Тень Ласточки

      Энн замерла. Сердце, только начавшее успокаиваться после тахикардии, вновь сорвалось на хаотичный ритм. Дыхание перехватило, ведь она не хотела спрашивать.       Пожалуйста, нет.       Этот вопрос существовал внутри нее уже не одну неделю — навязчивый, въедливый, медленно разъедающий сознание изнутри.       Энн старательно не позволяла ему обрести форму. Отгоняла, подменяла другими мыслями, убеждала себя в том, что некоторые вещи не должны быть произнесены вслух, потому что после этого они перестают быть подозрениями и превращаются в реальность, способную окончательно разрушить остатки психики.       Пока вопрос оставался непроизнесенным, существовала возможность продолжать самообман. Удерживать эти образы раздельно, не позволяя им сплестись.       Но стоило задать его вслух — и все рухнет.       Энн почувствовала, как под кожей опять начинает разливаться холод. Пальцы дрогнули. Горло болезненно сжалось.       Желая вновь спрятаться от очевидного, она задала вопрос, ответ на который и так был ясен.       Трусливо.       Жалко.       Она снова попыталась свернуть в сторону.       — Это ты убил Нико?       Энн стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Монстр нависал над ней, положил ладони ей на бедра, с силой сжал пальцы, а затем тихо рассмеялся. Этого хватило, чтобы по позвоночнику побежали мурашки: в его смехе не было ни капли раскаяния — будто смерть и убийство для него были обыденностью, а не моральной катастрофой.       — Вот что тебя беспокоит?       Он сделал короткую паузу, и Энн почувствовала, как сердце болезненно бьется о ребра. Она заранее понимала, что вот-вот прозвучит то, после чего реальность окончательно утратит возможность быть «неправильно понятой».       — Да, детка, — спокойно продолжил он. — Я избавился от ублюдка, который доставал тебя не один год.       Энн сжала кулаки, впившись ногтями в ладони, но боль не принесла ни облегчения, ни ясности. Внутри поднималась тошнота от того, как легко он это сказал. Как будто чихнул.       — Ты… — голос сорвался. — Ты даже не сожалеешь.       — О чем? — он наклонил голову. — О том, что избавил тебя от него?       — Ты избавил себя от свидетеля. Я тут вообще ни при чем.       Он приблизился, и Энн задержала дыхание — мышцы спины напряглись, когда его дыхание коснулось щеки.       — Ты всегда при чем, ласточка.       Она пыталась уцепиться за что-то, чувствуя, как мир вокруг снова рушится. Сознание лихорадочно искало опору — хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не провалиться в эту новую, еще более чудовищную реальность.       — Зачем?..       — Считаешь, он не заслужил смерти? — тихо спросил ублюдок. — Малышка, да он же заглядывался на детей и вообще был еще тем говнюком.       Каждое слово падало на душу камнем.       — Он знал про нашу с тобой тайну. Долгое время играл на моей стороне, соблюдал правила, считай помогал… — короткая пауза. — А потом стал бесполезен.       Про нас.       Господи.       Как же чудовищно это звучало. Будто между ними действительно существовало что-то помимо страха, насилия и психического искажения.       Не существовало же?       Да... Энн могла сколько угодно повторять, что между ними нет ничего, кроме насилия, страха, принуждения и травматического разрушения, но язык монстра уже сделал свое дело — подменил одиночное «я» на липкое, отвратительное «мы», и теперь она с ужасом понимала, что самое страшное в этом слове заключалось не в его лжи, а в том, насколько быстро психика нашла ему место внутри себя.       — Это парная игра, ласточка, — продолжил он. — Третьи люди не выходят из нее живыми.       Ее сознание разрывалось между ужасом, отвращением и мучительной потребностью услышать, что все это — ложь. Что он никого не убивал и просто играет с ее головой, как делал уже сотни раз.       Слезы продолжали течь по щекам. Капли срывались с подбородка, падали на грудь. Все тело казалось болезненно тяжелым, словно чувство вины пронизывало не только разум, но и мышцы с костями.       