Тень Ласточки

      Энн. 10 лет.       Энн знала каждую трещинку на потолке своего класса, каждое пятнышко на полу в коридоре, куда она смотрела, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Она стала специалистом по избеганию. Вычисляла маршруты по школе, как карту минного поля: поворот налево, мимо столовой, через двор и заброшенный крытый переход в библиотеку, где почти никто не бывает.       Ее тело стало предателем. Оно было не таким, как у других девочек из ее класса. Не гибким и изящным, как у Одри, не спортивным, как у Джессики. Оно было мягким, округлым и занимало слишком много места на стуле. Оно было причиной того, что Дерек Финч, рыжий веснушчатый мальчик, чье лицо она видела в ночных кошмарах, тыкал в нее пальцем и мычал, как корова, когда она проходила мимо. Оно было причиной того, что девочки из группы поддержки закатывали глаза и перешептывались, когда она доставала свой ланч-бокс.       Сегодня было особенно плохо. На уроке физкультуры, во время игры в вышибалы, мяч угодил ей прямо в живот. Это было не так сильно больно, как унизительно. Раздался сдавленный хохот, а миссис Гарсия крикнула: «Энн, не загораживай поле! Двигайся!» А потом была столовая. Запах жареных наггетсов и кетчупа, который обычно вызывал у нее слюноотделение, сегодня казался удушающим. Она сидела одна за дальним столом, разворачивая сэндвич с арахисовым маслом и желе, который мама положила ей утром. И чувствовала на себе взгляды. Каждое движение челюсти казалось громким, как хлопок, привлекающим внимание. Она слышала их смех. Должно быть, они смеются над ней. Над тем, как она ест. Над тем, что она вообще смеет есть.       Внутри нее поднялась буря. Горячая, липкая волна стыда и паники. Ей казалось, что каждый проглоченный кусок — это кирпич, который навечно прибавляет к ее телу, делает ее еще больше, еще более невидимой и в то же время заметной для насмешек. Ее пальцы сжали хлеб так, что желе вылезло наружу, липкой красной каплей упав на стол. Бз-з-з. Застежка-молния на пакете не выдержала напора и разъехалась в разные стороны. Все. Хватит. Она должна сделать что-то. Избавиться от этого чувства тяжести. Прямо сейчас. Энн встала, оставив почти нетронутый сэндвич, и побежала к туалетам для младших классов. Те всегда были пустыми в это время. Она влетела внутрь, дыхание перехватило от бега и ужаса. Дверь в одну из кабинок была распахнута. Она заскочила туда, щелкнула замком и прислонилась лбом к прохладной металлической перегородке.       Горячие соленые слезы заструились по лицу. Энн слышала, как вдали смеются девочки, заходя в туалет, и замирала, затаив дыхание, пока их шаги не затихали. Она осталась одна. Тишину нарушало только гудение флуоресцентной лампы над головой. Она посмотрела на унитаз. Белая, холодная фарфоровая чаша. Чистая. Идеальный сосуд для ее стыда.       Мысль пришла как логичное и единственно возможное решение. Если она не может контролировать то, что о ней говорят, не может руководить своим неуклюжим телом на физкультуре, то может контролировать это.       Руки дрожали. Она смотрела на свои пальцы, коротко остриженные ногти. Она слышала, как мама говорила, что никогда нельзя засовывать пальцы в рот, мол это негигиенично. Но сейчас правила были другими. Здесь, в этой кабинке, действовали ее правила отчаяния.       Она глубоко вздохнула, наклонилась над унитазом и засунула два пальца в рот. К горлу подкатила тошнота, желудок конвульсивно сжался, выталкивая воздух, но ничего не произошло. Только слезы выступили на глазах. Она попробовала снова, глубже, отчаяннее, давя на основание языка. Тело сопротивлялось, сжималось в спазме. И тогда она представила себе их лица. Дерека, мычащего, как корова. Девочек, закатывающих глаза. Миссис Гарсию, кричащую «Двигайся!». Вспоминала липкий и сладкий сэндвич, представила, как он превращается в жир на ее бедрах и животе. Густая волна тошноты накатила внезапно. Она согнулась пополам, содрогаясь в судорожном спазме. Первый выброс был болезненным, горьким. Потом пошла основная масса из кусков непереваренного хлеба. Цвета стали розово-коричневыми, уродливыми. Звук был громким, животным, эхом, отдававшимся в тихом туалете.       Когда все закончилось, она опустилась на колени и, оторвав от рулона кусок туалетной бумаги, вытерла пальцы. Щеки были мокрыми от слез и слюны, во рту стоял ужасный кислый вкус. Она смотрела на результат своей работы, плавающий в воде. От этого зрелища стало муторно, но сквозь тошноту пробивалось странное, извращенное чувство облегчения.       Они не получат этого. Никто не увидит, как этот хлеб и это желе превратятся в ее жир. Она перехитрила их. Взяла под контроль хоть что-то в этом мире, полном бежевых стен и насмешек.       