Разодрать себе грудь

AU:Все живы/никто не умер Пейринг: Дмитрий Побрацкий/ Олегсей Душнов Я никогда не любил. Нет, безусловно я люблю маму, сестру, бабушку. Но я не про эту любовь. Любви, о которой пишут в книгах я не испытывал. Той, о которой пишут, что она дурит голову и заставляет идти на безумства. Но это не означало, что у меня не было девушки. Они были, их было не мало. И даже если я их и любил, но... Это была грязная любовь, состоящая из постоянных вписок, поцелуев и грязного секса. И какое-то время меня это даже устраивало. Пока я не понял, что не хочу так жить. И с каждым днем я понимал, что начинаю все больше замыкаться от такого образа жизни. Думаю, я бы сгнил совсем или добился бы своего отчисления из университета, если бы не обстоятельства. -Димочка! У меня к тебе разговор - сказала коменда, хватая меня за локоть -Да, Марья Степановна? -К нам новую девочку подселяют, из академического отпуска вышла. А комнат свободных нет. -Так? -Переселиться тебе надо бы, комнату освободить. А то ты один живешь. -И куда же вы меня поселите? Четвертым в трёхместную комнату? -Да нет. У нас в 213 мальчик живет, один. Ты не переживай, он хороший, умный. Олежа Душнов Я потер лоб, пытаясь вспомнить кто это. Вроде имя знакомое, а вспомнить... В прочем, значения это не имело. Марья Степановна уже загорелась идеей, и единственное что мне оставалось это собирать вещи и переезжать в 213. Когда я увидел парня, я сразу вспомнил о ком речь. Конечно. Олегсей, любимец всех преподов и, если верить слухам в универе, подлиза. Я мог лишь выдохнуть. Вот повезло так повезло. -Эм... Привет? Я Дима. Побратский. Меня коменда к тебе переселила. Парень даже не поднял голову от конспекта. -Угу. Я Олегсей Душнов. Мне Марья Степановна уже рассказала. Я мог только кивнуть, садясь с вещами на свободную кровать. По его реакции я сделал вывод, что он так же не рад моему соседству. -Имя у тебя необычное. Обычно же Алексей? -Я не Алексей и не Олег. -И как же мне тебя тогда называть? Просто "Соседом"? Олегсея аж перекосило. -Ну, вообще мое сокращенное имя это "Олежа". Но это наверное как-то странно, по этому можешь звать меня полным именем или по... фамилии - последнее слово было произнесено тихо и на выдохе. -Хорошо. Олежа так Олежа. Я увидел, как его дернуло. Он даже оторвал голову от конспекта. Я только усмехнулся на его удивление. Было понятно, что наше соседство будет интересным. Еще около месяца мы с ним приживались. Присматривались друг к другу, узнавали информацию. Как оказалось, Олежа был не таким уж и занудой. И уж совсем не подлизой, как говорили о нем в универе. Я часто наблюдал картину, как он сидел до двух (в лучшем случае) ночи, пытаясь подготовиться к сложной контрольной или опросу по предмету. И под его влиянием я даже начать хоть чуть-чуть, но учиться. Сначала неосознанно (просто запоминал материал, пока Олежа читал его вслух (он очень любил читать вслух и даже не замечал это)), а потом уже и сам начал читать и даже выполнять задания. Переломный момент наступил на зимней сессии. Вечером, готовясь к очередному экзамену, мы сидели рядом за столом, читая билеты. Я чувствовал его плечо рядом, иногда мы сталкивались локтями, но продолжали молчать (не считая его тихого чтения вслух). Я посмотрел на время. 