Последняя попытка удержать происходящее в рамках нормальной логики рассыпалась в прах. Ведь, если быть до конца откровенным, то Энн перестала воспринимать себя полноценным человеком — превратилась в эпицентр, вокруг которого чужие жизни почему-то начинали гнить., ломаться, принимать уродливые формы. Сначала подвал, потом Нико. Теперь Кейд. И хуже всего было то, насколько глубоко травма успела впечатать в нее убеждение, будто любое чужое разрушение рядом с ней закономерно.       Даже сейчас психика продолжала искать причинно-следственную связь, в центре которой неизменно находилась она сама. Будто именно ее неспособность умереть в заточении сделала все произошедшее возможным.       Рациональная часть сознания понимала, насколько это чудовищно искаженная логика. Но вот только травма редко подчиняется рациональности.       — Ты чудовище, — прошептала она.       Монстр даже не дрогнул. Она ожидала сопротивления, хотя бы какой-нибудь попытки исказить услышанное, перевести разговор в привычную плоскость психологической игры, где любое зло сопровождается оправданием — оправдание сохраняет иллюзию человеческой логики. Но он согласился слишком легко, будто речь шла не о похищении, убийстве и неделях психического насилия, а о чем-то давно решенном и потому не нуждающемся в эмоциях.       — Да, — согласился он. — Я чудовище, убийца, похититель, насильник и манипулятор. — Взяв ее за подбородок, он надавил, возвращая ее взгляд к себе. — Я сделал с тобой все, что только можно сделать с человеком, — продолжил он тише. — И даже больше.       Ткань мешка мягко коснулась ее лба.       — Но знаешь, в чем прелесть? Это не уменьшает того, что ты ко мне чувствуешь.       Энн нахмурилась.       — Я ничего к тебе не чувствую! — почти выкрикнула она, ударив кулаками по его груди.       Удар вышел жалким. Костяшки болезненно заныли от столкновения с его телом, но сам монстр даже не пошатнулся. Только опустил голову чуть ниже, с интересом наблюдая за вспышкой ее сопротивления.       В ту же секунду Энн с ужасом поняла, что кричала это не ему, а себе. С такой отчаянной внутренней необходимостью, словно от этой фразы зависела способность сохранить остатки прежней личности.       — Правда? — спросил он с почти детской наивностью в голосе. — Совсем-совсем ничего? Значит, ты лезла в штаны своему мучителю исключительно потому, что хотела, чтобы тебя трахнули? Или, может быть, когда засовывала свой язык в мой рот, это была форма ненависти?       Энн хотела сказать «да». Выкрикнуть это слово ему в лицо, плюнуть, оттолкнуть, сделать хоть что-то, что докажет — ему, себе, этому чертовому мешку — что она не сломалась.       Но губы не слушались. Между его вопросом и ее попыткой ответить память подбросила образ: она доводит себя до исступления, в фантазиях заменяя чистый образ Кейда мешком на голове.       — Я…       Нет, нет-нет!       Рассудок судорожно пытался выстроить защиту. Вытолкнуть его фразы наружу, превратить происходящее в очередную манипуляцию, в психологическую пытку, во что угодно — лишь бы не признавать, насколько точно ублюдок бьет в самые уязвимые места.       Он же не торопил, позволяя ей самой сделать нужные выводы. Ждал. Но так и не дождался — ласточка вновь упрямо замотала головой.       — Не-е-т, — протянул он. — Ты любишь меня, Энн. Монстра и убийцу. Человека, который делал тебе больно… — он наклонился ближе, и ткань мешка коснулась ее кожи. — И будет делать это снова и снова, пока ты не перестанешь врать самой себе.       — Замолчи…       Внутри Энн разрасталась удушливая паника. Ей нестерпимо хотелось содрать с кожи каждое его прикосновение. Перестать помнить собственную реакцию на него и вернуться в ту версию себя, которая еще умела ненавидеть монстра без примесей.       Но этой версии больше не существовало.       — Нет, — прошептала она.       Монстр медленно пожал плечами, и Энн почти физически ощутила его улыбку под тканью мешка.       — Можешь отрицать это сколько угодно, говорить, что ненавидишь и презираешь, но мы оба знаем — если я уйду, ты снова будешь ждать моего возвращения.       