Тень Ласточки

      Спустя две недели после возвращения Энн у Кейда появилось ощущение, что Маркус начал что-то подозревать. Иначе он просто не мог объяснить все то, что замечал за парнишкой в последнее время.       Во-первых, их случайная встреча в коридоре.       Они столкнулись плечами у окна, и он отчетливо увидел, как дрожат руки Маркуса. Пальцы сопляка буквально ходили ходуном, а глаза бегали по пространству, ища за что бы зацепиться.       Во-вторых, завтрак.        Маркус всегда появлялся в столовой с ним в одно время, а в последнее время и вовсе сидел с ним за одним столом. Но сегодня, вчера и три дня назад его место за столом пустовало, отчего создавалось ощущение, словно парнишка объявил голодовку или решил держаться от него подальше.       Кейд перебрал в голове все возможные варианты:       Может, Маркус заболел?       Не похоже.       Может, просто не выспался?       А руки почему дрожат?       Из-за страха!       Логика замкнулась. Он не мог допустить, что Маркус просто простудился или хочет побыть один. Его мозг, привыкший выискивать скрытые угрозы, отсеивал простые объяснения как недостаточно сложные.       А потому для Кейда все было ясно, как белый день — Маркус что-то почувствовал. Возможно, увидел. Или он сам ляпнул что-то, с помощью чего парнишка смог связать все в своей голове.       Неожиданно придя к этому неутешительному выводу, Кейд поднялся среди ночи и забегал по комнате, как параноик, у которого сбой в системе торможения. Зацепился ногой за стул, свалил стопку учебников, едва не разбил лампу. Кот, хвала небесам, не реагировал на посторонние шумы и мирно сопел во сне — вымотавшись после допроса Кейда о том, как ему удалось покорить ласточку так быстро.       Вспомнив, как Энн задержала дыхание, глядя на рыжий комок шерсти, душу вдруг озарил тихий свет всепрощающей нежности и доброты. Он подошел к кровати, навис над заточенным в его комнате животным и мягко погладил его по голове.       Хорошая киса.       Зубы застучали друг о друга, а котик растянулся на кровати, подставив под ласку брюхо. Кейд расплылся в улыбке, подумав, что общение с животинкой пойдет ласточке на пользу. Гляди, научится от него чему-то хорошему.       Подбросить что-ли кота в ее комнату?       Нет. Слишком подозрительно.       Хотя время подходящее: сегодня милашка возвращалась из больничного крыла, что для Кейда было подобно пришествию богини с небес.       Задумавшись, он накрутил по комнате несколько кругов, похватал все вещи и бросил в угол, в котором впервые осознал, что хочет ее — тогда он не знал, что это называется «любовь», и думал, что чувство пройдет, как проходили все другие странные мысли, но прошло три года, а он все так же стоял посреди комнаты, сжимал в кармане украденную заколку и понимал, что готов убить любого, кто встанет между ним и ее шеей.       Вдохнул — выдохнул. Лег на пол и, перекатившись со спины на живот, поджал колени к груди, уставившись в пол.       Вдохнул — выдохнул. Посмотрел на часы и осознал, что до встречи с возлюбленной осталось чуть больше трех часов.       Вдохнул — выдохнул. Перевернулся на бок и уставился в зеркало на шкафу. Начал пытаться изменить выражение лица, сменяя физиономию маньяка-дрочилы на отрешенно-унылую рожу.       Да. До появления ласточки жизнь была безумием — таким, что в голове шумело. А теперь шум сменился тишиной, в которой он наконец-то мог думать.       Поднявшись с пола, Кейд отряхнул колени и снова посмотрел на кота.       — Знаешь, — прошептал он, обращаясь к сонному животному, — я мог бы держать ее там вечно. У меня все было продумано. Еда, вода, звукоизоляция. Даже чертов обогреватель, чтобы она не мерзла по ночам.       Кот зевнул, демонстрируя розовую пасть и крошечные клыки. Кейд воспринял это как разрешение продолжать.       — Но тогда она никогда не научится возвращаться сама. Понимаешь? Если держать птицу в клетке слишком долго, она забывает, что у нее есть крылья. А я хочу, чтобы она помнила. Чтобы, вылетев, затосковала по клетке и сама прилетала обратно.       Он замолчал, обдумывая собственные слова. Разобрал их на составляющие: подлежащее, сказуемое и второстепенные. Все логично. Все правильно.       Но ты же обманываешь сам себя!       Он замер. Голос в голове прозвучал отчетливо — холодный, насмешливый, принадлежащий той части его сознания, которая всегда была честнее остальных. Той, что видела мир иначе.       Да признайся же ты уже! Ты не хочешь, чтобы она возвращалась. Ты хочешь, чтобы она никогда не уходила. Все остальное — просто красивая упаковка для той же самой клетки.       Кейд замер посреди комнаты, прислушиваясь к голосу в голове, и вдруг поймал себя на мысли, что этот холодный, насмешливый внутренний собеседник — единственное существо, которое никогда ему не врало. Мать врала, когда говорила, что любит, отец врал, когда обещал, что их семья со всем справится, учителя врали, когда желали успехов, а этот голос просто констатировал факты: «Ты хочешь ее трахнуть. Хочешь, чтобы она плакала, а потом улыбалась сквозь слезы только для тебя».       И все же соглашаться сейчас ему не хотелось.       — Заткнись, — прошептал он. — Ты ничего не понимаешь.       Понимаю. Даже лучше, чем ты сам. Потому что я — это ты. Только без дурацких иллюзий о «свободе выбора» и «добровольном возвращении». Ты хочешь, чтобы она зависела от тебя. Чтобы ее дыхание сбивалось, когда ты входишь в комнату. Чтобы она просыпалась по ночам и чувствовала пустоту там, где были твои руки.       Кейд резко выдохнул — так, что кот на кровати вздрогнул и приоткрыл один глаз.       — И что в этом плохого? — спросил он в пустоту. — Все хотят быть нужными. Я просто... хочу этого чуть больше.       Он провел ладонью по лицу.       Пять часов утра или три часа до встречи.       Он мог бы поспать, отдохнуть, собраться с силами, но вместо этого просто стоял посреди комнаты и смотрел на дверь, за которой начинался коридор, ведущий к ней.       — Знаешь, — снова обратился он к коту, который уже явно пожалел, что проснулся, — есть одна вещь, которую я никак не могу просчитать. Ее реакция, когда она поймет, что хочет меня. По-настоящему, без необходимости защищать сознание.       Кейд помолчал. Представил.       — В момент осознания она может улыбнуться или отвести взгляд. Или сделать вид, что ничего не изменилось. А может... — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки, — может, я не пойму этого. Однажды я уже не заметил её интерес, и сам видишь, к чему это привело... А что если она догадается, раньше чем осознает свои желания... тогда мне придется снова...       Кот мяукнул — то ли соглашаясь, то ли требуя, чтобы тот наконец замолчал.       — Ладно, — Кейд провел рукой по волосам, откидывая их со лба. — Хватит нытья. В конце концов, даже если она догадается, что она сделает? Побежит в полицию? Поздно, ведь к тому моменту все улики уже будут уничтожены.       Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой — из-за шрамов, из-за бессонницы, из-за того, что внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.       Он подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.       Вдох.       Выдох.       Он представил, как откроет дверь в класс, сядет на стул рядом с ней, а затем скажет:       «Привет, ласточка. Я скучал».       А затем задумался о том, что если убрать лишние сантименты в виде «привет, ласточка, я скучал», то единственное, что он хочет сказать ей на самом деле, — это: «Ты сломала меня. Еще до того, как я сломал тебя». Но сказать это вслух — значит признать, что он не стратег, а просто больной мальчишка, который украл девушку, потому что боялся, что она никогда не посмотрит на него иначе. Отсюда же выплывал вопрос: пожалеет ли она его, если узнает, или плюнет в лицо.       — Оба варианта паршивые, ласточка, — сказал он вслух.       Кот, окончательно проснувшись, спрыгнул с кровати, подошел к его ногам и начал тереться о штанину. Кейд посмотрел вниз. Рыжий комок уставился на него желтыми глазами.       Кейд вдруг поймал себя на мысли, что кот смотрит на него с тем же выражением, с каким смотрел отец в те редкие минуты, когда они все же оказывались в одной комнате, — будто перед ним не живое существо, а раздражающая проблема, которую нужно либо решить, либо, если решение требует слишком много усилий, просто перестать замечать. Интересно, сам кот догадывается, что его поймали не из любви к животным, а потому что Энн задержала дыхание при виде рыжего комка? Кейду отчаянно захотелось стать хоть немного похожим на то, что способно вызвать в ней такую реакцию.       —Ты больше не боишься меня? — спросил он. — Или просто хочешь жрать?       Кот мяукнул.       — Я так и думал.       Выдавив на пол немного жидкого корма, с помощью которого он заманил кота, Кейд уставился на то, как рыжий уткнулся в массу носом, чавкая и фыркая.       — Бессовестная тварь, — беззлобно бросил Кейд. — Поддакиваешь, ради собственной выгоды, — он вздохнул. — Впрочем, как и большинство здесь.