00:53. Замечательно. И тут до моего уха дошел звук зевка Олежи. Вижу, что он тоже устал, а глаза почти закрывались. -Устал? -Нет. -Поспать не хочешь? -Так готовиться же нужно... -А что, без этой зубрёжки не сдашь? Олегсей дернулся, посмотрел на меня как на сумасшедшего. -Я ж ничего не знаю - тихо ответил он, снова зевая, но пытаясь скрыть это от меня. -Да ладно? - я прокрутил колесико мышки, останавливаясь на случайном вопросе. -Вот! Этапы развития психологии. Пожалуйста. -Дим, я.. -Ничего не слышу. Отвечай на вопрос. Олежа выдохнул, но начал отвечать. Я увидел, как при рассказе его взгляд оживился, он даже немного начал вдаваться в философию. -Ну вот, видишь? Ты все знаешь! -Ну, это же легкий вопрос. Я лишь раздраженно закатил глаза, снова прокручивая колесико мышки -Хорошо, давай другой Я не успел долистать до вопроса в конце списка. Мою руку остановила рука Олежи. Меня словно током прошибло. Я медленно повернулся к Душнову. -Ладно, я понял, что ты хочешь сказать. Я лягу спать, но если я завтра не сдам, это будет твоя вина. Я только кивнул. выдыхая и закрывая ноутбук. Еще пару минут мы просто посидели за столом, словно настраиваясь на завтрашний день. -Спать. - Сказал я, поднимаясь из-за стола, потягиваясь в спине. - Ты на меня плохо влияешь, Душнов. Я из-за тебя умным становлюсь. -Так разве это плохо? - Олежа встал вслед за мной, идя к своей кровати. -Ты что! А вдруг я сессию нормально закрою?! Олежа только засмеялся, садясь на кровать, смотря на часы. Я фыркнул, скидывая футболку и забрасывая её на стул. Лежа в темноте, я слушал его ровное дыхание. Оно еще не перешло в спокойный, глубокий ритм сна. Я сам не мог уснуть. Вспоминал, каким был до этого соседства. Вечные тусовки, пьяные ночи, сменяющиеся лица девушек, пустота, которую я заливал алкоголем и адреналином. А потом — этот переезд. И тишина. Сначала невыносимая, давящая. Потом... привычная. А теперь и вовсе какая-то уютная. Олежа ворочался. -Не спится? - тихо спросил я. -Немного. В голове все формулы. -Выключи уже, - посоветовал я. - Утро вечера мудренее. Он не ответил. Прошла еще минута. -Дима? -М? -Спасибо. Что заставил меня лечь. Я бы действительно до утра просидел. Это было так на него непохоже — благодарить за такую ерунду. И так искренне. -Да ладно, - буркнул я, поворачиваясь на бок лицом к его кровати. Я видел его размытый силуэт в темноте. - Самому спать захотелось. Мы снова замолчали. Тишина была густой, живой, наполненной невысказанным. Я чувствовал его через всю комнату. Не просто присутствие другого человека, а его беспокойство, его усталость, его... тепло. Странное ощущение. -Знаешь, - снова начал Олежа, его голос был еще тише, почти шепот. - Раньше я тебя побаивался. Это зацепило. -Серьёзно? А чего бояться-то было? -Не знаю. Ты всегда такой... громкий. Неприрученный. Казалось, сломаешь одним взглядом. Я усмехнулся в подушку. -Ну и дурак. Я просто... гнил тогда. Со стороны, наверное, страшно выглядел. -А сейчас? - спросил он. Вопрос повис в воздухе. Прямой. Неожиданный. -Сейчас что? - переспросил я, чтобы выиграть время. -Ты все еще гниёшь? Я задумался. Нет. Не гнию. Я... живу. Учусь. Сижу ночами и готовлюсь к экзаменам с занудным соседом, который читает вслух. Спорю с ним о философии. Слушаю, как он возится с чаем. Переживаю за его сессию сильнее, чем за свою. -Нет, - тихо, но четко сказал я. - Сейчас нет. Олежа ничего не ответил. Но я услышал, как он перевернулся на другой бок, и его дыхание наконец стало глубоким и ровным. Он уснул. А я еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и ловил это новое, непонятное чувство. Оно было тихим, теплым и очень, очень тревожным. Оно было совсем не похоже на грязную любовь из моего прошлого. Оно было похоже на что-то другое. На что-то настоящее. И это пугало больше, чем любая сессия. Следующие несколько дней прошли в напряженной учебе. Экзамен Олежа сдал блестяще, конечно. Я закрыл свой на твердую четверку, чего со мной раньше никогда не случалось. Марья Степановна, встретив нас в коридоре, прослезилась