Энн дернулась, впилась пальцами в его плечи, пытаясь оттолкнуть, сломала ноготь, но так и не смогла изменить положение.       — Потому что без меня тебя нет, — он перехватил ее правую руку, сжал кисть, большим пальцем надавив на вены. — Только пустота. Серая, незаметная девочка, на которую никто никогда не обращает внимания.       Эти слова не должны были причинить такую боль — ведь их сказал монстр, человек, чья правда сомнительна сама по себе. Но именно поэтому они ударили так точно: он не придумал эту пустоту, не создал ее с нуля, а всего лишь нашел уже существующую трещину и с омерзительной аккуратностью раздвинул края раны, заставляя Энн смотреть туда, куда она годами боялась заглядывать.       — Ты путаешь любовь с привыканием, ублюдок, — Энн криво усмехнулась.       — Какая разница? — он пожал плечами. — Главное, что без меня тебя ломает.       Она боднула его лбом в переносицу. Монстр охнул, отшатнулся на секунду, и Энн попыталась выскользнуть вбок. Почти вышло — он поймал ее за талию и притянул обратно.       Энн зашипела, хотела возразить, но память предала быстрее: школьные коридоры, опущенный взгляд и вечное ощущение призрачности. Будто она существовала где-то на периферии чужой жизни, не оставляя после себя ничего значимого.       А потом появился он.       Монстр, который превратил ее в центр собственного мира.       Омерзительней всего было то, что в какой-то степени она смогла превратить происходящее в извращенное ощущение значимости. В чувство собственной нужности.       Будто патологическая фиксация монстра на ней медленно заполняла эмоциональную пустоту, в которой Энн существовала годами. И теперь сознание с ужасом понимало: травма успела врасти в самоощущение настолько глубоко, что мысль о его исчезновении начинала ассоциироваться не только со свободой, но и с возвращением к прежней прозрачности.       — Только я вижу тебя настоящую, — закончил он почти шепотом.       — И кто же я для тебя? — вдруг спросила Энн.       Она не ожидала этого вопроса. Он — тоже.       — Что?       — Ты требуешь правды, хочешь, чтобы я призналась, кто ты. Но кто я для тебя? — она подняла глаза, посмотрев в прорези мешка, и в ее голосе впервые за весь разговор прозвучало нечто, похожее на вызов. — Вещь? Игрушка? Или...       Он не дал ей договорить.       — Ты — причина, по которой я дышу, — прошептал он. — Сладкая причина моего безумия.       Энн стояла неподвижно, чувствуя, как внутри поднималась тошнота — такая, как если бы она пыталась вытолкнуть признание наружу.       Монстр же снова перешел в наступление. Положив ладони ей на бедра, он раздвинул их чуть шире. Энн напряглась всем телом, когда его пальцы скользнули по внутренней стороне бедер, остановившись у края белья.       Живот болезненно свело, дыхание сорвалось, а в груди прокатилась паническая волна жара — настолько противоречивая и унизительная, что Энн захотелось умолять ублюдка убить ее.       Беги.       Нет.       Замри.       Оттолкни его.       Не двигайся.       Монстр.       Кейд.       — А теперь… — тихо произнес он возле ее уха. — Давай вытащим правду на свет, вместе с твоим удовольствием.       Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедер. Не успела Энн понять, что происходит, как его руки нырнули под ее ягодицы и приподняли ее. Она вскрикнула и вцепилась в его плечи. Пройдя в центр комнаты, он усадил ее на край письменного стола, к себе лицом. Деревянная поверхность оказалась холодной, почти ледяной. Одной рукой он задрал подол платья, оголяя бедра, а другой приподнял сначала одну ее ногу, потом вторую, снимая трусики, и отбросил их в сторону. Она осталась открытой, беззащитной, прижатой к столу.       — Ты так и не ответила на мой вопрос, — горячее дыхание обожгло ее кожу.       — Какой вопрос?       — Скучала ли ты по мне, ласточка?       Энн знала, что должна сказать «нет». Выкрикнуть это слово ему в лицо, плюнуть, оттолкнуть, вести себя как жертва.       — Не скучала.       