***

      Тара встретила ее в коридоре, протянув дрожащие руки, которые в итоге застыли в воздухе, не решаясь прикоснуться. Джейк стоял в двух шагах, указательным пальцем ковыряя заусенец на большом и смотрел на Энн так, словно она являлась предателем.       Возможно, для него так было.       — Пойдем, — сказала Тара, осторожно беря её за локоть. — Я провожу тебя в комнату.       Энн кивнула. Шагнула. И остановилась.       Потому что коридор был слишком темным и похожим на подвал, где не было окон.       — Энн?       — Все нормально, — автоматически ответила она. — Просто… голова кружится.       Остановившись, Энн внезапно задумалась о том, где проходит грань между „меня заставили“ и „я сама согласилась“.       В подвале она не соглашалась. Ни разу. Но тело… тело соглашалось. Оно текло, сжималось, кончало. А теперь она идет по этому коридору, несмотря на то, что каждое нервное окончание кричит:       Нет!       Энн сделала второй шаг. На третьем пальцы вцепились в руку Тары так сильно, что костяшки побелели, а внутри, где-то под ребрами, разливалось липкое, теплое чувство, которое она никак не могла идентифицировать — то ли не страх, то ли неуместное предвкушение, то ли странная смесь того и другого, от которой пересыхало в горле и подкашивались ноги.        Интересно, нормальные люди испытывают что-то подобное, когда идут по коридору, который напоминает им о подвале, или это только с ней случилась такая поломка?       — Больно, — пискнула подруга, но не отдернула руку.       — Прости, — Энн разжала пальцы. — Прости, я не… я не хотела.       «Ласточка, ты всегда так говорила. „Не хочу“. А по итогу текла, как крольчиха под самцом».       Она зажмурилась, прогоняя голос. Не помогло. А потому, по пути к себе в комнату она трижды останавливалась оттого что в конце каждого коридора ей мерещилась фигура монстра       — Увидимся на занятиях? — спросила Тара, когда они наконец дошли до двери.       — Конечно, — ответила Энн и поспешно вошла внутрь.       Энн прислонилась спиной к холодной поверхности и медленно сползла на пол.       Одна. Наконец-то одна.       Одна. Он не придет. Сегодня не придет. Может, вообще не придет.       Ты в это веришь?