и сунула нам по шоколадке, словно первоклашкам. Но та ночь что-то перевернула. Вернее, не перевернула, а сдвинула. Словно между нами приоткрыли дверь, в которую раньше только стучались. Теперь она была приоткрыта, и из-за нее тянуло сквозняком — тревожным и пьянящим. Я ловил себя на том, что ищу взглядом его реакцию на любую ерунду. Что запоминаю, как он морщит лоб, когда сосредоточен, и как по-кошачьи прищуривается, когда смеется. Что его тихое «Дим, передай чай» отзывается внутри странным теплом. А однажды вечером случилось нечто совсем уже непонятное. Я вернулся из института раньше — пару отменили. В комнате пахло озоном и свежестью — Олежа только что проветрил. Он сидел на подоконнике, поджав ноги, в наушниках, и смотрел в окно на закат. Лучи заходящего солнца отдавало блики на его темные волосы, делая их еще насыщеннее. Он не видел меня, был погружен в себя, и в его позе была какая-то непривычная, тихая грусть. Я замер у двери, не в силах пошевелиться. И вдруг поймал себя на мысли, какой он... красивый. Не «симпатичный», не «милый», как иногда говорят о парнях, а именно что красивый. Чистой, хрупкой, почти неземной красотой. Сердце вдруг заколотилось с такой силой, что я почувствовал его стук в висках. В горле пересохло. Это было не похоже на влечение, которое я знал — грубое, простое, физиологичное. Это было острее. Страшнее. Он заметил меня, вздрогнул и снял наушник. — Ты уже здесь? Я не слышал, как ты зашел. — Да... Пару отменили, — голос мой прозвучал хрипло. Я прокашлялся. — Что слушаешь? Олежа показал мне телефон. На экране был какой-то классический композитор. — Чайковского, — пояснил он. — Нагоняю настроение. — На кого? — пошутил я, подходя ближе и чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я стоял так близко, что мог разглядеть каждую его черту лица. — На самого себя, — он улыбнулся своей тихой, немного печальной улыбкой и снова посмотрел в окно. — Иногда нужно просто посидеть в тишине. Я смотрел на его профиль, на длинные ресницы, на линию щеки, и во мне все сжималось в тугой, болезненный комок. Я понял. Понял, что это и есть та самая любовь, о которой пишут в книгах. Та, что дурит голову. Та, что заставляет идти на безумства. И самое безумное из них было в том, что объектом этой любви стал он. Олежа. Мой сосед. Парень. Мысль не вызвала ни отвращения, ни паники. Лишь леденящий ужас от осознания собственной уязвимости. Я отдал ему какую-то важную часть себя, даже не заметив, как это произошло. И теперь она была в его руках. А он, скорее всего, даже не подозревал об этом. — Ладно, — сказал я, отступая, мне нужно было держать дистанцию. Пространство, чтобы дышать. — Пойду, чай заварю. — Хорошо, — он кивнул, не оборачиваясь. Я пошел на кухню, и руки у меня слегка дрожали. Я стоял у раковины, наливая воду в чайник, и думал о том, что наша тихая, уютная комната внезапно стала полем мин. И следующего шага я не знал. Совсем. *** Чайник закипел, издавая резкий, оглушительный свист. Я вздрогнул, словно меня поймали на чем-то постыдном. Сердце все еще бешено колотилось. Руки дрожали, когда я насыпал заварку в две кружки. *«Красивый»*. Слово отдавалось в висках навязчивым, пугающим эхом. *«Он красивый»*. И что с того? Ничего. Ровным счетом ничего. Можно признать эстетическую привлекательность человека и жить дальше. Но это было не про эстетику. Это было про то, как сжалось все внутри. Про желание не отходить от окна, а подойти ближе. Прикоснуться к этим темным, беспорядочным волосам. Узнать, о чем он там думает, глядя на закат с такой грустью. Я вернулся в комнату, неся две дымящихся кружки. Олежа по-прежнему сидел на подоконнике, но