Он хмыкнул, а затем, не церемонясь, добрался пальцами до промежности. Энн почувствовала, как он провел по ней кончиками пальцев — сначала указательным, потом средним, — наблюдая за ее реакцией. Тело отозвалось мгновенно: бедра дрогнули, мышцы влагалища сократились, дыхание сбилось. Она услышала тихий, влажный звук, когда его пальцы скользнули меж больших половых губ.       — Твоя киска говорит обратное.       — Не надо, — прошептала она.       — Не надо чего? — его палец замер у самого входа, не проникая внутрь, просто давя на край. — Не надо трогать? Или не разговаривать с тобой?       Надавив сильнее, он проник внутрь. Всего на полсантиметра. Энн выгнулась, вцепившись в край стола.       — Какая ты узкая, — сказал он. — Даже после всего, что было, ты сжимаешься, как в первый раз.       Одной рукой он расстегнул ширинку, освобождая член. Энн почувствовала, как горячая головка коснулась ее бедра, и зажмурилась.       — Я заявлю в полицию, — прошептала она, пытаясь вернуть контроль.       — Думаешь, меня все еще это беспокоит?       — Конченый психопат... Я презираю тебя, — выпалила она, задыхаясь. — Если тебе так нравится мучить кого-то...       — Найти кого-нибудь другого? — его взгляд скользнул по ее шее. — Ты хочешь, чтобы я стал одержим кем-то другим?       — Да!       — Эгоистка, — спокойно ответил он. — Эгоистка и лгунья.       — Прекрати!       — Зачем ты сопротивляешься? Неужели Рид — единственный, кого ты хочешь?       Энн замерла. Слова застряли в горле. А потом, словно прорвав плотину, вырвались наружу:       — Да! — почти выкрикнула она. — Да! Я хочу только его и больше никого!       Он ввел второй палец, растягивая стенки влагалища. Тесно, но влаги было столько, что пальцы скользили легко, издавая тихие, влажные звуки, которые разносились по комнате, смешиваясь с ее прерывистым дыханием.       — Ласточка, — вымолвил он почти жалобно, с придыханием, и открыл рот в исступленном «о», когда почувствовал, насколько она горячая и мокрая внутри.       Его пальцы задвигались быстрее. Энн с трудом держалась на столе, когда судорога, охватившая все тело, выгнула ее дугой. Она раздвинула ноги шире, закатив глаза и прикусив нижнюю губу.       Это был он. Тот, кого она боялась и кого она ждала. Она попыталась расслабить плечи, вцепившись кулачками в его толстовку.       Уперевшись лбом в ее переносицу, он тыльной стороной ладони надавил на ее лобок. Энн вскрикнула. Невообразимый бунт всех органов чувств сочетался с жаром внизу живота, который нарастал с каждой минутой.       Она ослабила кулаки, заскользила руками по его груди и когда внизу снова возникло трение, а ее ладони нащупали оголенную кожу чуть ниже горла, Энн неосознанно прошептала:       — Сними мешок...       Его пальцы замерли, а затем медленно вывел их, заставив ее жалобно хныкнуть.       — Только после того, как ты произнесешь, кто под ним находится.       — Пошел ты...       — Злюка.       Интонация его голоса свела с ума — совместила оттенки мучительного наслаждения и сладостной истомы. Именно так в ее снах говорил тот, чье имя она шептала, сжимая простыню между бедер.       Воспоминания уничтожили тормоза. Энн забыла, где она и с кем. Теперь в мире существовали только двое — она и человек, чье лицо она так хотела увидеть. Она не заметила, как ее пальцы сжались на его запястьях, притягивая ближе, и лишь сделала прерывистый выдох. Он поймал его ртом и, повинуясь ее призыву, вновь опустил руку ей между ног.       — Почему ты всегда так холодно на меня смотришь?       Энн ожидала логичного «сейчас это не важно». Но монстр медленно выдохнул и уткнулся лбом в ее переносицу.       — Разве?       Он резко стащил платье с ее плеч, стянул до талии, обнажая грудь, а затем и ниже — по бедрам, пока ткань не упала на пол. Энн осталась в одних чулках. Контраст — кружево на ногах и полная беззащитность тела — заставил ее кожу покрыться мурашками.       Она скользнула рукой вниз, обхватила его член, сжала его в тугое кольцо и резко дернула вниз, заставляя монстра болезненно зашипеть.       