***

      Перед завтраком Энн рискнула поговорить с Джейком. Сама не знала зачем. Может, чтобы доказать себе, что еще способна на нормальный разговор. А может быть, чтобы проверить — боится ли она его прикосновений так же, как всего остального.       Он ждал ее за дверью ее комнаты. Сонный, взъерошенный, с красными глазами. Когда она подошла, Джейк не улыбнулся и просто осмотрел ее с ног до головы.       — Ты нормально спала? — спросил он первым, по пути в столовую.       — Я не спала, — ответила Энн.       Точно. Не спала, не ела, а еще перестала носить свитера с высоким воротником. Потому что каждый раз, когда ткань касалась шеи, она задыхалась от ощущения, что чьи-то пальцы сжимают горло, и она слышит шепот: «Тише, ласточка, не кричи», хотя вокруг никого не было, и она стояла посреди пустой комнаты.       Между ними повисла тишина.       — Давай поговорим о… — она подняла глаза. Встретилась с его взглядом. И не смогла закончить фразу.       Потому что в его глазах было то, чего она боялась больше всего: жалость. Такая, от которой хотелось выть. Потому что она означала, что он считает ее сломанной. Что он уже похоронил ту Энн, которую знал. И теперь смотрел на нее так же, словно она лежит перед ним в гробу.       — Я просто хотела сказать, что мне нужно время, — выдавила она, отводя взгляд. — Ты сможешь… быть рядом. Как раньше?       «Как раньше».       Магическая фраза, которая ничего не значила. Потому что «раньше» не вернуть.       — Как раньше, — повторил Джейк . — То есть никак?       — Что?       — Ты же помнишь, как было «раньше»? — спросил он. — Мы сидели в столовой, ты ковырялась в тарелке, а я делал вид, что не замечаю. Гуляли по вечерам, ты молчала и я говорил за двоих. Мы целовались… — его голос дрогнул, — …а ты смотрела сквозь меня и сжималась так, будто тебя сейчас стошнит. Ну, а потом ты сбежала.       Энн замерла.       Все это время Джейк чувствовал это?       Память учтиво вытащила воспоминания о их первом поцелуе.       Это случилось на крыше интерната, под звездами. Романтика. Вот только Энн закрыла глаза, попыталась почувствовать хоть что-то: трепет, волнение, бабочек в животе. И не смогла — только чужие губы, руки и тепло.       Тогда она подумала, что просто не способна испытывать нечто подобное.       Теперь она наконец-то признала, что способна. Просто не с Джейком, каким бы хорошим он не был.       А ведь могла понять раньше. Например в тот день, когда стояла в коридоре, смотрела, как Кейд проходит мимо, и сердце вдруг заколотилось так, будто ее сейчас хватит приступ.       Могла?       Вполне. Но решила списать тахикардию на последствия голодовки.       Эгоистка.       — Я не…       Смотря сейчас на Джейка, Энн не нашла нужных слов, потому что знала, что она прав. Она всегда смотрела сквозь него. На кого-то другого.       — Не надо, Энн. Я понимаю.       — Тогда что ты предлагаешь? — спросила Энн. — Чтобы я ушла?       — Я предлагаю, чтобы ты перестала притворяться, — сказал он. — Я дам тебе время, столько, сколько нужно. Но ты должна рассказать мне правду о том, где ты была, — он провел ладонью по лицу, а затем истерически засмеялся. — Я же думал, что тебя убили!       Энн смотрела на него. На его покрасневшие глаза. На обкусанные губы. На то, как он сжимает кулаки, чтобы не расплакаться.       Джейк шагнул к ней. Обнял. Осторожно, почти невесомо, будто боялся сломать.             — Я люблю тебя, Энн. Правда, — он поцеловал ее макушку. — Но я хочу знать правду, потому все, что ты говоришь про побег, это же полная чушь.       Энн замерла.       Его руки были теплыми. Мягкими. Совсем не такими, как те, другие — грубые, впивающиеся в кожу, оставляющие синяки. Она должна была почувствовать облегчение. Должна была расслабиться, выдохнуть, заплакать.       Но по итогу:       Не трогай! Не трогай! Не трогай!       «Я прикончу его на этой самой поляне и оставлю на траве, как рождественскую индейку».       Энн резко отскочила.       — Я... я просто ушла. Правда, Джейк, — она положила ладонь ему на плечо. — Я приду в себя и все наладится, хорошо?       — Хорошо, — тяжело выдохнув, сказал Джейк. — Пойдем завтракать.       «Ты эгоистка».       «Сама не обласкала и другим не дала».       Может, он был прав.

***

      Они зашли в столовую, когда там уже было полно народу. Шум, гам, лязг вилок, запах каши и тостов — обычная утренняя суета, от которой у Энн заложило уши и закружилась голова.       Слишком много звуков и взглядов. Ученики смотрели исподтишка, краем глаза, через плечо. Перешептывались. Отводили взгляды, когда она поворачивала голову и снова смотрели.       Шепот перекатывался от стола к столу. Энн не слышала слов — только шипение, шуршание, шелест чужих голосов, которые обсуждали ее побег, возвращение и ее «психическую неустойчивость».       «Ты рада, что вернулась, ласточка? Или в подвале все таки было лучше?»       Она споткнулась о собственную ногу. И упала бы, если бы Тара не подхватила ее под локоть.       — Энн! — внезапно перед лицом появилась Мили. — Вот так вот. Неужели жизнь за воротами тюрьмы пришлась тебе не по вкусу?       Джейк вышел вперед, отодвигая Мили в сторону.       — Отойди, — сказал он, после чего перевел печальный взгляд на Энн.       Джейку хотелось, чтобы она улыбнулась ему в ответ. Хотя бы немного. Хоть только уголками губ. Он три недели сходил с ума, думая, что она уже мертва и считал, что имеет право на эту чертову благодарную улыбку.       Имеет?       Да!       Вот только Энн смогла лишь опустить взгляд вниз и пройти дальше, отгоняя мысль о том, что Джейк также потребовал от нее рассказа о том, где она была и почему вернулась.        Если бы он только знал, как она кончала на пальцах монстра, думая о другом. Как умоляла его не останавливаться. Как ненавидела себя за каждую предательскую судорогу тела.       Она посмотрела через стол на Джейка. Он отвернулся.       Он не выдержит. Уже не выдерживает и это твоя вина!       Энн опустила взгляд в тарелку, начав рассматривать кашу, которая уже покрылась пленкой.       Раз. Два. Взгляд. Шепот.       Она не выдержала напряжения. Встала из стола и быстро направилась к выходу:        — Я вспомнила, что забыла тетрадь по биологии.       — С тобой сходить? — спросила, уже приставшая Тара.       — Сегодня же нет биологии, — нахмурившись, произнес Билли.       — Энн? — растерянно позвал Джейк.       — Да... но мне нужно... Увидим на занятиях.       Выйдя в коридор и наткнувшись на двигающуюся к выходу толпу учеников, Энн вжалась в стену.       Раз, два, три.       Почему сердце застучало в ушах?       Пять, шесть, семь.       Почему вспотели ладони?       Девять, десять.       Она подняла глаза и увидела его.       Кейд шел навстречу: прямая спина, руки в карманах, взгляд — перед собой, сквозь толпу и сквозь нее.       Не смотрел. Ни разу. Даже краем глаза.       Пять метров. Четыре. Три.       Энн не смогла бы объяснить даже самой себе, почему, увидев Кейда, не развернулась и не побежала в противоположную сторону, как советовал ей внутренний голос, а вместо этого замерла, вжалась в стену и начала считать удары сердца, будто настал ответный момент, хотя никакого момента не было — была только его прямая спина, руки в карманах и запах одеколона.       Два метра. Один.       Он прошел мимо.       Ветерок от его пиджака коснулся ее щеки. Энн вдохнула и закрыла глаза. На секунду. На две.       Когда открыла — его уже не было. Только толпа, шум, и чей-то голос:       — Кейд, — произнесла она одними губами.       Кейд.       Кейд.       Имя ударило под дых, выбило воздух, заставило согнуться пополам       «Ты так часто говорила о важности добровольности ».        «Так признайся. Скажи: «Да, я бы с радостью позволила ему трахнуть меня».       Она не услышала, как Тара окликнула ее. Не почувствовала, как Джейк коснулся плеча.       Она рванула к выходу. Бегом. Не разбирая дороги и не видя лиц.

