Приговорённый

Ипполит умирает с каждым днём, ему осталось всего пару недель. Догорает фитиль его жизни, которая как тонкая свеча оплавляется, не оставляя после себя ничего, кроме тонкой струйки дыма и застывшего кляксой воска. Тронешь — распадётся на мелкую крошку. Ипполиту не нужна жалость. Ему не нужно, чтобы вокруг него суетились, беспокоились, охали и ахали: как же так, такой юный, способный мальчик — и так бесславно закончить! Горящий, золотой ум загублен. Да-да, слышали, знаем. Чахотка действительно убивает долго, методично нанося удары по здоровью юноши, подкрашивая его все сильнее. Её не научились лечить, хотя, кажется, известные врачи уже начали искать против этой страшной болезни средство. Но что ему, Ипполиту, до этих врачей, если сейчас его лёгкие горят огнем и разрываются от мучительного кашля? Если уже в каждый его платок въелись пятна его собственной крови? Ему нет дела до медицины. Сейчас она бессильна. А ему всё равно. В своем положении он не видит ничего романтического: его окружают лишь невыносимые страдания, физические и духовные. Ипполит свою беспомощность ощущает, пожалуй, слишком остро. Его смелые желания, дерзкие стремления, идеи, идущие вразрез с принятыми устоями — всё умирает вместе с ним. Его это раздражает. Юноша будто бьётся в глухую пустую стену, которая не сдвинется, её не проломить. Он не хочет больше жить, зная, что его смерть кружит вокруг, не давая ему свободно дышать, он больше не думает о будущем. В этом будущем все равно его уже не будет, так зачем беспокоиться? Всё это кажется ему не важным. Болезнь для него — смертный приговор. Ни любви, ни счастья Ипполит никогда не испытывал, да и, по правде говоря, ему этого и не хочется. Веры в выздоровление тоже нет. Слишком поздно для неё. Он думает о том, что жизнь вообще несправедлива: природа сделала человека существом поистине совершенным, а затем, словно в доказательство его несостоятельности перед чем-то высшим, уничтожает его болезнями. Страшно, когда люди убивают друг друга в кровавой бойне, но ещё страшнее наблюдать, как человек убивает сам себя, медленно и мучительно. Ипполит хотел жить для счастья других людей, для «открытия и возвещения истины» — что ж, не вышло, видать, не судьба. Он вообще не видит более смысла в своем ничтожном существовании. Да, он любил учиться, новые знания всегда влекли его, но… Нет мечты, нет смысла жизни — и пожалуй это его убивает вернее чахотки. Впрочем, он не уверен. Юноша хочет обратить на себя внимание — но всем плевать, они не смотрят на него, не слушают, не понимают, как ему больно. Он закрывает глаза — и перед взором вновь черная стена. Юноша боится смотреть в зеркало. Его вид однажды напугал его: впалые щеки, синяки вокруг глаз, неестественная худоба и бледная, как у мертвеца, кожа, которая словно натянута на тонкие кости, одежда висит на нем старым потрепанным мешком. Неприглядный, некрасивый, обычный, он словно призрак бродит по серым и грязным улицам Петербурга, не приближаясь близко к людям. Он не любит их, а они не любят его. Сил что-то с этим всем делать нет, ему и думать-то бывает безумно тяжело, когда особенно сильный приступ кашля заставляет чуть ли не выхаркивать собственные лёгкие. Взгляды других людей Ипполит не ловит принципиально. Глаза — зеркало души, а души тех, кто его окружает, ему не нравятся. Он боится собственных глаз — темных, потухших, в них он видит только мрачную пустоту собственного внутреннего мира. Он знает, что у его смерти зелёные глаза. Когда он решается покончить с этим, ему не страшно. Он давно уже не боится смерти, которую он ждёт, как верную подругу. Смириться с неизбежным — вот его печальный удел, и чем быстрее он с этим покончит, тем будет лучше для всех, убеждает он себя. Жаль конечно любимого Коленьку Иволгина, что так хотел быть ему другом. Но Ипполит не тот, с кем нужно дружить. Он, как говорят, «развращает» других, он в бога не верит, он ни во что не верит, нигилист прокля́тый, ересь несёт и крах всего прекрасного проповедует. А он просто не видит ни в чем смысла. Сам он маску не носит — предельно честен с собой и окружающими, и многие оказываются не готовы к его честности. Все эти дворяне — лицемеры и эгоисты, им нет дела до тех, кто такой власти не имеет, кто тварью дрожащей является (Ипполиту на ум вдруг приходят строки какой-то статьи, которую кажется студент какой-то в «Еженедельной речи» публиковал на днях). Разодетые в дорогие туалеты, они кичатся своими деньгами, покупают картины и статуи и думают, что все это материальное и есть высшая ценность. Всё тленно, всё не вечно, будь то короткая человеческая жизнь или предметы искусства, и это Ипполит понимает куда лучше тех напыщенных дворян, с кем имеет честь быть знакомым. Только князь Мышкин, кажется, искренне сочувствует юноше, но ему это тоже не нужно, ему противна жалость к себе. Вот только выстрелить себе в висок не выходит. Какая, черт возьми, ирония судьбы. Даже умереть, и то не в состоянии. Ипполит надеется, что после смерти его ждёт покой. Не будет боли, не будет страданий, не будет ненавистных лиц и мерзких слов обвинений. Его тяготит собственное пребывание в этом бренном мире, он чувствует, что никому в нем не нужен. Он не верит ни в рай, ни в ад, ни в жизнь после смерти. Он просто устал. Смерть приходит за ним тихо и почти бесшумно. Ипполит лежит, задыхаясь, беспрерывно кашляет, раздирая горло, на губах — капли крови. Юноша, ненадолго утихая, слышит едва уловимый мягкий шелест рядом, будто кто-то закутанный в длинную ткань подошёл ближе. Он видит чёрную тень у кровати. Глаза ему словно закрывает чья-то невидимая рука. Холодное дыхание касается его губ. В тёмной комнатке слышен последний хрип умирающего. Боли нет. Ничего больше нет.