наушники снял и положил на стол. — Держи, — я протянул ему чай, стараясь смотреть куда-то в район его плеча. — Спасибо. Он взял кружку, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Меня снова будто ударило током — коротко, но до мурашек. Я резко отдернул руку, чай расплескался и обжег мне пальцы. — Черт! — я шикнул от боли и неловкости. — Обжегся? — в голосе Олежи послышалось беспокойство. Он потянулся к полке над своей кроватью, где лежала его аккуратно свернутая аптечка. — Сейчас, я пластырь... — Не надо! — буркнул я грубее, чем хотел. — Ерунда. Заживет. Я сел на свою кровать, спиной к нему, делая вид, что изучаю узор на одеяле. Мне нужно было прийти в себя. Взять под контроль этот внезапный, идиотский хаос внутри. — С тобой все в порядке? — тихо спросил Олежа. — Ты какой-то странный. — Сессия, — отмахнулся я, первый пришедший в голову предлог. — Голова гудит. — Ага, — он не стал спорить, но в его «ага» я услышал легкое сомнение. Мы пили чай в тягучем, неловком молчании. Прежняя легкость, наш недавний дружеский комфорт куда-то испарились, оставив после себя напряженную тишину. Я чувствовал его взгляд на себе — вопрошающий, немного обеспокоенный. — Ладно, — я допил свой чай до дна и поставил стаканчик на тумбочку с таким грохотом, что сам вздрогнул. — Пойду прогуляюсь. Проветрюсь. — Сейчас? Уже почти темно. — Именно что, — я уже натягивал куртку. Мне было невыносимо находиться с ним в одной комнате. Я задыхался. Я вышел, не оглядываясь, и захлопнул за собой дверь. В коридоре было прохладно и пусто. Я прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. *«Что со мной происходит?»* — этот вопрос бился в висках в такт учащенному пульсу. *«Это просто стресс. Одиночество. Привязанность. Да все, что угодно, только не...»* Я не решался додумать эту мысль до конца. Вместо этого я представил его удивленное, вероятно, испуганное лицо, если бы я тогда, у окна, сделал то, что хотел. Если бы я дотронулся до его руки. Подошел ближе. От одной этой картинки по спине пробежали мурашки — наполовину от страха, наполовину от стыда. Я выпрямился и быстрыми шагами направился к выходу. Мне нужен был холодный воздух, нужны были люди, шум, нужна была привычная, не требующая думать реальность. Но куда бы я ни пошел, я понимал — тихий образ парня с наушниками, сидящего на фоне заката, будет преследовать меня везде. И самое ужасное было в том, что, несмотря на весь этот ужас и смятение, мне не хотелось, чтобы этот образ исчезал. Я вернулся под утро, промерзший и усталый. В комнате горел только ночник на столе Олежи. Он спал, повернувшись лицом к стене. Раздеваясь в темноте, я старался не шуметь. Лег на кровать и уставился в потолок. С той самой минуты, как я его увидел на подоконнике, что-то сломалось. Наша комната перестала быть нейтральной территорией. Она была полна им. Его тишиной. Его присутствием. Его опасной, невысказанной красотой. И я не знал, что мне с этим делать. Абсолютно. Прошла неделя. Я стал мастером по избеганию. Избеганию взглядов, случайных прикосновений, любых разговоров дольше необходимого. Я приходил позже, уходил раньше, делал вид, что сплю, когда он бодрствовал, и ворочался без сна, когда он засыпал. Олежа сначала пытался вернуть все на круги своя. Спрашивал, не заболел ли я. Предлагал вместе поужинать. Однажды даже купил мои любимые сырки, поставил их на стол молча, как мирное подношение. Я пробормотал «спасибо» и ушел в институт, хотя пары уже кончились. В конце концов, он отстал. В его глазах читалась непонятная мне обида и усталость. Комната снова наполнилась тишиной, но теперь это была тишина отчуждения, тяжелая и нездоровая. Все это