Прах твоей шутки

Ветер с озера приносил запах гнилых лотосов и влажной каменной пыли. Дом, если это можно было назвать домом, стоял, подпирая небо своим убожеством, на самом краю деревни. Здесь, в этом забытом небожителями месте, время текло иначе — густое, тягучее, как патока, отравленная ядом старых обид. Хэ Сюань стоял на пороге, не двигаясь. Его черные, словно бездонный колодец, глаза были прикованы к фигуре, сидевшей на корточках у потухшего очага. Ши Цинсюань. Некогда блистательный Водящей Владыка, чьи rлаза были белее первого зимнего снега, чья улыбка ослепляла сильнее, чем солнце в зените. Теперь же... теперь он был похож на потрепанную, выцветшую тряпичную куклу. Он что-то бормотал себе под нос, перебирая грязную солому на полу. Его пальцы, когда-то отточенные для изящных вееров и изысканных чайных чашек, теперь были покрыты ссадинами и грязью. — Опять не ел, — произнес Хэ Сюань. Его голос был ровным, лишенным всякой интонации, но в тишине лачуги он прозвучал громче любого грома. Ши Цинсюань вздрогнул, но не поднял головы. Его плечи напряглись, словно ожидая удара. — Я... я не голоден, Хэ-гэ. Эти два слова — «Хэ-гэ» — всегда действовали на Хэ Сюаня, как раскаленный докрасна железный прут, приложенный к голой душе. Раньше он слышал в них насмешку, притворную слащавость. Теперь же в них была лишь привычка, отголосок сломанной памяти и животный, неконтролируемый страх. Хэ Сюань шагнул внутрь. От его черных одежд, не собиравших на себя ни пылинки, будто стало еще темнее. Он подошел к циновке, на которой спал Ши Цинсюань, и поставил на пол сверток. Оттуда пахло жареной уткой и сладкими паровыми булочками. — Ешь. Ши Цинсюань наконец посмотрел на него. Его глаза, когда-то яркие и живые, теперь были тусклыми, как застоявшаяся вода в пруду. — Зачем ты это делаешь? — прошептал он. — Ты уже отомстил. Ты забрал у меня все. Мою божественность, мой статус, мое достоинство. Что тебе еще от меня нужно? Хэ Сюань не ответил. Он смотрел на этого человека, на его истощенное лицо, на следы былой красоты, проступавшие сквозь грязь и нищету, слове узор на разбитой вазе. Он ждал этого момента веками. Вынашивал свою месть, лелеял ее, как драгоценное дитя. Он мечтал увидеть Ши Цинсюаня поверженным, униженным. И он добился своего. Почему же его сердце, давно превратившееся в кусок льда, сжималось каждый раз, когда он видел, как Ши Цинсюань вздрагивает от его шагов? Почему ярость, что пылала в нем столько лет, сменилась на что-то другое, более сложное и неизмеримо более мучительное? — Ты помнишь, — начал Хэ Сюань, и его голос впервые за вечер дал трещину, — тот день, когда мы встретились в Небесном Граде? Ты сказал, что у меня мрачный вид, и подарил мне персик. Сказал, что он сладкий и развеет мою тоску. Ши Цинсюань замер, его глаза расширились. Казалось, он вглядывался в туманные дали своей памяти. — Я... я много чего тогда говорил. Глупости. — Это была не глупость, — отрезал Хэ Сюань. — Это была шутка. Для тебя все тогда было шуткой. Моя бедность, мои старания, моя погибшая семья. Просто забавная история для тебя и твоего брата. — Я не знал! — вырвалось у Ши Цинсюаня, и в его голосе послышались старые, детские нотки. — Клянусь, я не знал, что все обернется так! — А если бы знал? — Хэ Сюань наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Ши Цинсюаня. Его дыхание было холодным, как подземный склеп. — Извинился бы? Пожалел бы? Или просто нашел бы себе новую шутку? Ши Цинсюань не ответил. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Он не плакал. Слезы давно уже иссякли. Это была просто дрожь — та самая, что жила в нем с тех пор, как рухнул его мир, и он узнал, что такое настоящая боль. Хэ Сюань выпрямился. Он чувствовал странную, изматывающую пустоту. Его месть была завершена. Он выпил чашу возмездия до дна и обнаружил, что на стенках остался горчайший осадок, который не смыть никакой водой. Он повернулся, чтобы уйти. Чтобы оставить это место, этот запах нищеты и отчаяния, этого сломленного человека, который когда-то был солнцем в его личном небе. — Я помню тот персик. Тихий голос остановил его у самого порога. Хэ Сюань обернулся. Ши Цинсюань смотрел на него, и в его глазах, сквозь туман забвения и страха, на мгновение проступила странная ясность. — Он и правда был очень сладким. Я тогда... я тогда искренне хотел, чтобы ты улыбнулся. Их взгляды встретились. Не взгляд палача и жертвы. Не взгляд мстителя и его добычи. А взгляд двух людей, застрявших в паутине прошлого, которую они сами и сплели. Паутине, из которой не было выхода. Хэ Сюань молча вышел, хлопнув дверью. Он стоял снаружи, глядя на тусклый свет луны, отражавшийся в темных водах озера. Ветер трепал его черные волосы. Внутри не было слышно ни звука. Он поднес руку к груди, туда, где когда-то билось живое, горячее сердце, а теперь лежал комок вечного льда. И в глубине этого льда, словно отдаленное эхо, затеплился один-единственный, невыносимо сладкий и горький воспоминанием, вкус того давнего персика. А потом погас.