостылевшую канву со второй личностью школьной стервы или некой совсем неизвестной девушки. В первом случае мы имеем… те же два пути. А…       — То-то же.       — Так это лишь подтверждает мои слова!       — Нет, не очень.       — …Аргх! Ладно! Тогда уходим к варианту с совсем неизвестной девушкой. Потому что лепить третий слой Полины-маньячки или Кати-маньячки — это больно мудрёно, да и не очень-то нужно.       — Но, скажи мне… обязательно должна быть эта злодейка?       — А обязательно ли она злодейка? Нет-нет, вот об этом мы точно позже поговорим — не как о прошлых ружьях Бондарчука! Ведь, по крайней мере, с ней весело! — в пылу предвосхищённой речи девушка запнулась, дополнив мысль тише. — И-и можно сыскать популярность среди сомнительных ребят с сомнительными наклонностями.       — Это каких таких?       — Это таких-таких, которые ходят по чрезмерно тонкому льду с уважением к зверям. Не будем об этом… хотя бы пока что.       — Ну ладно… что у нас дальше было? Допустим, некая таинственная незнакомка, о которой всегда можно вылить сколь угодно воды — вся из себя такая загадочная и непредсказуемая, ух… И что-либо ещё.       — А тут у нас огромный простор. О-он, конечно, обычно сводится к любому варианту деструктивного культа… но не ва-ажно! Главное, что механически всё просто — мы либо берём какое-нибудь реальное верование и основываем злобных лесных жителей на нём, либо пытаемся в отсебятину, если считаем себя достаточно подкованными в оккультизме, знании религий и поверий. Например, вот, взять дедушку Харитона — то знахарь, то пахарь, то сам Хозяин леса. Столько личин — разве не мило?       — Ст-столько личин…

***

      — Никакой маски, это всё — лишь мои лица! Разве ты никогда не хотел уметь стать кем угодно?! От самого маленького «а» до самого большого «Я»! Где всё было бы в твоих руках, а вернейшим помощником становился бы твой острый ум! Ум, способный распоряжаться своим богатством! Столько личин — разве не мило?..       Мальчик продолжал панически убегать, стараясь не оглядываться — он знал, что от него этого и хотят. Сбитое дыхание, пылающие морозным огнём щёки и едва не слетевшие в сотый раз очки — образ переполошённого беглеца могли дополнить лишь рваные дыры в зимней куртке и штанах. И вот так чудо — они присутствовали в полном составе, пусть этого из-за сумерек и не было видно почти. Поэтому теперь, едва залезши под торчащую из земли корневую систему какого-то дремучего дуба, мальчик только и мог надеяться на милость снежного покрова.       «Лишь бы внутрь не затряслось…»       А беда неумолимо приближается, бредя по пятам — на что он вообще надеялся, оставляя следы на снегу, как и любой нормальный человек? Или даже любой нормальный зверь — сейчас грань размывается как никогда. Хруст снега поблизости отделяет один миг жизни от другого — один миг жизни от возможного мига смерти.       — Зайка-зайка, выходи — свою историю узри, — напевает женский голос, скользя меж сосен и елей. — Зайка-зайка, выходи — мою …ох. Не сложилось…       «Нет у тебя истории! Нет! Это всё выдумка!»       — Ну как же нет? У всех есть истории… — вдруг отозвалась ненастная знакомка, подойдя неприлично близко — словно вот-вот заглянет в убежище и устроит нечто. — У тебя… и у меня…       — Ты когда телепатии обучилась?! — воскликнул в сердцах мальчик, понимая, что борьба теряет смысл быстрее, чем он — свои остатки сил.       — Да не так уж и давно. Когда ты чем-то занимаешься, знаешь ли, ты адаптируешься под свои задачи. Так работает всё — от эволюции и людского ума до письма…       — И что? Вот ты меня нашла. Что дальше?       — Дальше?.. — томительная парочка секунд растянулась в вечности молчания, за чем в норку неудавшегося беглеца заглянула показавшаяся огромной мохнатая морда лисицы, что ощерилась с недобрым огоньком в янтарно-жёлтых глазах. — Так попр-рошу тебя р-рассказать истор-рии!       — Но ты же напевала про то, чтобы я увидел истории. Мол, ты мне их сама покажешь. И-и это точно было про моё убийство… мучительное, наверное, — боязливо поправил очки парнишка, вжавшись спиной в корни древа. — Или в обращение — в любом случае, ты что-то страшное подразумевала…       — Чего?.. Не-е-ет, — морда нахмурилась, подавшись чуть назад. — Вернее, я и правда напевала это, но… неловко получилось.       — …А что тебе нужно тогда?       — Ты! — не успел ребёнок ойкнуть, как в его «нору» влезла когтистая лапа, живо вытащившая школьника наружу с катастрофической силой. Впрочем, болезненной расправе и тут места не нашлось — вторая лапа, присоединившись к делу, осторожно поправила сползшую шапку мальчика, пока первая занималась его курткой. — Твой незамыленный взгляд на то, что есть Алиса и Антон.       — …Это наши имена. Ты о чём? О-о содержании? Какие мы личности, типа?..       — Да! — тьма немного расступилась, давая ребёнку лицезреть перед собой кошмарного вполне вида чудище — лишь напоминающий человека и лису высокий силуэт, из чьей спины торчит несколько крючковатых лап; ободранная левая часть морды уже без одного из глаз; изорванная шубка и виляющий из стороны в сторону облезлый хвост, напоминающий не то оголённый хребет, не то сколопендру: спутником этой «Алисы» был тихий рокот заведённого мотора и редкие хрипы, похожие на искажённые звуки всё той же рыжей оторвы из леса. — Я сколько угодно метаморфоз пройти могу — сколько угодно глаз и ушей отрастить — но всё никак не пойму, что есть мы!       — А расскажи то, что понимаешь. Вдруг у тебя есть верные догадки? — спохватился ребёнок, спрятав руки в карманы — подальше от холода.       — Ох, Анто-оша… — чудище взялось «основными» лапами за голову со страдальческим видом, дико сгорбившись. — Очень! Очень много чего! — Злодейка и злодей, добрячка и добряк, злодейка и добряк, добрячка и… даже злодей! — всплеснула руками образина, уставившись на собеседника единственным глазом. — А это я только по ролям прошлась! И не вспоминала про антигероя, антизлодея, антигероиню… и всех-всех-всех таких-растаких.       — Ну да, звучит пока не вполне конкретно. Но что же тогда?.. — страх отступил под натиском любопытства, присущего всякому юному уму.       — Я была маньяком, а ты — жертвой, — собеседница махнула правой лапой сбоку от себя, показывая за своей спиной мизансцену, где образы до боли знакомого мальчика и девочки, разодетой «словно на детский утренник», сошлись в густых зарослях леса — только вот вторая наступала на первого с ножом в руке, занося его для удара. — Ты был охотником, а я — добычей или жертвой, — другая рука указала в промежуток между елями, где уже мальчик с топором наступал на всё ту же девочку. — Была и просто оборотнем неясной моральной расцветки, — снова правая рука пришла в движение, но уже чтобы через взмах преобразить саму говорящую в двухметрового человека-зверя. — Там же ты бывал, м-м… скажем, любителем оборотней. А бывал и наоборот, — ехидно сощурившись, девушка ткнула указательным пальцем в сторону юноши. — Я бывала и демоном, пришедшим словно из самой Преисподней, и едва ли не ангельской натурой — добрым или нейтральным духом, проклятой душой, просто девочкой в маске, непонятным нечто и даже!.. — когти клацнули, когда лиса щёлкнула пальцами для убедительности, вновь меняя обличье — теперь представ в образе практически простого человека лет двадцати, но наделённого маской с электрической подсветкой, неоном залившей прорези для глаз. — Даже киборгом! Серьёзно — я не шучу!       — И именно последний облик тебя удивил больше других? Мне просто любопытно стало, — мальчик внимательно следил за показываемым и реакциями «Алисы», поэтому от него не укрылся и акцент.       — На самом деле, бывало и интереснее, и страннее. Я бывала и самой Хозяйкой леса, и …как назвать оборотня без человеческой формы?.. Такой штукой, в общем-то. Суть в том, что порой эти вещи даже пересекались! Злой оборотень — добрый оборотень, злой человек — добрый человек, и так далее! Бывали истории, где меня нет вовсе, а бывали и такие, где не было уже тебя.       — Но что объединяло это всё? Все те случаи, где мы с тобою были.       Вновь обернувшись, но уже в более привычное амплуа девочки лет тринадцати с маской лисы, собеседница задумалась. Второму участнику оставалось лишь ждать.       — Зима… тайга, часто мистика. Кроме того случая с киборгом! — вскинула палец лиса. — Хозяин леса, обычно как главный злодей. А ещё, если мы были оба, то часто вступали в отношения разной степени несуразности. Я говорю как о дружбе или вражде, так и о вещах, которые твоему юному умишке рано знать, — отведя взгляд, «Алиса» таки дополнила мысль. — И о тех, которые сложно осознать, чего уж.       — И ты ещё не видишь ответ?       — Не-а! Всё, что я вижу — это многообразие наших с тобой образов. Да, не без штампов, но… порой оригинальных. Хоть сколько-то. То, как мы побывали по все стороны баррикад и проделали самые противоположные вещи. То… как мы оба стали героями каких-то художественных произведений или театральных постановок. …Возможно, минимум разок, даже буквально.       — Это… звучит безумно.       — Это звучит так, как есть, — опустила взгляд собеседница. — Что же мы, Антоша? Всё-таки просто персонажи?       — Но ведь даже персонаж несёт какие-то идеи! Или сверхзадачу! — теперь уже всплеснул руками мальчик. — Я это к тому, что не всё ведь так уж плохо? Да, может и персонажи, но…       — Я понимаю, и меня скорее интересует то, что идёт следом за «но».       — Но… про что мы?       — Да, сладенький, про что мы! — вновь вернулась к монструозной форме вопрошающая, нависнув над растерявшимся ребёнком. — Про что мы, как не про деградацию данных? Которая порождает образчики, основанные на неточных образах других образчиков! Которые были основаны на образах ещё одних образчиков, а те — на ещё каких-нибудь других! До самой Библии, до самих поверий Месопотамии, Римской империи или сказок из Вавилона! Не родились ли мы с тобой где-то в закоулках Иерихона, Дамаска или Алеппо? Зайка! Мою историю мне расскажи!       — Ну… нет, погоди, — сжался в комочек парень, опасливо пряча взгляд. — Так работает любой сюжет. Всё основано на чём-то более старом в каком-либо из смыслов. И всё это ведёт аж к тому моменту, когда человек впервые начал описывать то, что окружает его. Но тогда мы с тобою будем ровно про то же, про что и все остальные выдумки. А ты-то не хочешь быть такой? Хочешь быть уникальнее? Конечно хочешь. Если что я о тебе и понял — так именно это. Так что давай подумаем…       — Да, давай. Давай подумаем о том, что же мы всё-таки должны донести, Тоша…       — Ну, блин, вот ты сама сказала, что мы и менялись ролями, и были совсем разными! — также задумавшись чертыхнулся мальчик. — И сложнее копать настолько дальше. Словно мы всегда можем быть о разном. Понимаешь?       — Злодей или герой — всё зависит от углов и освещения? Но должна ведь быть самая частая трактовка у нас?       — Ну… две души, которые искали друг друга? Романтично и глупо, конечно, но…       — И очень, очень, о-очень банально. Думай лучше, Антоша — у тебя не так уж много времени осталось… — негромко проронила образина, шагнув к юноше.       — Т-ты о чём? — вновь напрягся искатель приключений разной степени сомнительности, отшагнув назад.       — О твоей изорванной одежде, — указала на предмет разговора страшилка из леса. — Дырок понаделал, пока зачем-то убегал — теперь мёрзнешь. А мои вещи прокляты — я не смогу ими поделиться. Да и… — она неловко осмотрела свою ободранную шубку, клацнув зубами. — Толку бы всё равно не было.       — А, ой… ты об этом, — нервно усмехнулся мальчик, кивнув. — Хорошо, тогда попробуем размыслить короче. Я вот как бы человек, а ты вот как бы лиса. И-и… получается, у нас складывается история про звериное и людское начало. Это оно? Я как бы олицетворю ребёнка, стоящего на распутье между жизнью в рамках морали и жизнью в рамках …животного мира.       — Звучит как-то так себе…       — Хорошо, перефразирую, — неловко улыбнулся собеседник. — Звери честнее людей — они просто живут так, как хотят и как чувствуют. Люди же окружают свою жизнь правилами — мораль, этика, субординация и всё остальное; но за всем этим они не слишком и честны порой. А тех, кто достаточно честен в определённых вещах, принято называть маргиналами или попросту нехорошими людьми.       — Да, это смахивает на мои же… слова.       — Может, когда-то ты их и произносила. Суть-то в том, чтобы рассказать историю о выборе между… нет, даже не добром и злом. Между двумя вариантами жизненного… уклада? Попросту выбрать то, что ближе к сердцу. Ну и в зависимости от того, как история сложится.       — …Ведь если репрезентовать звериный быт как что-то кровавое и болезненное — выбор станет очевидным. Когда жуткий-жуткий маньякозверь в моём лице смакует, неторопливо вытаскивая рвущиеся внутренности Сёмушки или Ромушки, и за этим нет ничего большего — тут и думать не о чем.       — Так же работает и в обратную сторону. Если показать людей как целиком алчных злодеев, страстно желающих подставить своего сородича, гораздых убить за свою выгоду или довести ребёнка до чего-то жуткого — про человеческое общество хороших выводов не сделать, — юноша наконец нашёл в себе силы пристально посмотреть в морду своей собеседницы. — Не находишь тут какую-то странную, едва уловимую связь?       — То, что мы уже начали защищать наши «архетипичные» позиции? — состроила когтистыми пальцами кавычки образина, в который раз сменив затем облик на простую девушку в маске с, почему-то, голубыми глазами. — Ну, так это и не удивительно — образные универсалии своё дело делают.       — Нет-нет, дело тут в другом. Если всё зависит от репрезентации, значит кто-то эту репрезентацию производит. Кто-то, кто в ней заинтересован. …Рассказчик.       — Вот это ты вовремя! — хлопнула в ладоши лиса, тут же выхватив из-под шубки сверкнувший в полутьме складной нож.       А после не случилось ничего. Ни взмаха, рассекающего воздух и юношескую плоть, ни броска лезвия куда-то в сторону, ни внезапного откровения о правильности или неправильности вещей. Только лес перед глазами мальчика рассыпался на чёрно-белые и серые фракталы, безумным хороводом закружившие сознание в бездну небытия.

***

      — И что же теперь? — задорно улыбаясь развела руки в стороны девушка, устав ждать продолжение мысли собеседника. В домишке царила тьма, достаточно густая для того, чтобы само её лицо видеть не получалось — только частокол заострённых белых зубов и янтарный блеск глаз. — Что теперь? Когда ты «вспомнил» вещи…       — …Т-так мы есть! Ты и я! Алиса и Антон! — воскликнул юноша, вскочив из-за стола со жгучим рвением рассказать сакральную истину.       — Ой, ли? — и без того широкая улыбка, казалось, стала ещё шире. — Алиса и Антон? Есть? Зачем нам это?       — …В-в смысле, зачем? — тут же опешил собеседник. — Как это, з-зачем?       — Зачем нам быть, так называемый Антоша? — слащаво протянула девушка напротив, закрыв часть улыбки сложенными перед лицом руками. — Ради чего?       — А-а-а, так ты продолжаешь ту мысль! — спохватился «так называемый Антон», вновь усевшись за стол. — Чтобы рассказать историю. Или наши истории — не суть, сколько и какие. Сама наша суть в повествовании.       — Значит, мы своего рода рассказчики?..       — Да, они самые. Фокальные персонажи могут более явно рассказать что-то, но в целом кто угодно что-то да рассказывает.       — И что же рассказывает, скажем, здоровенный оборотень с обострёнными материнскими инстинктами, поклоняющийся богу миражей?       — Да что угодно — смотря как строится история. Может, историю взросления. Может, историю падения — говорю же, на самом деле, она может рассказать что угодно. Как и ты, как и я.       — Расскажи мне тогда, что это за история… — вскочила с места девушка, невесть откуда вытащив канцелярский нож, которым она живо полоснула по столу.       Несмотря на то, что доселе предмет мебели казался крепко сбитым из толстых досок, теперь он под натиском тонкого лезвия разошёлся не хуже масла. Более того, странные манипуляции в этой точке не кончились — собеседница растянула края разреза руками, словно какую-то резину, в приглашающем жесте кивнув юноше.       — Давай, приключение на двадцать минут, Тоша!       Тревога смешалась с интригой и любопытством в голове очарованного странными вещами ребёнка, которому впору было бы задать вопросы о безопасности и адекватности подобных инициатив, вылазок или в целом действий: хоть как-то повременить с побегом в авантюру. Но он не сделал ничего из этого — он ведь вспомнил, что Алиса сама по себе всегда являлась одной сплошной авантюрой. И совсем не важно, насколько нереальным выглядит то, что она говорит или творит. Поэтому он послушался и залез в разрез пространства, ставший достаточно большим для него.       «Ведь это всё может быть и сном.»       Лишь чтобы через миг выпасть в тёмном и мрачном коридоре, почти невидимом под тяжестью сумрака. Лишь тускло-серые полосы света на стене справа ясно говорили о наличии окон в противоположной стороне. Эта зацепка позволила увидеть ночное небо, бережно покрытое звёздным балдахином и увенчанное полумесяцем Луны. Не быстрее осознания собственного присутствия в знакомой поселковой школе он услышал чьё-то приземление позади.       За ответом далеко ходить не пришлось — в сущности, ходить вообще не пришлось, чтобы ехидная морда из папье-маше резким движением развернулась на месте, теперь направляя и взор путника на оказавшийся рядом кабинет русского языка и литературы.       — Антоша, сейчас я задам тебе этот вопрос ещё раз. Ответь не сразу — повремени и подумай как следует, прежде чем вынести вердикт, — тихо обронила девочка, проехавшись пальцами в перчатке по бело-зелёной стене, судя по звуку, оставив на ней лёгкие царапины. — Нужно ли нам быть?       А за вопросом последовало открытие двери всё того же кабинета. А за открытием двери последовала новая сценка из неясного рассказа. И теперь это была разговаривавшая с самим Антоном Полина Морозова. Неяркий свет на контрасте с тьмой коридора почти слепил смотрящего, однако любопытно ему было более, чем неприятно. Ведь явно было в этом показе что-то — какой-то смысл или вещи, наводящие на размышления.       Однако звуки не доходили до его ушей. Пантомима оставалась пантомимой. Можно было лишь судить по движениям и взмахам рук говоривших. И судить, конечно, совсем не чётко. Полагать, что Морозова пыталась что-то доказать Петрову, пребывая в эмоциональном возбуждении. Словно бы она кричала, а он из видения лишь вжимал голову в плечи и отводил взгляд.       — Но… как я должен что-то понять, если ничего не слышу? — наконец задался резонным вопросом мальчик, не теряя фокус внимания.       — А кого вообще интересуют диалоги? — теперь лишённым всякой жизни голосом просипела спутница. — Те диалоги, содержание которых сводится к бесконечным любовным интригам, иногда с примесью обсуждения чьей-то безусловно важной пропажи… Из раза в раз. Из раза в раз. Десятки… нет, сотни раз, Тоша.       — Ну… — но возразить ему было нечего, поэтому рот беззвучно и закрылся, пока девочка из видения зло топнула ножкой и убежала в сторону двери — казалось, к самому смотрящему.       Хлоп! Дверь закрылась прежде чем он успел что-либо понять. А цокот каблуков по паркету коридора тихонько поманил куда-то дальше, к новому эпизоду непонятно чего.       «Кабинет №25. Обществоведение» — огласила кривая табличка, неровное положение которой Петров раньше и не замечал.       Когда напарница по странному приключению открыла дверь, мальчик не терял и секунды в желании туда заглянуть. Именно поэтому он смог от самого начала увидеть тревожный фрагмент новой сценки, где его собственная проекция кралась со спины к склонившемуся у доски Роме, занося нож для вероломного удара.       — Я-я не хочу это видеть…       — Если бы маньяки всегда спрашивали у своих жертв, чего те хотят, маньяки бы вымерли как вид.       Но у мальчика всё ещё оставалось своё мнение, поэтому он спешно отвернулся, недовольно и с долей испуга взглянув на собеседницу. Та лишь пожала плечами, заглядывая в кабинет вместо изнеженного спутника. Но это уже мало волновало его — куда интереснее было узнать о причинах происходящего по ту сторону. Да, ему было страшно признаться себе, но ему действительно стало интересно. Ведь сколько себя помнил сам Антон — он никогда бы и не подумал устроить кровавую расправу. Тем более с Ромкой, который может и был личностью сомнительной, но никогда не заслуживал такого. Никогда. Особенно в школьном классе.       «Там, где всё быстро раскроется.»       Но узнать ему было не дано. Ведь даже если он переборет себя и взглянет на ужас, непременно творящийся в кабинете, увидит лишь жуткую сцену расправы. И ничего более — никаких звуков, на этот раз даже к счастью.       — Понял, что подразумевается здесь? — лишь с ноткой любопытства, смахивающего более на вежливость, поинтересовалась неотрывно следящая за действом девочка.       — …Может быть. Давай дальше?       Вздохнув, «Алиса» захлопнула дверь и направилась дальше по коридору — к последней двери перед самым тупиком. Под табличкой, обозначающей класс физики, развернулась ещё более странная история. Ведь там, посреди класса, друг напротив друга в закатном рыжем свете сидели Полина и Катя, с ехидными в равной степени ухмылками рассматривая не то соперника, не то ближайшего друга, которыми они друг другу приходились.       Впрочем, внезапный поворот придал сцене больше красок: ведь в какой-то момент обе, не сговариваясь, достали из рюкзаков маски. И вот так чудо — оба предмета отсылали к лисе.       На этом всё не кончилось. Потянулись вереницей минуты и часы — девочка продолжала обход кабинетов и показ неместных достопримечательностей своему спутнику, всё больше утопающему в вопросах. Его же интересовали мотивы и причины, разные плоскости разных событий и то, к чему всё-таки вела его условная подруга. Если на поприще рядовых вопросов он мог хотя бы надумать какой-то ответ, то центральная задачка становилась, казалось, всё сложнее и сложнее.       «Возможно, там Рома меня как-то ну очень сильно предал. Возможно, там я был не очень и в себе, а тут она была… не в себе. Или вот тут злодей постарался как следует. А тут… тоже какая-нибудь мрачная ошибка. Но к чему всё это?»       И проще вопрос не делали всё-таки увиденные сцены расправ — будь то растерзанная всем звериным сообществом тушка Семёна, обезглавленный незнакомый паренёк или сама освежёванная Алиса. Единственный вывод, который сам стучался в двери встревоженного разума, гласил о неимоверной жестокости, определённо частенько присутствовавшей в этом нечто. Пока тело дрожало и сердце обливалось кровью, ответы из влажных рук выскальзывали не хуже змей.       Хотя что-то о жестокости никак не получалось взять за основной ответ — помимо ужасов было показано и много нежных моментов, порой странных, а иногда и не очень. Иногда даже пугающих или вызывающих чрезмерное смущение. Но никак не жестоких. Почти всегда. Даже когда пары принадлежали одному полу и вели себя как очень неумело управляемые куклы.       Некоторые сцены пестрили участием незнакомцев, делавших странные вещи. То какой-то мальчик неистово расстреливал лес из пистолета, то какая-то девочка следила за бредущим по школе Петровым, то вообще некий дяденька, преисполненный лирики, курил у школы и смотрел на мелькающую меж деревьев хрупкую фигурку.       