***

      В столовой Кейд неторопливо сел на свое место.       Никто не заметил, как уголок его губ дрогнул. Никто не увидел, как его пальцы сжали край стола. Никто не слышал, как его дыхание сбилось, когда он прошел мимо.       Кроме него самого.       Естественно.       Ведь он тихий парень. По сути, такие и должны вызывать подозрения. Ведь молчуны вроде него зачастую слишком много знают. Но никто не проверяет тихих парней. Их не замечают годами, а потом вдруг понимают, что тихун сидел напротив и смотрел, как ты ешь, спишь, моешься, трахаешься. Только вот когда понимаешь — уже поздно. Потому что тихий парень к этому моменту знает о тебе все.       Он положил руки на стол, посмотрел в окно, за которым только что скрылась ее фигура.       Все в порядке, Рид? — спросил внутренний голос.       — В полном, — ответил он, поднося стакан к губам. — Абсолютном.       Он пил воду маленькими глотками, чувствуя, как внутри поднимается недовольство.       «Мало. Этого мало. Я хочу слышать, как она шепчет мое имя».       Он зажмурился на секунду. Подавил. Выключил.       Когда открыл глаза, лицо его было спокойным, бесстрастным, чуть скучающим.       — Кейд! — крикнул Маркус, который внезапно оказался рядом. — Не выспался, что ли? Или заболел? — парнишка поставил поднос на стол. — Сейчас какая-то зараза ходит. Я сам почти неделю провел в обнимку с унитазом.       Кейд мысленно чертыхнулся на идиотскую привычку Маркуса появляться именно в тот момент, когда его собственные мысли начинали обретать почти осязаемую форму — будто парнишка обладал сверхъестественным чутьем на чужую уязвимость и каждый раз выбирал для вторжения самую неподходящую секунду. Впрочем, Кейд и сам был таким же, просто с той разницей, что он хотя бы не путал тревогу за другого человека с желанием казаться хорошим.       — Все нормально, — ответил он. — Просто думаю.       — О чем?       Кейд усмехнулся.       — О том, как быстро летит время. Еще вчера было утро, а уже завтра будет вечер.       Маркус ничего не понял, но засмеялся — просто чтобы не молчать.       Кейд с трудом проглотил безвкусный кусок омлета. Жевательная резинка, вареная бумага, органика, лишенная смысла. Он механически пережевывал, чувствуя, как масса сползает по пищеводу, не оставляя после себя ни тепла, ни насыщения.       Все как всегда: еда без вкуса, день без цвета и люди без лиц.       Он уже проваливался в привычную диссоциацию — туда, где реальность становилась зыбкой, а мысли о ней обретали плоть и кровь, — когда металлический лязг вернул его на землю.       Вилка Маркуса упала на тарелку.       — Кейд, я хотел с тобой поговорить… кое о чем.       Кейд поперхнулся. Омлет встал поперек горла. Он закашлялся, прикрывая рот салфеткой, чтобы не привлекать внимания.       Черт.       Хотя…Если не думать о потенциально печальных последствиях Маркусовой проницательности, можно прийти к выводу, что парнишка великолепно разыграл партию — исчез, чтобы Кейд сам себя накрутил, а потом появился с таким видом, будто ничего не случилось. Интересно, он вообще понимает, что своей игрой в кошки-мышки, только подтвердил подозрения?       — Ты догадался, — все еще кашляя, утвердил он. — Так ведь?       Маркус неуверенно кивнул. Голова опустилась, а пальцы вцепились в край стола, побелели на сгибах.       Кейд смотрел на него. И считал.       Раз. Зрачки расширены — страх. Два. Дыхание поверхностное — паника. Три. Плечи сведены внутрь — защитная поза. Четыре. Губы дрожат — хочет что-то сказать, но боится.       Он разложил Маркуса на детали. Увидел все, кроме главного: почему этот перепуганный мальчишка вообще решил заговорить?       — Она была с тобой, — выдохнул Маркус. — Так ведь?       Так.       Кейд бесстрастно смотрел на него целую минуту. Секундомер в голове щелкнул шестьдесят раз. За это время он успел перебрать все возможные варианты:       Вариант А: Убить. Прямо сейчас. В столовой. Ножом, вилкой, голыми руками. Слишком шумно. Слишком много свидетелей. Отклоняется.       Вариант Б: Запугать до полусмерти, чтобы язык прилип к небу. Эффективно, но ненадежно. Страх имеет свойство выветриваться, превращаться в обиду, а затем в желание отомстить.       Вариант В: Привязать к себе. Сделать соучастником. Чтобы его безопасность зависела от твоей. Самый надежный, но самый долгий.       Кейд выбрал вариант В.       Во-первых, потому что Маркус ему нравился. Во-вторых – этого достаточно.       Он вдруг вспомнил, как в прошлом году уже отшил похожего паренька по имени Дэнни, который увязался за ним после того, как Кейд на автомате придержал для него дверь.       Дэнни решил, что это знак. Начал подсаживаться в столовой, ждать после занятий, дарить дурацкие брелки.       Кейд терпел две недели. Наблюдал, изучал — как поведет себя жертва, когда ее не отталкивают сразу. А потом оборвал все одной фразой:       — Ты мне противен. Отвали.       