Энн смыла воду. Длинный, громкий, ревущий звук, который проглотил все доказательства. Затем встала на дрожащие ноги, опираясь на стенку кабинки, подошла к раковине и умыла холодной водой лицо, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале.       Когда Энн вышла из туалета, коридор был пуст. Никто не знал. Никто не видел. Она чувствовала себя пустой, чистой и, бесконечно, невыносимо одинокой. Это был ее первый ритуал очищения. Она не знала тогда, что он станет ее тюрьмой, крепостью и единственным известным ей способом выжить в мире, который, казалось, не хотел, чтобы она в нем была.       Кейд. 11 лет.       Дома пахло перегаром, чем-то сладковато-горьким, что Кейд не мог определить, и вечным дымом от сигарет его матери. Этот запах въелся в ковер, в обивку дивана, в занавески, которые всегда были задернуты, словно стыдясь того, что происходило внутри. Он сидел на кровати в своей комнате, перебирая кубик Рубика третий раз подряд. Собрать, перемешать и начать сначала. Он анализировал, видел закономерности, алгоритмы. Перемещение цветных квадратов было чистой, предсказуемой математикой. В этом хаосе из шести цветов был порядок, который он мог контролировать. В отличие от всего, что творилось за дверью его комнаты.       Из ванной донесся приглушенный крик. Потом, громкий, хриплый голос отца. Кейд замер, кубик в руке застыл на полпути к повороту. Шум нарастал: грохот, падение чего-то тяжелого, пронзительный вопль матери.       Он отложил кубик и слез со своей кровати. Он двигался бесшумно, как тень. Дверь в ванную была приоткрыта ровно настолько, чтобы образовалась щель, через которую ему было видно все происходящее.       Он видел отца, его большое, напряженное тело, склонившееся над белой фигурой матери. Она была бледной, как фарфоровая кукла, с растрепанными волосами и закатившимися глазами. Отец держал ее под мышки, хмуря брови от тяжести и злости.       — Давай же, черт тебя дери! Дыши! — рычал он, шлепая мать по щекам, но ее голова только безвольно болталась.       Кейд прижался лбом к прохладному дверному косяку. Все внутри сжалось в ледяной ком.       Тяжело дыша, отец втащил тело матери в душевую кабину и включил воду. Резкий звук бьющейся о плитку воды заглушил его хриплое бормотание. Он держал ее под ледяным душем, тряс, пытаясь вернуть в сознание. Кейд увидел, как его огромная рука сжалась в кулак и с силой вдавилась ей в живот. Раз. Два.       Тело матери согнулось, и из ее рта хлынула струя желтоватой жидкости. Отец, не обращая внимания на блевотину, покрывавшую его, ее и пол, подхватил ее, одной рукой удерживая ее рот открытым, а другой поднеся к носу маленький белый флакон налоксона — лекарства, название которого Кейд знал так же хорошо, как таблицу умножения.       Прошла вечность. Тишину нарушали только хриплые всхлипы отца и шум воды. Мать вздохнула. Глубоко, с надрывом, будто ее легкие разрывались. Ее тело затряслось в конвульсиях, она закашляла, выплевывая остатки рвоты. Отец выключил воду.       — Это была последняя капля, Карен, — хрипло прорычал отец. — Я все терпел. Твои дозы, отключки, долги... Но трахаться с дилером в нашем гараже, пока я на смене? За очередную дозу? Ты даже не помнишь этого, да? — Он горько усмехнулся. —Ты уже умерла.       Он вышел из душа, прошел мимо Кейда, словно не замечая его, и направился в свою спальню. Кейд слышал, как открываются и закрываются ящики, глухой стук чемодана на кровать. Он не мог пошевелиться, и оторвать глаз от матери, которая сидела под душем и плакала. Тихо, по-детски. Потом она потянулась к пачке сигарет, лежавшей на краю раковины, дрожащими руками закурила, затягиваясь так глубоко, словно это был не никотин, а сам воздух.       Шаги отца в коридоре заставили Кейда вздрогнуть. Тот был уже в куртке, с чемоданом в руке. Он подошел к входной двери и его взгляд скользнул по сыну, застывшему в дверном проеме. Кейд уже было открыл рот, чтобы крикнуть, позвать, но отец просто сжал губы, повернулся, открыл дверь и шагнул во тьму. Мгновение. Одно-единственное мгновение, когда мир мог бы перевернуться. Когда отец мог бы опуститься на колени, обнять его, и забрать с собой…       Кейд остался стоять в дверном проеме. Он слышал, как в ванной мать затягивается сигаретой и снова начинает тихо плакать. Смотрел на закрытую дверь. Его мир, и без того хрупкий, теперь не просто треснул, а рассыпался в пыль.       По щеке Кейда скатилась слеза. Внутри него что-то перевернулось, а затем замерло, превратившись в тяжелый камень в грудине. Он понял простую истину, которая станет краеугольным камнем его существования: доверять — опасно. Любить — смертельно. Единственный, кто останется с тобой до конца, — это ты сам. И чтобы выжить, нужно быть сильнее и умнее.       Он медленно повернулся и пошел обратно в свою комнату. К кубику Рубика. Туда, где царил порядок. Где он был богом в своем маленьком, цветном, предсказуемом мире.