Отстранившись, он резко схватил ее за бедра и перевернул, разворачивая к себе спиной, так что ее живот и грудь впечатались в столешницу. Ее ноги коснулись пола, бедра инстинктивно раздвинулись шире — она почувствовала, как его бедра прижались к ее ногам сзади, как член скользнул по ее ягодицам, оставляя влажный след.       — Ласточка, — почти жалобно выдохнул он. — Я имею тебя мысленно каждый раз, когда вижу.       Она хотела сказать что-то колкое, но он резко дернул ее за волосы, запрокидывая голову. Воздух перехватило. Энн вцепилась в его руку, пытаясь ослабить хватку. Он наклонился и прошептал в самое ухо:       — Не перебивай.       — Романтично, — выплюнула Энн, хотя внутри дрожало. — Трахаешь меня в голове, пока я украдкой смотрю на другого. Какая же ты жалкая тварь.       Он хмыкнул так самодовольно, что захотелось ударить.       — Нет, ласточка. Это ты моя жалкая развратная тварь.       Одним резким движением он стянул с себя толстовку и бросил на пол. Энн вцепилась пальцами в край стола, чувствуя, как его руки легли на ее талию, сжали, приподняли ее бедра, заставляя прогнуться сильнее.       Он наклонился и поцеловал ее между лопаток. Губы скользили по позвоночнику, спускаясь ниже, к пояснице, а руки тем временем раздвигали ее бедра шире.       — Но…       Он прижался лбом к ее макушке.       — Но… Ты никогда этого не замечала.       Свободной рукой он вцепился в ее бедро, приподнимая его выше, чтобы открыть доступ, и быстро избавившись от ботинок и штанов, рыком вошел в нее, заставляя Энн почувствовать каждый миллиметр. Она вскрикнула, лбом ударившись о столешницу, пальцы скрежетнули по дереву.       Монстр сжал пальцы на ее бедрах, стал двигаться плавно, хотя стол под ними все равно скрипел, врезаясь в стену. Энн выставила вперед руки для опоры и равновесия. Чувства и сознание отключились. Она с остервенением закрыла душу на замок, сосредоточившись на похоти. Ушла в себя, следя за изменениями в ощущениях. Духота и нехватка воздуха мешали видеть. Перед глазами возникли картинки из снов, где она представляла его — того, кто сейчас был внутри нее.       Он навалился так, что его лобок начал колотить ее ягодицы. Энн почувствовала, как его пальцы скользнули по ее спине. Снизу вверх. От копчика, вдоль позвоночника к шее. Она выгнулась дугой, когда его палец дошел до шейных позвонков — и слегка надвил. И вскрикнула от того, как давление отозвалось где-то внизу живота, заставив мышцы влагалища непроизвольно сократиться. Вторая рука скользнула по ее бедру, сжала, пальцы впились в кожу у самой ягодицы, фиксируя ее на месте.       — Пожалуйста, — прошептала она, но он и не собирался останавливаться.       Прозвучал протяжный стон, когда он сорвался на скорость. Толчки стали жестче, глубже. Она вскрикивала при каждом его движении от того, что внутри все горело, хлюпало и чавкало. Его пальцы на ее шее сжались сильнее, дыхание перехватило, воздух застрял в горле, а он все продолжал — быстро, безжалостно, заставляя ее тело тереться о стол.       Сознание разрывалось между желанием, чтобы он остановился, и страхом, что именно это и сделает. Ногти царапали по столешнице, ломаясь. Слезы текли по щекам, капали на дерево. Она вновь плакала от того, что не могла отличить боль от удовольствия.       Точно, боль. Где она? Почему ее нет?       Потому что разум удобно заменил образ монстра на Кейда?       Кейд. Кейд. Кейд.       — Кейд!       Монстр чертыхнулся, и Энн почувствовала, как напряжение прокатилось по его телу. Он понял, что она не с ним. Что ее сознание снова ускользнуло в безопасные фантазии, где он был слеплен из ее ожиданий и надежд.       Отстранившись, он обхватил ее за талию, рывком поднял на весу и перевернул на спину. Стол жалобно скрипнул, когда ее лопатки впечатались в дерево. Теперь она лежала лицом к нему, разведенная, открытая, беззащитная, с влажными от слез щеками.       Ублюдок кончиками пальцев обвел контур ее сосков. Энн прикусила губу, чувствуя, как они затвердевают, наливаются тяжестью и посылают импульсы по всему телу.       — Я, ласточка, — неестественно мягко сказал он. — Не твой фантазийный Рид.       Энн расслабила руки, положив их вдоль тела. Она смотрела в потолок, в пустоту, а затем почувствовала, как он начал медленно сползать вниз.       