Дэнни плакал в туалете три дня. Кейд слушал всхлипывания через дверь и пытался понять: где проходит грань, после которой человек перестает цепляться за того, кто его отверг?       Маркус был другим. Он цеплялся тихо, почти незаметно. Не лез с подарками, не ловил в коридорах. Просто был рядом. Наверное, именно поэтому Кейд и не заметил, как привык к парню.       — Я не собираюсь вдаваться в подробности, — сказал он, возвращаясь из воспоминаний и отодвигая тарелку. — К тому же, ты и сам знаешь ответ. Вопрос лишь в том, что ты будешь делать со своим знанием.       — Я никому не скажу, — выпалил Маркус. Слишком быстро и громко.       Несколько голов повернулись в их сторону. Кейд мысленно зафиксировал лица — три девочки, один парень, пожилая учительница.       Запомнил.       — Почему?       Маркус замялся. Пальцы затеребили край рубашки. Он знал, что Кейд — странный. Но также и единственный, кто не смеялся над ним. Кто заступался и общался с ним на равных.       — Ты… — начал он и запнулся. Сглотнул. Начал заново: — Ты ведь не плохой человек, Кейд.       Кейд не шелохнулся. Даже бровью не повел.       «Не плохой».       Он вспомнил, как Энн кричала в подвале. Как ее голос срывался на визг, как она молила остановиться, а потом, когда он не останавливался, просто замолкала — и смотрела в потолок пустыми, мертвыми глазами.       «Не плохой».       Он чуть не рассмеялся. Сдержался.       — Ты добрый, — продолжал Маркус, не замечая, как лицо Кейда на секунду окаменело. — Интересный. И если я… если я расскажу, я снова останусь один. Понимаешь?       Кейд понял. И его внутренний хищник довольно потянулся, почуяв слабость.       Он не спасает Энн. Он спасает себя.       — Ставишь собственные интересы выше чужой безопасности? — спросил Кейд.       Маркус побледнел. Кровь отлила от лица так стремительно, что веснушки стали похожи на грязь.       — Ты ведь… — его голос дрогнул, рассыпался, — ты ведь ничего плохого не делал с ней?       А вот и вопрос, который парнишка хотел и боялся задать с самого начала.       Кейд медленно покрутил вилку в пальцах.       — Она любит меня, — сказал он. — Больше тебе ничего знать не нужно.       Правда?       Истина!       Маркус кивнул. Мелко, судорожно, как китайский болванчик.       — Хорошо… — выдохнул он. И поверил. Кейд видел это по тому, как расслабились его плечи. Как разжались пальцы и чуть порозовели щеки.       Глупый мальчишка. Только что подписал себе приговор и даже не понял этого.       Такой уж глупый?       — Как ты догадался? — спросил Кейд. Теперь его голос был почти дружелюбным, ведь он хотел знать ответ. Не потому что боялся — потому что любая утечка информации требовала анализа.       Маркус оживился. Чувствуя, что самое страшное позади, он выпрямился, даже попытался улыбнуться.       — Ну… ты говорил, что твоя девушка была тут раньше. А когда эта… когда Энн вернулась, ты изменился.       — Изменился?       — Ну да. Лыбишься постоянно. Духами начал пользоваться и плюс мы начали видеться реже. Я как не посмотрю, ты всегда идешь следом за ней.       Кейд замер.       «Лыбишься постоянно».       Он не замечал за собой улыбок. Не отслеживал. А значит — не контролировал.       Ошибка. Грубая и непростительная.       Он сделал мысленную пометку: «Следить за мимикой. Исключить любые эмоциональные проявления. Особенно в ее присутствии».       А еще держать дистанцию!       — Понятно, — сказал он вслух. — Спасибо за честность.       Он встал. Подхватил поднос. Маркус поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — будто он только сейчас понял, что разговор закончился, а он так и не получил гарантий.       — Кейд… мы… мы ведь друзья?       Кейд посмотрел на него сверху вниз. Оценил. Взвесил.       — Да, — сказал он. — Разумеется. Ты только держи язык за зубами. Энн не знает, что все это время развлекались со мной.       Маркус кивнул, а Кейд вышел в коридор. Отошел к окну, достал телефон, сделал вид, что проверяет сообщения и уставился на свое отражение, чувствуя, как где-то в затылке пульсирует маленький, но настойчивый молоточек — то ли от недосыпа, то ли от того, что сказал Маркус.       Лыблюсь. Постоянно.       Да уж, раньше Кейд не находил повода для улыбки. Но Энн все сломала.       Сначала он поймал себя на том, что улыбается, когда она входит в класс. Потом — что давит лыбу, когда ласточка блистает умом на занятиях. А затем — просто от мысли, что она существует.       Со временем это начало беспокоить его сильнее, чем голос в голове. Потому что улыбка вышла из-под контроля и могла выдать его с потрохами.       Как сейчас, например.       Он попытался стереть улыбку. Не получилось. Она въелась в мышцы, как привычка.       Нужно работать над этим.       Он убрал телефон, поправил воротник и направился к выходу.