Некоторые сцены были особенно странными — какая-то война, полыхающий лес или даже группы вооружённых людей в бронежилетах без опознавательных знаков, забегающие в тайгу или выбегающие из неё прочь. Вопросов больше — ответов меньше.       Среди и без того сумбурной смеси яркой вспышкой сверкнула картинка. Вспыхнула лишь на кратчайший миг, которого всё равно хватило юному гибкому уму, чтобы запомнить вполне конкретные детали.       Там была Алиса. Посреди тёмной палаты прикованная к какой-то железной плите, похожей на поставленный вертикально операционный стол. Её шею и ноги определённо прижимали к поверхности толстые скобы, отлично видимые на фоне белой смирительной рубашки, которая сменила извечную шубку и сковала руки пленницы. Она точно была собой: маску никто не снял, а даже напротив — поверх неё надели массивный бледно-зелёный намордник. Девушка явно находилась в состоянии покоя, несмотря на бедственное положение — и всё это не было увидено за очередной школьной дверью.       Как следует проанализировать увиденное теперь ему, конечно же, не дали — новые нарезки сцен уже столпились перед его восприятием, жаждя быть осмысленными. И он осмыслял их снова и снова, пытаясь урвать короткий миг на то, чтобы вернуться к более тревожащим вещам.       Прошли, возможно, дни — уже сотни историй пополнили кратковременную память ребёнка и десятки из них улеглись в долгосрочной. Тайга, тайга, тайга; школа, школа, школа; полицейский участок, кладбище, разношёрстные алтари и жертвоприношения, призраки из чащи леса и колдующие люди, романтика с целым набором девушек и парней, погони, перестрелки, обмены заклинаниями, трансформации и обращения, воющего на луну волка и поющую лису, причитающего козла и ревущего медведя, штурм его собственного дома, бои с Хозяином леса, даже пропадающие после выпитых таблеток силуэты — он увидел многое из того, что где-то и когда-то могло быть. Антон не считал, Петров не выжидал — мальчик просто продолжал безуспешные попытки хоть как-то собрать воедино всё, что он увидел и понял. И пока он пытался сделать это, его вновь посещало видение невольной Алисы.       Всё та же психбольная, но теперь яростно дёргающаяся — словно пытаясь выбраться, сорвав слишком крепкие путы. Всё без успеха, всё с дёрганными рывками попавшего в ловушку зверя; с периодическим хрустом костей — её костей, уступающих её желанию сделать…       «Что-то,» — единственное, что пришло на ум после очередной зрительной встречи — иных выражений уже не находилось.       Он начал замечать это не сразу, далеко не сразу. Он начал замечать определённые параллели между всеми вещами, которые продолжала настойчиво запихивать в его метафорический рот «Алиса». Между схваткой в лесу против Козла и беседой на повышенных тонах в школьной раздевалке, между непонятными солдатами в лесу и полицейскими у порога Петровых, между погибшей Катей Смирновой и погибшей Олей Петровой, между выговором от учительницы и наставлением матери, между ссорой родителей и спором между Совой и Лисой. Это не было противопоставление — это были вещи одного порядка.       «Противостояние! Противостояние, вторжение, угроза страшного будущего! Расплата за что-то, ограничения… противостояние? Снова? Нет, не так — что-то другое…»       Снова оно. Снова палата и холодный свет на дёргающемся теле. Кажется, местами смирительная рубашка порвалась.       «Конечно, когти.»       Толстые и тонкие переплёты историй всё ещё вели его к чему-то. К какому-то знанию — к целому откровению, похоже.       — Быть может, ответ всегда был в одной вполне известной тебе книге… — брошенная как-то между делом фраза спутницы, избавленная от эмоций, но не от смысла, явно старалась навести восприятие на цель поточнее.       «Но какая? Та же Библия? Преступление и наказание? Какая? Что за книга пояснит всё… это?»       Ему нужно было думать лучше — думать больше и шире. Слишком хорошо и слишком широко мыслить, чтобы наконец прийти к чему-то определённому. Пока что всё распадалось на те же фракталы, просто теперь смысловые — обломки пониманий и смыслов, подозрений и выводов — которые никак не стремились собраться самостоятельно.       Пока она не привела его к последней двери. Они прошли всю школу несколько раз и увидели неистовое количество всего, они шли по коридору сильно больше того, каким он был на самом деле. Всё это место — один сплошной абстракт, лишь декорированный так, чтобы вызывать ощущение чего-то знакомого. Но именно Петров славился своим вдумчивым поведением, которое на самом деле скорее было продуктом потребления странных таблеток, замедляющих его, словно окунающих в стынущую смолу. Его заторможенность и помогла ему убедиться в нереальности места — когда он увидел бессмысленный набор букв на доске расписания, когда он увидел, что портреты с объявлений о пропавших детях представляют собой лишь кривые детские рисунки в духе «палка-палка, огуречик». Но это всё ещё, как бы ему ни было тревожно, не давало ответа.       Как и очередное видение заточённой принцессы в башенке Алисы. Которая исподлобья, совсем близко, своими жёлтыми зенками заглядывала Петрову в глаза, определённо улыбаясь — чего не скрыл даже намордник. Она улыбалась, а позади неё чем-то красным медленно стекала вниз по стене криво выведенная надпись. Он понимал — новый атрибут её мордочки, ранее призванный сдержать острые зубы, был испачкан в крови. Не в её крови.       «Нужно ли НАМ быть, ТОша?» — гласил жестокий вопрос.       «Н-нет, мы не обязаны! Ты не обязана! Но мы есть!» — воскликнул в ужасе сам разум, прячущийся за ум.       — Ты увидел столько всего, сладенький… — пропел девичий голос, выдёргивая из сумрачных пучин.       Теперь она смотрела на него точно так же — исподлобья, приблизившись неприлично близко и улыбаясь. Без прошлых атрибутов — спасибо хоть за отсутствие крови невинных. Петров отшатнулся, всё равно напуганный — пусть и не самим фактом сходства или подозрения в убийственной натуре — каким-то едва уловимым безумием условно верной спутницы.       — Столько увидел и столько прошёл со мною вместе… Ты ещё не придумал? Тот ответ на тот вопрос, — нежно поинтересовалась девушка. — Не подумай, я ведь тебя не тороплю — тут историй ещё столько же и более того наберётся. Хочешь? Нужно больше?       — …Э-э... — сперва он не смог даже заговорить, лишь сглотнув ком. Ведь он всё ещё двенадцатилетний ребёнок, которому показали штук сорок сцен особо жестоких убийств! После такого психика в целом оправится едва ли. — Н-нет, то-того достаточно…       — И меня очень радует это, — снова приблизилась собеседница, улыбнувшись чуть шире; впрочем, так же быстро она отстранилась, по-дружески похлопав Петрова по плечу. — Как тебе это? Что всё это?       — Э-это?.. Набор историй. Ог-громный.       — А больше того? Что все они показывают?       Тут-то он вновь задумался. Что-то они да показывали. Но это всегда было чем-то разным. Быть может, такой ответ и устроит шутницу? Хотя он так почему-то не думал. Он был уверен, что здесь есть нечто более конкретное. Нечто, к чему он уже прокладывал дорожку.       «Если всё зависит от репрезентации, значит кто-то эту репрезентацию производит. Кто-то, кто в ней заинтересован. …Рассказчик.»       У всех историй был рассказчик. Всё было кем-то создано — оно никогда не случалось само по себе. Да и случиться не могло. И не так важно, кем именно оно создано — Алисой ли, кем-то сторонним, или вообще самим Петровым. Тут-то и вырастала башня с наводящим вопросом на фасаде. Светло-белая и чудная, немного серая, немного жёлтая — целый зиккурат посреди пустынного городишки.       «Если рассказчик рассказывает историю, то зачем?»       А это уже значило, что все истории ради чего-то да рассказываются. И этим он готов был поделиться для начала.       — Идеи. За всем этим стоят рассказчики и их идеи. Это… большое многообразие смыслов, вложенных кем-то.       — Идеи. Какова идея самой глупой романтики и самых пресных героев, которым лишь уязвлённое эго автора не позволило приписать приставку «супер-»? И не говори, что ты не согласен с этим — ты сам всё видел. Даже без слов ты понимал такие моменты…       — А-а какая разница-то? — развёл в непонимании руки Петров. — Они просто есть. Разные: светлые, тёмные, грязные — любые. Не нам же решать, в самом-то деле?       — А вот тут ты и ошибаешься, мой любимый… Я не просто так привела тебя именно сюда. К этой самой двери, — лукаво сощурилась «подруга», взглянув на обшарпанную светло-коричневую доску с ручкой. — Ту самую дверь перед тем самым местом, куда мы сейчас пойдём. Да, с тобою вместе шагнём, а не как все те сотни прошлых раз.       — Ч-что же там?       — Сингулярность, Антоша.       — В каком из смыслов?       — В любом. Она на то и сингулярность, — с видом настоящего учёного сообщила напарница, затем снова обернувшись в ехидство. — А что, боишься?       — Конечно! Я бы не хотел, чтобы меня расплющило или вроде того…       — И это тебя волнует?! — оживилась наконец спутница, схватив мальчика за грудки со страхом и злостью. — А быть персонажем тебе не страшно? Чьей-то выдумкой, неизменно наполненной пробелами в мышлении, действиях и состояниях — рождённой человеческим умом с основой на других персонажах, наполненных другими пробелами во всём перечисленном! Помнишь те мои слова? Меня вот это и пугает — не то, что я от голода загнусь, нет! Какой смысл бояться умереть от пули или топора, если про твою смерть от пули или топора могут просто забыть? Если в любой из моментов времени может не случиться совсем ничего! Подумай, каково кукле лежать без дела, пока не поставят новую сценку? Подумай! Христа и Дьявола с Чернобогом р-ради!       «Неужели. Это. И есть. Оно?» — отрывками отчеканили мысли, пока Петров белел от экзистенциальной тревоги, перерастающей в ужас.       — Ты боишься оставаться персонажем? Всё это время ты…       — Да-а! Боюсь! И тебе советую бояться! Дело даже не в том, Тошенька, что мы не можем управлять нашими жизнями! Дело не в том, что я была всем — от страшнейшего содомита и до политической беженки! Проблема не в том, что нас обоих часто лепили из пары калашных штампов! Дело совсем не в этом! Дело в том, что!..       — Про нас могут забыть, и это разрушит наши условные жизни… — прошептал мальчик. — Ты боишься остаться в забвении…       Но это не укладывалось в голове. Пусть даже вся жизнь могла быть обманом или фикцией — в голове не укладывалось то, почему всё это началось именно так, как началось. Почему боящаяся остаться ненужной и забытой «Алиса» рассказывала о своих мечтах стать писателем, почему проводила весь тот страдающий нехваткой логики дискурс. Почему говорила о персонажах в основном — это ведь было не только из желания подвести Петрова к мысли о собственной нереальности или нереальности Алисы? Нет, всегда было второе дно, а может и третье. Было и что-то ещё — что-то помимо желания докопаться до таких вещей.       — Зачем нам в сингулярность теперь? Неужели там мы перестанем быть персонажами только потому, что пространство вокруг не будет подчиняться правилам? Разве мы просто не сгинем там? — пальцы вновь предательски задрожали, пусть девочка и отпустила его, хватаясь за свою голову. — Или дело как раз будет в том, что мы сгинем? Или мы не сгинем, как ты думаешь, а …перестанем быть персонажами, раз не будем в истории? Это свобода? Ты думаешь?..       — Это не свобода и мы не перестанем быть персонажами — просто именно там мы…       — Да, мы сгинем и отправимся в вечность! Там не будет ничего хорошего, но это лишь малая плата за то, что там также не будет ничего плохого! — воскликнула       — Нет, Тоша. Это место не подчиняется правилам этого мира. А значит ты… именно ты сможешь выстроить там уже свои правила. И жить так, как захочется! Если захочешь, то вместе со мной — где мы снова на зимнем рассвете пробежимся до школы, куда ты непременно пойдёшь на своём пути к образованию. Я… я даю тебе шанс стать Богом! Не обязательно заправлять всеми судьбами — просто подумай о своём привычном мире и живи в наслаждении! Хочешь — без правил морали и этики, хочешь — с ними в обнимку. Если захочешь, там я останусь собой — смогу сосредоточить в себе всю грязь и тьму, разбавляя её детским задором. Если нет — то и суда нет.       Вставая перед таким выбором, человек не может сделать «правильный» или «неправильный» — он может лишь поддаться тому, чего ему хочется больше. Тому, что он считает более разумным и трезвым. Он может пойти самой удобной ему дорожкой или самой загадочной. Он может бросить вызов прежнему миру или самому себе. Потому что он — уже не будучи персонажем — властен выбрать самостоятельно. Алиса может быть неискренней и врать, может вести к чудовищному осознанию, может манить своим строго гипотетическим рыжим хвостом в самую страшную ловушку. И сейчас всё зависит скорее от того, что он увидит по ту сторону — будет ли это настоящая сингулярность. Только так он сможет сделать тот выбор, который должен.       Поэтому его рука сама потянулась к ручке, сама робко взялась за прохладный чёрный металл и потянула его вниз. Поэтому Петров сам щёлкнул замком и распахнул вожделенную дверь, о которой узнал всего пару минут назад. Или дни назад.       — Слушай, а той книгой был «Тысячеликий герой»? История о том, как строятся истории — ты ей вдохновилась? — между делом вдруг спрашивает юноша, пока преграда отходит в сторону, давая узреть ту самую сингулярность.       И, кажется, в этом лжи нет. Перед собой мальчик видит идеально ровный чёрный прямоугольник. Тот самый, который и мог являться сингулярностью — лишь пока похожий на небытие, потому что ничего ещё не выстроено. Но если ему хватит всего одной мысли о родном и привычном мире, лишь сладко смазанной осознанием сброшенных оков…       — Да, это была она. Вопрос извечно антагонистичных сторон, самой темы противостояния и того, как оно реализуется. Ведь вся правда персонажей в том, что они в лучшем из случаев следуют описанным тропам. В худшем… они просто существуют, и то — лишь иногда…       — То есть, в лучшем случае у тебя есть прописанный путь, подчиняющийся определённым законам и логике? А в худшем — нет? — взглянул на спутницу взволнованный юноша. — И ты думаешь, что мы пока находимся во втором варианте?       — Я не думаю, Тоша. Я знаю, — опустила грустный взгляд Алиса, выглядя теперь самой настоящей из всех возможных — а видел он уже очень многих. — Пусть тебе и может казаться, что у нас есть история… свой путь…       — Но ведь дело в том, что относительно себя персонаж всегда вполне живой и настоящий, вполне проходящий вполне разумную историю и путь… — прикусил губу мальчик, который снова подошёл к какому-то пониманию. — Погоди…       Начало и конец сошлись в безумном брачном танце, оплетя своими щупальцами весь бренный мир вокруг. То, от чего всё шло и к чему всё пришло — это был его путь, по которому его вела Алиса. Путь героя, пусть и довольно странный, если смотреть со стороны. Любое его действие и любая мысль — всё это вполне могло быть расставлено куда раньше именно ей. Сам Антон Петров мог с самого начала быть лишь выдумкой Алисы. Лишь её историей, которую она рассказала зачем-то. Зачем и почему? И как ему признаться в этом понимании? Она привела его к точке, где он перестанет быть её куклой? В этом и был весь план? Но кто же так делает?       — А-Алиса…       — Думай ещё, милый… — сверкнули жёлтые огоньки.       Он ведь тоже художник, и вполне приличный — по крайней мере, для своего возраста. Будучи художником он может строить образы, рассказывающие истории — тоже своего рода рассказчик. Зачем рассказчику создавать персонажа, который тоже будет рассказчиком? И просить его рассказать ему собственную историю. Для чего и сколько тут уровней замысла? Но что есть Алиса? Почему рассказчик так вовлечён в свою историю и, более того, себя тоже зовёт персонажем? Чьим персонажем?       Ему нужно было внимательнее смотреть на свою подругу. Ему нужно было видеть смену её визуальных образов — девочка, возможно примерно того же возраста, что и сам Антон — в маске лисы, неизменно что-то замышляющая. Девочка, с самой первой встречи поставившая всё на свой образ. На свой облик, на свою харизму и произносимые слова. Она часто показывает, реже рассказывает. Показывает себя и прочих. Ему нужно было внимательнее смотреть на неё, но не чтобы подметить какие-то мелочи во всём бесчисленном многообразии её образов и приёмов, а чтобы понять простую суть.       Алиса — продукт художественной деятельности, картинка. Антон — своего рода художник.       Алиса — извечно закадычный друг, всегда появляющийся и пропадающий внезапно. Антон — ребёнок без друзей, но с посредственной концентрацией внимания.       Алиса — ходячая мистика, часто показывающая то, что кажется невозможным. Антон — ребёнок, стремящийся заполнить пустоту бытия всей мистикой, о которой он когда-либо слышал.       Алиса — второй голос в его голове. Антон — первый голос в своей голове.       Они часто оставались вдвоём. В последнее время они лишь вдвоём и были. Никто и никогда не говорил ему, что видел Алису. Кроме Оли. Но мог ли он рассказывать Оле о своей необычайной подруге из леса? Он мог. Он мог забыть это. Она могла поверить в это — поверить в то же, во что поверил Петров. Поверить в то, что Алиса есть.       Она и сама могла поверить в то, что она есть. Он недавно ведь напоминал об этом. Пусть и говорил о них обоих.       — Но ты и сам мог поверить в то, что ты есть, — усмехнулась девочка, упав плечом на стену, словно она очень устала. — И почему думаешь ты, что кто-то из нас был первым в этой гонке? Почему считаешь, что кто-то кого-то придумал?       — Я… я не понимаю. Совсем не понимаю.       — Ес… кха-кха, если хочешь понять — давай шагнём в сингулярность. И она покажет, кто из нас реальнее, — ухмыльнулась спутница, подступив на шаг ближе и указав в сторону дверного проёма. — Видишь это? Оно выглядит как небытие. Ты знаешь, что значит пребывание в небытии? Рассказать тебе, что это зна-ачит?       — Н-но я не хочу… я хочу, чтобы всё было так, как было прежде! — взыграла наконец детская натура. — Я хочу всё так же плестись домой после ужасных шести уроков и прогулки с Полиной, которую ты недолюбливаешь; хочу и тебя встречать по дороге в школу, как всегда ни черта не понимая третичные смыслы твоих пассажей; хочу играть и смотреть те самые полторы кассеты с Олей! Хочу понять и однажды помирить своих родителей! Да! Это был я! И я хочу быть таким же дальше!       — Ох… — тяжко вздохнула, впервые, казалось, по-настоящему девочка. — Я ведь уже говорила тебе, что там будет всё то же самое. Разницы для тебя просто не будет! Если ты реален — ты просто продолжишь жить там. Со мной или без меня…       Если и так, что ему терять, в самом-то деле? Если там будет всё то же самое — стоит ему только пожелать. Это ведь будут буквально всё те же люди и нелюди, к которым он привык — он никого не предаст и не бросит. Почему бы и нет?       «Почему бы и да?»       В конце концов, слишком много доводов оказалось в пользу нереальности как Алисы, так и его самого. Просто ко второму пониманию копаться было чуть сложнее — нужно было ещё и повспоминать все нелогичные моменты из недавнего прошлого вкупе с тем, что хитрая особа остаётся хитрой до изнеможения. И сейчас она изнемогает, возможно, от собственной хитрости. Стремится ли она исчезнуть на самом деле? Взглянуть страху в лицу, взяться с ним за руку и шагнуть в вечность? А может его страх — это она? Та, кто всегда будет умнее и хитрее — кто всегда окажется не человеком, а чем-то более зловещим и безумным? Иллюзорная или нет — какая теперь разница? Любой путь должен быть завершён — герои редко у самого финала разворачиваются и идут обратно в привычный быт дома. В сущности, в популярных рассказах разворота вообще не происходит, так почему он должен стать исключением? Если всё будет так, как и было.       Он думал снова. И снова много. Пусть думать было всё сложнее — он не бросал попыток прийти к выводу. Настоящим вопросом всё равно оставалось вполне искреннее «надо ли нам быть». И он не перестал интуитивно считать, что надо. Да, они оба могут быть персонажами, и это действительно ломает некоторые вещи. Да, они могут быть заложниками образов, шаблонов и штампов — они могут в тысяче параллельных миров разыгрывать самые разные сценки. Но они всегда будут. Всегда. И кое в чём Алиса оказалась, наконец, неправа.       Взявшись с дорогой подругой за руку, мальчик оставался робким, но решительным в намерении. Когда он убедился, что она ощутима, всё так же странным образом прохладна и по-прежнему кривит ухмылки по поводу и без — он понял, что может себе позволить решительность.       — Знаешь, Алиса… ты всё говорила о том, надо ли нам быть, проводя это красной нитью до вопроса мотивации рассказчиков, — негромко произнёс мальчик, шагая в чёрную бездну. — О том, что есть какие-то идеи. И ты права, сверхзадачи есть у любых персонажей. У меня и у тебя. Но есть такая и у любой истории.       — …Что же это за сверхзадача?       — Ничего.       Антон лишь промолчал, растворяясь во тьме.       — Мы…       — Память. Наша сверхзадача — остаться наследием. В лесной глуши расползлось небольшое кладбище — там много гранитных плит, деревяных и железных крестов с табличками. На каждой такой табличке высечены мы с тобой и многие другие. И… в этом вся суть. К нам будут приходить и нас будут вспоминать. Персонажи мы или что-либо ещё. В этом вся суть, Алиса.       — Наша суть в том, что мы останемся в веках хладными трупами? И больше никого не сможем нахитрить?..       — Мы всегда сможем кого-то нахитрить. Будь это желающий увидеть здесь романтическую историю или кто-то, кто думал, что ему предстанет воплощённый в наших лицах анализ. Да хоть тот, кто решит просто увидеть в этом ностальгический пересказ. Мы всех их нахитрим — ты всех их нахитришь. Ты ведь хотела написать боевик? Ты не хотела этого никогда.

***

      — Любишь меня? А он говорит: «Люблю». И дело тут не в… не-е-ет! — с явным раздражением зачеркнула очередную строчку рука, бегающая ручкой по измаранной чернилами бумаге. — Вся шутка… её нет. И смысла нет, если хочется. На самом деле, смысл тут любой вообще — всё зависит от тех, кто на это смотрит. Всегда зависело и всегда будет зависеть. Ч-чёрт!       Три листа — полчаса. Писатель слышал внутренний голос, но не совесть, а его внутренний голод, который помнит, как юн был и молод, до того как Молохом в пух перемолот. До первых попыток, до вторых и третьих — до начала и до конца. До всякого признания, ссор и примирений, до критики и встреченного понимания на пару с пренебрежением, до самого состояния, близкого к забвению. Писатель слышит голос, а голос диктует в тетрадь.       — Персонажи всегда будут с пробелами, а дурачки всегда будут тянуться к письму — ничто не изменится. Уж точно не моими силами. Но не дурачок ли тот, кто называет дурачками других? Если вся суть в том, чтобы просто попробовать это. Если сама суть запретного плода… не туда понесло, — дрожащие пальцы снова оставили несколько жирных черт на новом куске текста, двигаясь крайне нервозно. — Дело в том, что даже самый умный человек остаётся запертым в стенках своего разума. А диметилтрип… та психоделическая штука, в общем, никому не поможет создать логичную историю, в общем. Историю, где, наверное, Алиса никого не убивала. Историю, храни их лес, где фанфикшн никто не убивал.