Его губы коснулись ее ключицы, спустились по ложбинке между грудями, дошли до солнечного сплетения. Она замерла, когда он добрался до живота, прижался лицом к ее коже и, опалив горячим дыханием кожу, провел языком от пупка вниз, к лобку.       На рефлексе она втянула живот внутрь, замерзла, не ожидая того, что он будет делать это так — медленно, почти благоговейно, будто она была чем-то священным, а не просто телом, которое он брал, когда хотел.       Монстр повторил движение. Язык скользнул по ее животу снизу вверх, оставляя влажный, горячий след. Энн всхлипнула, когда он добрался до пупка и задержался там, обводя его кончиком языка.       Поднявшись выше, он оставил короткий поцелуй на ее щеке, затем выпрямился и, подхватив руками ее под колени, развел ей ноги шире.       — Ты знаешь, кто я, — прошептал он.       Энн сжала губы. Сознание лихорадочно возводило барьеры, прятало правду глубоко, туда, где ее нельзя было найти.       — Да, — проскулила она.       — Кто же?       — Моя самая больная фантазия.       Слезы текли по ее щекам, стекая по скулам и падая в ушные раковины. Теперь она уже не знала, плачет от страха, стыда или от того, что знает: он не уйдет сегодня без ответа.       — Ты всегда представляла... — на мгновение он замялся, но Энн даже не заметила этого. — Рида?       Монстр сделал глубокое поступательное движение, вырывая из ее горла очередной стон.       — Когда я трахаю тебя, — продолжил он, — ты всегда подставляешь его лицо?       Энн сжала губы.       — Что?       — Чей член сейчас внутри тебя? Мой? Или его?       — Какая разница? — сглотнув, спросила она. — Ты получаешь то, за чем пришел. Разве этого недостаточно?       Он начал двигаться быстрее.       — Нет.       Она не успела возразить. С новым движением член выскользнул, головка прошлась между складок и снова толкнулась внутрь. Энн дернулась, в очередной раз ударившись затылком о столешницу. Сознание на мгновение помутилось — и в этом ускользающем просвете между ударом и тишиной что-то мелькнуло.       Неужели человек столь прекрасный снаружи может иметь такую черную душу?       Она не поняла, откуда пришли эти слова. Не успела испугаться и додумать, ведь следующий толчок стер все, оставив только влажный жар и его дыхание у шеи. Мысль провалилась, не закрепившись, вытесненная тем, что происходило здесь и сейчас.       Главная ошибка Энн всегда заключалась в детской убежденности, будто настоящая опасность обязана иметь внешние маркеры, которые можно распознать заранее — в глазах, мимике, манере говорить. Но жизнь оказалась устроена иначе. Почти все вокруг были испорчены в той или иной степени. Разница существовала лишь в масштабе внутренней деформации и в способности маскировать ее под нормальность. Кейд не был исключением. Просто оказался умнее большинства. Терпеливее. Его желания не сводились к банальному насилию ради самоутверждения — это было бы слишком примитивно и мелко для того, кто превратил чужую психику в объект почти религиозной одержимости.       Он подогнул колени и изменил угол, входя теперь не так глубоко, но задевая что-то внутри, от чего у Энн перехватило дыхание.       — Почему, — его голос сочился насмешкой. — Энн, почему ты представляешь его, когда я трахаю тебя? Почему ты закрываешь глаза и видишь его лицо?       — Потому что в жизни он не смотрит...       Его долгий, протяжный выдох опалил ее шею, а движения потеряли размеренный ритм. Энн напрягла бедра, выгибаясь дугой от скольжения члена по особо чувствительным зонам.       — Почему еще?       — Потому я ненормальная, сломанная, грязная, оскверненная и униженная. Потому что единственный, кому я нужна, — это ублюдок, который делает мне больно. Потому что я достойна только такого, как ты.       Он наклонился, лизнув ее плечо. Энн вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину.       — Все именно так, детка, — прохрипел он, вставляя до упора и на конце аккуратно двигая бедрами по кругу. — Расскажи, как ты его хотела.       