***

      Машина Уолша стояла на парковке местного пятизвездочного отеля уже больше часа. Двигатель заглушен, стекла запотели от дыхания. Детектив сидел, положив руки на руль, и смотрел на пустое место перед собой.       Перед глазами стояла Энн.       Уолш видел многое за двадцать пять лет. Изнасилованных девушек, которые не могли смотреть мужчинам в глаза. Избитых жен, которые оправдывали мужей до последнего. Трупы, которые находили в лесу через месяц после того, как их переставали искать.       Но эта девочка… что-то в ней было не так.       Ты не сможешь ей помочь, Гленн. Ты даже не знаешь, с чего начать.       Стук в стекло заставил его вздрогнуть.       Мистер Рид стоял у водительской двери, засунув руки в карманы пальто.       — Детектив, — кивнул Рид. — Можно?       Уолш молча кивнул. Рид обошел машину, открыл пассажирскую дверь и сел рядом.       — Холодно сегодня. К зиме идет.       — Да, — ответил Уолш. — Холодно.       Еще одна пауза. Рид повернул голову. Посмотрел на Уолша.       — Как у нас дела? — спросил Эммет. — Девчонка подтвердила версию о побеге?       Уолш сжал челюсть.       — Ее пытали, мистер Рид.       — Детектив, — Рид повернул голову. — Когда пытают — отрубают пальцы, вырывают зубы или прижигают кожу окурками. А у мисс Шоу, насколько мне известно, все конечности и зубы на месте. Синяки? Гематомы? Ссадины? Ну, подумаешь упала.       — Это не от падений.       — А от чего?       Уолш молчал.       — Я не хочу вам вредить, детектив, — продолжил Рид. — Просто напоминаю: у нас есть версия, которую подтверждает сама девчонка. И если вы начнете копать в другую сторону — вам придется объяснять начальству, чем вы занимались до этого. Скажите, Гленн, вы готовы к такому разговору?       Детектив отрицательно покачал головой.       — Я так и думал, — Рид откинулся на сиденье. — Но я вижу, вы чем-то встревожены. Давайте, выкладывайте. Я не кусаюсь.       Уолш посмотрел на него, затем вновь пред собой и, протяжно выдохнув, начал:       — Когда я только выпустился из академии, — начал он, — меня отправили работать в окружную тюрьму. Сначала я работал в крыле А. Там сидели за ограбления или наркотики. Обычные люди, которые просто хотели заработать. Многие — чтобы помочь семьям. Мой начальник не разделял моего мнения. Сказал, что я слишком мягкотелый и перевел меня в крыло Б, когда узнал, что я сдружился с одним заключенным       Мистер Рид достал из кармана пачку сигарет и, открыв окно, закурил.       — В крыле Б, — продолжил Уолш, голос стал тише, — отбывали наказание за особо тяжкие. Там было полно больных ублюдков. Но хуже всех — Теодор Фишер.       — Это тот, который работал в детском приюте?       Уолш кивнул.       — Он избежал смертной казни, потому что сдал не одного урода на суде. Хотя сам делал такое, о чем даже говорить страшно. Я видел фотографии детей, которых он… — Уолш замолчал, сглотнул. — В общем, никто не хотел оказаться с ним в одной камере. Даже отпетые убийцы его боялись.       — Но кто-то оказался, — тихо сказал Рид.       — Да. Новенький. Парнишка, только восемнадцать стукнуло. Якобы убил родителей, хотя, по мне, дело было шито белыми нитками.       — И что было дальше?       Уолш закрыл глаза.       — Я хотел. Я… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Я сказал, что поговорю с руководством. Но я тянул. Боялся, что начальник снова отчитает меня, мол какого черта меня беспокоит судьба преступника.       Рид сделал затяжку, и выпустил дым в окно.       — После первой же ночи парень начал умолять меня перевести его. Он был… сломан. Я сказал ему — потерпи, я все улажу.       — Фишер убил его?       — Если бы. На следующий день я увидел парня в больничном крыле. С отрезанными гениталиями и кишкой наружу. — Уолш провел ладонью по лицу, стирая несуществующий пот. — Он повесился, как только его выписали. Но я никогда не забуду, как он смотрел на меня в лазарете. Точно так же, как эта девчонка.       В машине повисла тишина.       Рид медленно выдохнул.       — Это очень грустная история, Уолш, — сказал он. — Но неужели вы хотите сказать, что в интернате, который я спонсирую, есть подобный ублюдок? Или, может, вы намекаете на кого-то хорошо мне знакомого?       Уолш промолчал.       — Скажите, детектив, как давно вы ведете это дело?       Эммет Рид давно усвоил простую истину: люди, которые громче всех кричат о справедливости, обычно просто не могут позволить себе ее купить, и Уолш, с его дрожащими губами и влажными глазами, был идеальным подтверждением этого правила. Ведь если бы у детектива было достаточно денег, чтобы отправить дочь не в частную школу, а в швейцарский пансион, и достаточно власти, чтобы игнорировать приказы начальства, он бы сейчас не сидел в запотевшей машине и не рассказывал грустные истории о маньяках, а пил виски в каком-нибудь баре и делал вид, что его вообще нет в этом городе. Вопрос был лишь в том, осознает ли Уолш эту простую математику или продолжит тешить себя иллюзией, что он «хороший полицейский», который просто попал в сложную ситуацию.       — Три недели.       — И за три недели вы не нашли ни одной зацепки, которая вела бы к «опасному человеку в интернате». Ни одной улики, свидетеля или подозреваемого. Только взгляд девочки, которая сама говорит, что сбежала. Амбициозно.       — Вы же сами знаете, что я...       Рид кивнул.       — Ваше начальство знает, что вы копаете под репутацию учебного заведения, которое держится на спонсорских взносах влиятельных людей?       Уолш сжал челюсть.       — Мое начальство знает, что я делаю свою работу.       — Да? — повторил Рид. — Что ж, давайте я лучше покажу им, что такое «своя работа» в исполнении детектива Гленна Уолша.       Рид достал телефон, нажал несколько кнопок и протянул детективу.       На экране появилось видео: парковка у ресторана. Уолш берет из рук Рида конверт. Крупным планом — его лицо: улыбающееся, кивающее, благодарное. Видео без звука, но все понятно без слов.       Уолш побледнел.       — Откуда… — начал он.       — У меня много знакомых, детектив. — Рид забрал телефон, убрал в карман. — Это не угроза, Гленн. Это напоминание: мы оба не без греха. Разница в том, что мои грехи, точно также как и проступки моего сына оплачены. Ваши — нет.       Рид выбросил сигарету и закрыл окно.       — Ваша дочь учится в частной школе, не так ли? Дорогое удовольствие. Было бы жаль, если бы что-то случилось. — Уолш резко повернул голову, но Рид поднял ладонь, останавливая его. — Не с ней, нет. С вами. Если вы сядете лет на двадцать за взяточничество, кто поведет ее на выпускной? Кто заплатит за учебу?       — Я… я, — Уолш замотал головой. — Я понял вас, мистер Рид. Но что, если ее мать..       — Не переживайте о Лизе. У меня как раз с ней встреча в этом отеле, — Рид открыл дверь. Вышел. Наклонился к окну. — Вы хороший детектив, Уолш. Не позволяйте профессиональной деформации испортить вам жизнь. — Он улыбнулся. — Всего хорошего.       Мистер Рид ушел. А Гленн Уолш так и остался в неведении: Эммет знал, что парня, которого изуродовал Фишер, звали Алекс. И что он был сыном конкурента — на тот момент начальника мистера Рида.       У Уолша не было ни одного шанса добиться перевода парня. Ведь начальник тюрьмы плясал под дудку его босса..       