рухнуло в пятницу. Я вернулся, пахнущий чужим дымом и алкоголем(хоть и не пил) — ходил с одногруппниками в бар, пытаясь заглушить внутренний раздор. В голове был туман, в теле — приятная тяжесть. Я почти убедил себя, что все это ерунда, что я все выдумал. В комнате горел свет. Олежа сидел за столом, но не учился. Он просто сидел, уставившись в стену. На столе лежала распечатка — заявление на перевод в другую комнату. Под ним уже стояла его аккуратная подпись. Трезвость нахлынула мгновенно, леденящим ужасом. — Это что? — мой голос прозвучал хрипло. Олежа вздрогнул и медленно повернулся. Его лицо было уставшим и каким-то пустым. — Решение, — тихо сказал он. — Я не могу так больше. Я не знаю, что случилось, но... Ты смотришь на меня, как на чудовище. Или как на прокаженного. Я устал ходить по острым камням в собственной комнате. Он встал, чтобы пройти к своей кровати, но я инстинктивно шагнул вперед, преградив ему путь. Паника сделала меня смелее. — Ты ничего не понимаешь, — выдохнул я. — А ты мне ничего не объясняешь! — в его голосе впервые прорвалось отчаяние. — Мы были друзьями, Дима! А теперь ты от меня шарахаешься! Что я сделал?! — Ты!.. — я задохнулся, сжимая кулаки. Голова шумела. — Ты просто... существуешь! И это сводит меня с ума! Последние слова повисли в воздухе громким, неприличным признанием. Олежа замер, его глаза расширились от непонимания. Я не выдержал. Я сдался. Медленно, давая ему время оттолкнуть меня, я поднял руку и коснулся его щеки. Кожа оказалась на удивление теплой и мягкой. Он не отстранился. Он просто смотрел на меня, затаив дыхание, и в его глазах читался шок, но не отвращение. — Понимаешь? — прошептал я, и голос мой сломался. — Это не про тебя. Это про меня. Потому что я смотрю на тебя и... я не знаю, что делать с этим. Это неправильно. Это странно. Это... Я не нашел слов. Вместо них я наклонился и прижался лбом к его плечу, пряча лицо. Это был жест полного поражения, белого флага. Олежа не двигался секунду, которая показалась вечностью. Потом его рука медленно, неуверенно легла мне на спину. Не похлопала, не оттолкнула, а просто легла, тяжелая и настоящая. — Дима, — он сказал мое имя так тихо, что это было похоже на выдох. — Это не странно. Я поднял на него глаза. Он смотрел на меня не с испугом, а с огромной, неподдельной нежностью и... пониманием. — Просто дыши, — сказал Олежа. Его пальцы осторожно вцепились в ткань моей куртки. — Просто дыши, и все. Больше ничего не надо. И мы стояли так посреди нашей комнаты, в свете одинокой лампы, — два сломанных, запутавшихся мальчика, нашедшие в тишине и неловкости нечто, что было гораздо страшнее и прекраснее, чем все, что мы знали до этого. И заявление на перевод так и осталось лежать на столе, ненужное и забытое. Я оторвался от его плеча, чтобы видеть его лицо. Рука все еще прикасалась к его щеке, и он не отводил взгляд. В его глазах не было ни страха, ни осуждения — только тихое, выжидающее понимание. И что-то еще… надежда? «Просто дыши», — сказал он. Но я не мог. Не сейчас. Не когда все внутри кричало, требовало выхода. — Нет, — выдохнул я, и голос мой звучал хрипло, но твердо. — Не «просто дыши». Я не могу. Я пытался. Целую неделю. Я сходил с ума. Моя рука дрожала, но я не отводил ее. — Я избегал тебя, потому что боялся вот этого. Боялся, что не смогу контролировать. Что скажу или сделаю что-то… такое. — Что «такое»? — тихо спросил Олежа, его взгляд не отрывался от моего. И я сломался. Окончательно и бесповоротно. — Что я влюблен в тебя! — слова вырвались рывком, громко и некрасиво, заполняя собой всю тишину комнаты. — Понимаешь? Не как в друга. Не как в соседа. А так… так, как не должен был бы. Так, о чем пишут в тех самых книгах. И это дурацко, и неправильно, и страшно… но это правда. И я не знаю, что с этим делать. Я замолчал, тяжело дыша, ожидая удара. Отстранения. Шока. Всего, чего угодно. Но Олежа медленно поднял свою руку и накрыл ею мою, все еще прижатую к его щеке. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, теплые и уверенные. — И что же в этом неправильного? — спросил он так же тихо, но с какой-то новой, несвойственной ему твердостью. Теперь настала моя очередь смотреть в непонимании. — Как… что? — я не мог вымолвить ничего связнее. — Я сказал, — он сделал крошечный шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами, — что в этом нет ничего неправильного. Потому что я… — он на секунду замялся, и по его щекам разлился легкий румянец, — я тоже. С самого начала, кажется. Мир перевернулся. Звуки ушли, комната поплыла. Единственной реальностью стали его пальцы, переплетенные с моими, и его слова, отзывающиеся эхом в моей опустевшей голове. «Я тоже». — Ты… — я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Олежа улыбнулся своей тихой, сокровенной улыбкой, которую я видел лишь пару раз. — Да, я. Тот самый «подлиза» и «любимец преподов». Влюбленный в своего шумного, несуразного и самого красивого соседа. Он назвал меня красивым. И это прозвучало так естественно, так правдиво, что все остальные страхи и сомнения попросту рассыпались в прах. Я не помню, кто из нас сделал первый шаг. Кажется, это случилось одновременно. Мы просто оказались в объятиях друг друга. Обнялись не как друзья, а крепко, по-настоящему, пряча лица в плечах, вдыхая знакомые запахи — его шампуня, моей куртки, — которые теперь пахли иначе. Теперь они пахли облегчением. Счастьем. — Идиот, — прошептал я в его волосы, и в этом слове не было ничего, кроме нежности. — Сам идиот, — он рассмеялся, и его смех вибрировал у меня в груди. Мы стояли так, кажется, целую вечность, пока наконец я не отстранился, чтобы снова увидеть его лицо. Его глаза сияли. По-настоящему. — Значит, — я осторожно провел большим пальцем по его костяшкам, — заявление… убираем? Олежа посмотрел на забытый лист бумаги и ухмыльнулся. — В мусорку. Он потянулся к столу, смял заявление в комок и точным броском отправил его в урну. Звук падения бумаги поставил жирную точку в этом нелепом противостоянии. Потом он снова повернулся ко мне, и его взгляд стал серьезнее. — И что будем делать теперь? Я посмотрел на него — на своего умного, странного, прекрасного Олежу — и впервые за долгое время почувствовал не страх перед будущим, а жгучее, нетерпеливое любопытство. — А что? — я улыбнулся, нащупывая его руку и снова сплетая наши пальцы. — Жить. Учиться. Сидеть до ночи за конспектами. Ссориться из-за философии. Все, как обычно. — Все? — он поднял бровь, и в уголках его губ заплясали веселые чертики. — Ну, — я сделал паузу, чувствуя, как заливается краской. — Может быть, не совсем все. И прежде чем страх успел вернуться, я наклонился и коснулся его губ своими. Первый поцелуй был неловким, робким, всего лишь легкое прикосновение. Но в нем было все: неделя мучительного молчания, страх, облегчение, и та самая любовь, о которой пишут в книгах. Та, что нашла нас здесь, в этой маленькой комнате в общежитии, вопреки всему. Когда мы наконец разъединились, он прошептал: — Вот это уже совсем не «как обычно». — А разве плохо? — я прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. В ответ он только покачал головой и снова обнял меня. И я понял — никакого «гниения» больше не будет. Будет эта комната, будет его рука в моей, и будет это новое, огромное и совсем не страшное чувство. Наше.