Ее тело отреагировало рефлекторным сжатием. Стенки влагалища создали всасывающий эффект. Он издал долгий, прерывистый стон и запрокинул голову.       — Я… Я ложилась в кровать и закрывала глаза, — голос Энн срывался от шепота до крика, она с трудом подбирала слова, а трение ускорилось, дразня сексуальные рефлексы звонкими шлепками тел. — Представляла его руки, голос, как он входит в меня.       Он провел пальцем по ее клитору, мимолетно задев его.       — И что дальше?       — Дальше… — Энн замотала головой, жар в гениталиях стал нестерпимым, ягодицы соскальзывали с края стола из-за обилия смазки, стекающей по бедрам. — Дальше я кончала. Но в последний момент его лицо исчезало, оставался только голос. Твой голос.       По щекам Энн текли слезы — впервые не от боли. Она словно провалилась в другую реальность, превратившись в одну сплошную точку, которая разбрасывала по телу волны неимоверного жара. Каждый нерв откликался на ласку.       Он закружил пальцами по клитору, вдалбливая ее в исступление, и спросил:       — Сколько раз?       — Десятки, — выдохнула она. — Сотни. Я не могу без этого уснуть.       Энн вытянула руки, схватилась за край стола, подтянулась, приближая его к себе, и истомно выдохнула.       — Хочешь, чтобы он сделал с тобой то, что делаю я? — спросил он.       — Да, — прошептала она.       — А меня? — его голос дрогнул. — Ты хоть раз хотела меня по-настоящему?       Схватив ее за волосы на затылке, он придвинул Энн к себе, усиливая толчки.       Энн открыла глаза. В темноте она не видела его лица — только мешок. В этот момент — когда внутри пульсировала боль, а на языке вертелась тысяча ответов — она выбрала самый правдивый.       — Я хотела, чтобы он был тобой, — прошептала она. — Я хотела Кейда с мешком на голове. Потому что только такой ублюдок, как ты, способен хотеть такую, как я.       Выдохнула и вдруг рванулась, пытаясь выскользнуть из-под него. Ударила ногой, попала по голени. Он охнул, но не отпустил. Перехватил ее за талию, прижал обратно к столу, навис сверху.       — Не смей убегать после таких слов. Лучше повтори, — его голос сел, превратился в хрип.       — Что?       — Ещё раз. Скажи это еще раз.       Энн смотрела в прорези мешка и не узнавала этот взгляд. Он был не ее — монстра. Не Кейда из библиотеки. Кого-то третьего, кого она не знала, кто существовал только в этом промежутке времени.       — Я хотела, чтобы он был тобой, — прошептала она. — Я хотела Кейда с мешком на голове.       Он выдохнул, вжался в нее, и Энн поняла: она только что подарила ему то, что он хотел больше всего на свете.       Искренность.       — Ты даже не знаешь, что сейчас сказала. Но я запомню это на всю жизнь, ласточка.       Он выпустил ее волосы из пальцев, уперся ладонями в столешницу по обе стороны от ее плеч и толкнулся — один раз, но так, что у Энн перехватило дыхание. Она вцепилась в него, ногти впились в спину, и когда его тело пронзила волна оргазма, притянула ближе, вжимаясь в него так, будто хотела стать частью его.       Слыша ее сдавленный стон, монстр не сдержался. Его тело пробила судорога — от позвоночника до кончиков пальцев. Энн чувствовала, как пульсация разливается внутри, наполняя ее, а горячая влага стекает по бедрам. Она не могла двинуться — мышцы свело, дыхание застряло в горле, а он все еще был в ней, медленно теряя твердость, но не выходя.       Когда он навалился на нее всем телом, Энн почувствовала, как его сердце колотится в унисон с ее. Оргазм прошел, но напряжение не отпускало, пульсировало где-то глубоко, не давая расслабиться. Ее пересохшие губы расслабились, прошептав в его плечо что-то бессвязное, неразборчивое:       — Я тебя не заслуживаю...       Энн выскользнула из-под него, сползла со стола и, шатаясь, отошла к стене.       Он мысленно хмыкнул, а затем тихо рассмеялся.       — Уверена в правильности формулировки?       — Ты... — Энн вздрогнула, а затем с грохотом упала на пол, разбив колени. — Ты...       — Я, — спокойно ответил он, поправляя мешок на голове. — Весь твой, без остатка.       Не может быть.       Монстр. Не Кейд.