***

      Спустя пару часов мистер Рид уже лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел на потолок отельного номера. Лиза сидела в кресле у окна, держа в руках бокал шампанского, и смотрела на него — на расслабленное тело, на тени, которые играли на мышцах груди, на темные волосы, разметавшиеся по подушке.       — Ты сегодня была хороша, — сказал он, не поворачивая головы.       — Я всегда хороша, — улыбнувшись, ответила Лиза.       Он повернул голову. Кивнул в знак согласия.       — Иди сюда.       Лиза не двинулась. Сделала глоток шампанского, давая ему понять, что она не собачка, чтобы подбегать по первому свистку.       — Я тут хорошо сижу.       — А я тут хорошо лежу, — парировал он. — Но мне скучно.       — Для разнообразия, давай поговорим, прежде чем начать развлекаться.       Он хмыкнул, приподнялся на локте.       — Как твоя дочь?       Вопрос застал врасплох. Лиза замерла с бокалом у губ.       — Все так же, — сказала она. — Игнорирует меня.       — Ты звонишь ей?       — Каждый день.       — И что она?       — Молчит, сбрасывает или говорит «я занята» и вешает трубку. — Лиза поставила бокал на подлокотник. — Я не понимаю, чего она хочет. Я же… я же просто хочу помочь.       — Или контролировать?       Лиза напряглась.       — Что ты хочешь сказать?       — Только то, что ты не даешь ей дышать, Лиз. Она взрослая девочка, со своей головой на плечах.       — Она только выглядит взрослой, — тихо сказала Лиза. — Внутри она все еще ребенок.       — И останется им, если ты не позволишь ей совершать ошибки, чтобы учиться на них.       Лиза покачала головой.       — Ты просто не видел, в каком состоянии она вернулась. Я даже попросила провести повторный тест на наркотики.       Мистер Рид рассмеялся.       — Наркотики? Серьезно?       — Что смешного, Эммет? Я не знаю, где и с кем она была.       — Но чем больше ты давишь, тем дольше она будет молчать.       Лиза сжала губы. Он видел, как она борется с собой — хочет возразить, но не может. Потому что он прав.       — Ты должна дать ей время, — продолжил он, садясь на кровати.— Девочка хочет показать тебе, что она уже не маленькая . И если ты будешь дышать ей в затылок — она вновь побежит.       Помолчав около минуты, Лиза встала, подошла к кровати, села на край.              — Ты так говоришь, будто знаешь, что это такое, — сказала она. — Растить ребенка. Бояться за него. Сходить с ума, когда он пропадает.       — Я знаю, что такое бояться за своего ребенка, — тихо ответил Рид. — У меня есть сын.       — Который даже не знает, как с тобой заговорить.       — Он отлично начинает беседу, когда ему что-то нужно, — поправил он.       Лиза повернулась к нему. Посмотрела в глаза.       — Ты когда-нибудь жалел, что оставил его в интернате?       Он помолчал. Задумался.       Старший Рид не мог сказать наверняка, гордится ли он сыном или испытывает за него стыд, но точно знал, что, когда Кейд в пять лет разобрал на части раздавленную грузовиком собаку, чтобы посмотреть, как у нее внутри все устроено, Рид испытал не ужас, а странное, почти неуместное удовлетворение — будто увидел в ребенке отражение собственной натуры, только без масок и социальных фильтров.       — Я жалею о многих вещах, но не об этом.       — Почему?       — Потому что там он стал тем, кем должен был стать. Сильным. Независимым. Умеющим постоять за себя. — Он провел пальцем по ее руке, от запястья к локтю. — Ты хочешь, чтобы твоя дочь стала такой же?       — Я хочу, чтобы она была счастлива. Все остальное — вторично.       Он взял ее за подбородок, повернул к себе.       — А что на счет тебя? Твой муж не дает тебе счастья.       — Эммет…       — Он не удовлетворяет тебя. Не интересуется твоей дочерью. Не замечает, что ты уходишь по вечерам.       — Прекрати, — прошептала она.       — Зачем? — он наклонился ближе. — Я говорю правду. Ты сама это знаешь.       — Он не так плох, — сказала Лиза, отводя взгляд. — Он даже предложил найти человека, который будет присматривать за Энн. Чтобы она не вытворила снова нечто подобное.       — Человека, — усмехнулся Рид. — Милая, он не хочет сам вникать, и просто откупается от тебя и твоей дочери, считая вас неспособными решить вопрос самостоятельно.       — Ты не знаешь его.       — Я не осуждаю, дорогая, — сказал он. — Просто констатирую факт. Ты заслуживаешь большего.       — Чего именно? — спросила она тихо.       — Времени. Внимания. Заботы.       — И ты предлагаешь себя?       — Частично, — мистер Рид покрутил кольца на безымянном пальце. — И если ты так переживаешь дочь, я попрошу сына присматривать за ней в интернате. Он надежный парень. Тихий. Внимательный. Никто не заметит.       — Правда?       — Да. — Он пожал плечами. — Какой-никакой, но присмотр.       Лиза кивнула, и мистер Рид улыбнулся.       Он прекрасно понимал, что эта женщина хотела внимания, хорошего секса и денег — именно в этом порядке. Он давал ей все, кроме внимания, потому что оно требовало времени, которого Лиза, по его мнению, не стоила.       Она была красивой, да. Опытной, да. Но внутри — пустой. Как его жена. Как его мать. Как все женщины, которые попадались ему на пути после матери Кейда.       Ни одна женщина после Карен не хотела его самого. Потому что его самого уже не существовало. Рид давно превратился в функцию — человека, который решает проблемы. И Лиза видела в нем именно это: решение проблемы ее одиночества, неудовлетворенности и скуки.       Что ж… Мистера Рида это не обижало.       — А теперь…       Он встал. Потянулся, хрустнул шеей. Подошел к окну, раздвинул шторы. За окном горел город — сотни огней, тысячи окон, миллионы людей, которые не знали, что происходит в этом номере.       — А теперь что? — спросила Лиза.       Он не обернулся.       — Отблагодари папочку за хороший совет, — сказал он. — Стоя на коленях.       Лиза медленно встала. Подошла к нему. Встала за спиной, положила ладони на мужские плечи. Провела пальцами по лопатки, бокам, и остановилась на поясе.       — Спасибо, папочка.       Она прижалась губами к его шее — сзади, у самого основания, где волосы переходят в кожу. Затем провела языком вверх, к мочке уха, слегка прикусила ее.       Обойдя его, она опустилась на колени. Провела ладонями по его бедрам, сжала, разжала. Подняла голову, посмотрела на него снизу вверх и приступила к работе.

***

      Вечером того же дня Энн пришла в библиотеку, потому что не знала, куда еще идти. Комната давила — стены сжимались, как только она закрывала дверь. Коридоры душили — длинные, прямые, без углов, где можно спрятаться. Столовую она не выносила.       Она взяла книгу с ближайшей полки. Не глядя. Просто чтобы занять руки. И пошла к своему столу, за которым просидела сотни часов до того, как все рухнуло.       Не дошла. Замерла в трех шагах, ведь он сидел там.       Кейд Рид.       За ее столом.       Кейд почувствовал ее за четыре шага до того, как она остановилась, но даже не поднял головы.       Не сейчас. Рано.       Он читал. Книга была скучной — какая-то методичка по статистике, которую он взял, потому что обложка напоминала ему цвет ее глаз.       Пальцы перевернули страницу. Медленно, спокойно, как будто его сердце не колотилось где-то в горле, требуя, чтобы он поднял голову, посмотрел на нее, встал, подошел, взял за руку, увел в темноту между стеллажами и…       Терпи.       Ты же умеешь ждать.       Разумеется! Годами ждал.       Пока Кейд спорил сам с собой, Энн продолжала смотреть на него.       На его волосы — темные, чуть вьющиеся на затылке, там, где они касались воротника. На широкие плечи. На шрамы на щеках.       Целовала бы его в эти шрамы. Провела бы языком, почувствовала бы…       Мысль пришла сама собой. Энн зажмурилась, пытаясь ее вытолкнуть. Не помогло. Она уже была там, в ее голове, пустила корни, как сорняк, который не вывести.       Энн закрыла глаза и вдруг почувствовала его руки на своей шее — не Кейда, нет, Кейд сидел через два стола в библиотеке и даже не смотрел в ее сторону, — а того, другого, чье лицо она так и не увидела, чье имя не знала, чей голос звучал в голове каждую ночь. И самое страшное было даже не в том, что тело помнило каждое прикосновение монстра, а в том, что когда она смотрела на Кейда — внутренности сжимались точно так же , как в подвале.       Боже, неужели она настолько сломалась, что даже страх и желание перепутала?       Что? Желание?       Не смей.       Не здесь.       Не сейчас.       Он не тот, кого ты…       — Не тот, кого я что?       Она не поняла, сказала это вслух или нет. Губы шевельнулись, но звука не было. Только шепот, который никто не услышал.       Не тот, кого ты любишь. Ты придумала того Кейда, а этот... не тот, кто…       «Тот, кто никогда не полюбит тебя, наплевав на все твое уродство, ласточка!»       — Заткнись, — прошептала она снова.       Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. В груди теснило, воздуха не хватало, хотя вокруг была тишина и пустота.       Не дыши, не двигайся, не смотри на него!        «Или смотри, но так, чтобы он не заметил».       Он не заметит. Он всегда не замечал.       «Ты всегда хотела, чтобы заметил. А заметил только я».       Если задуматься и не обращать внимание на печальное последствие возвращения в виде трясущихся рук и желания вжаться в стену при виде любого коридора, то Энн должна была признать: она сама выбрала этот путь, когда решила молчать обо всем произошедшем.       Господи, до чего же удобно быть жертвой — можно не отвечать за свои решения, можно плакать и говорить «меня заставили», можно смотреть на Тару и Джейка и думать, что они ничего не понимают, но правда-то в том, что она сама не хотела понимать, что происходит, потому что правда была слишком страшной: в какой-то извращенной системе измерения ей нравилось быть нужной хоть кому-то, даже монстру.       Кейд поднял голову, посмотрел на нее.       Секунду. Две. Три.       Он кивнул. Коротко. Едва заметно. И снова уткнулся в книгу.       Энн не знала, с каким трудом Кейд заставил себя не смотреть, мысленно приказывая самому себе        Терпи.       Ещё немного.       Пусть привыкнет.       Пусть сама захочет подойти.       А если не захочет?       Захочет.       Она уже хочет.       Он перевернул еще одну страницу. Не прочитал ни слова. Глаза скользили по строкам, но мозг фиксировал только ее: температуру воздуха, влажность, расстояние до ее запястья, которое он мог бы накрыть ладонью, сделав пару шагов.       Один шаг. Всего один.       Не сейчас.       Энн села за соседний стол, открыла книжку, начала пытаться читать, но подобно объекту своего вожделения не смогла сосредоточиться.       Почему внутри все дрожит?       «Потому что ты хочешь, чтобы он не просто посмотрел, но и пощупал, как я».       — Нет, — прошептала она.       «Да. Хочешь. Так же, как хотела в подвале, когда я входил в тебя, а ты закрывала глаза и представляла, что это он. Что это Кейд. Что это не я, а…       — Я сказала, заткнись!       Слова вырвались громче, чем она планировала. Эхо ударилось о стеллажи, рассыпалось, затихло.       Кейд поднял голову.       Посмотрел на нее. Теперь дольше и внимательнее.       — Ты мне? — приподняв правую бровь, спросил он.       Энн открыла рот. Закрыла. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.       — Нет, — выдавила она. — Я… нет. Извини.       Он кивнул и снова уткнулся в книгу.       Энн встала, развернулась и почти побежала к другому столу — в дальнем конце комнаты, у окна. Села. Положила книгу, открыла, но не читала. Смотрела в окно на черные деревья, на свое отражение в стекле.       Ты трусиха. Всегда была ею. Не могла подойти к нему раньше. Не можешь сейчас.       — Тут ты прав, — прошептала она в стекло.       Отражение не ответило, зато память снова сдала свое дело.       Энн вспомнила: примерно за год до подвала она сидела в библиотеке на своем месте. Кейд зашел, взял книгу с полки, сел через два стола от нее. Она смотрела на его профиль, на то, как он перелистывает страницы, и думала: «Подойти или нет?»       Не подошла. Испугалась. А потом три дня прокручивала в голове альтернативную реальность: как встает, подходит, говорит: «Привет, что читаешь?»       Сейчас она снова в библиотеке. Он снова через пару столов. И она снова не может подойти. Только тогда ее останавливал страх отказа. Теперь — страх за его жизнь.       Ирония заключалась в том, что Энн не знала главного: тогда и сейчас Кейд чувствовал ее спиной. То, как она села, как положила книгу. Но год назад он вряд ли придал этому значение. А теперь...       В голове Рида вспыхнул фейерверк радости:       Она не ушла. Она осталась. Выбрала стол подальше — но осталась.       Он улыбнулся.       Маленький шаг, ласточка. Совсем маленький. Но ты сделала его сама.       Он перевернул страницу. На этот раз прочитал. Методичка по статистике оказалась не такой скучной, когда она сидит через пару столов.       Признаться честно, ему тоже хотелось, чтобы она подошла, а лучше— чтобы упала перед ним на колени прямо посреди библиотеки и сказала: «Сделай это снова. Пожалуйста. Потому что без тебя я ничего не чувствую».       Вновь потеряв смысл написанного, Кейд задумался о том, сколько еще таких библиотечных вечеров ей понадобится, чтобы набраться смелости или окончательно сойти с ума?       Энн слышала шелест страниц, тиканье часов и свое дыхание, которое никак не могло стать ровным.       Она сидела, сжимая книгу в руках, и смотрела в окно. Внезапно отражение расплылось и вместо ее лица появился мешок. Энн вздрогнула.       Ты никогда не оставишь меня, да?       «Никогда, ласточка. Я всегда буду здесь. В твоей голове».       Она прикрыла глаза.       — Я схожу с ума, — прошептала она.